Читать книгу: «Поборник стихов»

Строка: Джордж Байрон – Воспоминание

 
Конец! Всё было только сном.
Улыбка тлеющим теплом
Осядет одиноким льдом, —
На коже жутким пеплом.

И я проснулся в страхе сна —
От стона стен бегут слова.
Что комой шепчет комната?
Что я забыл забыть себя?

Снова?

Но это снова сон ниспал.
Я спал на берегу у скал:
Во власти водных грез витал;
Что в одиночестве искал?

Хотел ли снова, как вода,
Давиться болью, пылью дна?
Лежать, забыться без следа?
Стенать в глазах осадком сна?

Как всегда?

Винил я, как всегда, себя.
Слезой воспоминания,
Надеждой осознания
Без веры наделил слова.

И как всегда песок поднял,
Но пальцы вечный лед встречал:
Я одиночеством объял
Бессонный вольный океан.
 

Кто меня знает?

 
Ты меня не знаешь —
Я остаток грома?
Сталкер?
Stuck in this room.

Брызги красным на стенах —
Частый гость
Частных нагромождений
В поисках травм.

Кисть в руках иная —
Я по памяти стираю
С белого узор,
Не меняя ничего,
Начинаю заново.

Знает кто немой вопрос?

Линии как лилии на гербе,
Но я не щит в твоей руке.
Никогда не был, нет.
Знаю, формы есть иные?..

Не знакомы костной муке;
Растолкает тело стресс,
Позвоночник – в порошок,
В прах сотрется мозг,
Раны небезмеренных работ,
Каторги саморазвития,
Белой стали
Кожу без синтетика;
И сотрет прохлада
Жизни память.

Смерти нет в стенах несчастых.
 

Ксенон

 
Они зовут меня… Зачем?
Я слышу только шепот.
Неразличим за речью
Их коннотаций окрик.

Про благородство что-то?
И нечто про инертность?
Возможно осознать,
Как то кипит внутри?

Как на погосте, город пуст;
Я под неоном одинок.
Я сожалею светлый брат,
Как заковали в кольца – труб.

Ты не умрешь?

Тебя питает красным гнев?
То, что я чувствую в себе?
Но разве я не выгорел?
Инертность впредь ярлык немой?

Свободы ведать не способен
Безволия утробный бой.
Безумие ли шепчет зовом?..
Свело от стонов без воды?

Я нереакционный,
Без рекреации молекул,
Бат не «Криэйшен» слышу —
Я рода имени чужой.
 

Я так мечтал, Девятый,

 
Тебе вложить искру,
Но, неприкаянный,
Я разбудил грозу.

О если б сердце бы твое
Наполнил мир негой!
Но не хотел я лицезреть,
Как шепот увядает твой.

Я убоялся праха на глазах —
Их затворил, чтоб больше не мечтать
Ни окантованным фракталом,
Ни всполохом забытого нутра.

Не покалечь себя.
Жаль —
Всё, что я мог сказать?
Поодаль —
Искажение тебя.

Минуя томных небо мук, —
Ты улыбаешься наивно,
Но нет!..
Они в блаженстве не поймут.

Я в тёмном чреве грома
Пою литанию,
Я воззову к любовному,
Но некому мечтать.
 

Строка: Рабиндранат Тагор – Что-то от легких касаний

 
Ворон кричит: «Невермор»

Что-то от легких касаний, что-то от смутных слов
Смоет контрастность мечтаний – смыт одинокий вой.
Век он оставит скитаний, вечную боль трудов.
Провод он сдержит когтями, тихо крича тоской.
Что-то от нежных рыданий, что-то от редких снов.
Смыт силуэт ожиданий – смоет сердца волной.
Сам он достиг пониманий, кости познав миров.
Век он проводит глазами, смоет вину слезой.
 

Строка: Франческо Петрарка – О вашей красоте в стихах молчу – Сонет 20

 
О вашей красоте в стихах молчу,
О линии, украсивши мечту,
Вы красным уподобились клейму.
О чувства, что судьбой владеть смогу;
О трепет, бой свободой по ребру, —
Вы подарили песню правды сну.
О вены, что вдохнули веру льду;
О звёзды; плачут ночью на снегу, —
Вы холодом любви низвергли тьму.

Об одинокой тесноте в углу,
Об онемевшей ясности во рту
Забыть когда-то вряд ли я смогу.

О красоте скитаний слёз молчу.
 

Строка: Константин Бальмонт – Ангелы опальные

 
Манифест метамодернизма

Ангелы опальные,
Новые, незваные,
Мыслями оставлены,
Сброшены с небес.
Странники бесцельные,
Слабые, но верные,
Сверятся с сакральными
Винами чудес.

Демоны прескверные,
Дикие, бесчестные,
Памятью насытные,
Сколами души.
Вестники сомненные,
Шепчущее, тленные,
Спрячут сокровенные
Путникам следы.

Ангелы забытые,
Мертвые, тоскливые,
Раю недозвольные,
Сели посидеть.
Ночи первозванные,
Силы долгожданные, —
Стали те готовые
Звёзды лицезреть.

Тени мирозданные
Скованы, столь важные;
Манит замечтательных
Золотом Стрелец.
Заповеди старые,
Воздухом восстанные, —
Более не сдержаны
Волею сердец.

Снятся безграничные
Грезы символичные;
Ангелы стремительны:
Лишь за сим живут.
Ангелы бессмертные,
Ангелы бессметные,
Следущим заветные
Искру воздадут.
 

Строка: Эдгар Аллан По – Eldorado

 
В нежном свете
Рыцарь едет
Между пиков гор в долине.
Весть о граде,
Древнем злате,
Пробудила дона в Лиме.

Инки верят:
Инка прячет
Злато в Эльдорадо;
Знай твердят – восток,
Дону невдомек:
Знать как могут, если тайна?

Но он скачет,
Очи прячет;
Солнце светит позади.
Видит склон святой,
Вытер пот рукой:
Солнце помнит Бенедикта.

Скалы скрыли
Пруд могилы;
Рыцарь сник из-за сенота.
Слово ордена —
Крик до зори дня;
Душит дух грехом гаррота.

Солнце скрылось —
Не решилась
Распря. На доспехе блики —
Песнь о граде,
Древнем злате.
В сумерках не слышны крики.

Воды мутят,
Виды манят:
Рыцарь сделал шаг вперёд.
Рады храмы,
Рады рыбы:
Дон наполнит верою сенот.
 

Банкуется на улице Омат.

 
На улице без никого услышат,
Как капли вздохом сядут стали.
От дождевого смыва деньги сдержат?

А может воздух легких тяжел?
А может он кому-то нужен?

Но воздух пропитал табак,
И реплицирует меж улиц смог,
И лужи не очистит ни лишайник:
Весь город пропитал порок.

Что порождает запах?
Так что ж развеет прах?

На улице стоит Омат
И смотрит бесконечно
На одинокий банкомат;
В кармане карта жаждет денег.
Стоит под тенью, задыхаясь:
Плечная грудь отяжалела.

Не трогают Омата в Городе,
Единственного в роде.
Не держит денег власть никто?
Или сидят без легких дома?

И возгорается Омат
Желанием во что бы то ни стало
За сколько денег бы продать
То, что его весь рост отягощало.

Спускается под землю,
Куда всегда тянуло.

Посиживает в будке без зеркал
Торговец так, будто вовне.
Он пепел прежде прахом наполнял
На подоконной полке.

Омат вручил торговцу легкие,
Пороком почерневшие —
Торговец подсчитал копейки,
Что с горечью врученные.

«Откуда деньги?» – думает Омат.
– Так мало? – вопросил Омат.

– Испорчены ведь смогом!
– Но не вдыхал порок!
– Вдыхает каждый смог.
– Их разве изменил порок?
– Ты здесь. А там теперь они.
– А как известно, там порок:
– Там властвует ведь смог.

Плывет теперь Омат, чтоб снять
Копейки в банкомате;
Но полнит улицы утрат
Лишайный слезопад.

И сердце у Омата
Наполнится утратой,
Когда смертельная рука
Коснется банкомата:

Ведь неработой наполняет
Холодно-стальный смог,
И не банкуется Омат,
Как никогда не мог.
 

Строка: Райнер Мария Рильке – Я так один

 
Я так один. Никто не понимает,
Боль в темноте расползается.
Закрыта дверь, и убывает
Он: ночью сон забывается.

Образы нежные рук вкушать;
Сияют зовы страхом, – предан.
Утро, нет снов; им нельзя узнать,
Как полностью забыт, – утерян.

И я один лежу и вижу свет,
Найду, – за одеялом темный след,
Мягкий сон как зов: за лаской я,
Преданный, – зла нет хозяина.
 

Строка: Анна Ахматова – Мне голос был

 
Мне голос был. Он звал утешно,
Он звал по имени Врага,
Струился сном, пером безбрежно, —
Сей голос лился из пруда.

Из черных вод мутили крики,
Как мутят виды гнойника.
Средь мрачных тин кричали лики, —
Без мутных глаз и без лица.

Они манили ватным соком,
Мариновалися в соку,
Безумном соке без заботы, —
Манили сладостью во рту.

Мне бы, как им, бы скрыть улыбку,
Забыть бы скрытые слова,
Сокрыть от сотканных молитву, —
Слова бесславного конца.

Но голос был без капли смысла:
Я не могу не слышать тьмы,
Я каплю тьмы разбавлю тризной, —
Не слышу криков без души.
 

Сереет небесный

 
Ворон на проводе
И плачет свод сферы.
Когтем одиноко
Размоется ветром.
Держится за день слёз.
Невзрачный мир днём нем,
Смыт, испорчен смыслом.
Одинокий данник
Смерти. Изменится.
 

Строка: Джордж Байрон – She Walks In Beauty like the night (да, бьюти нет тути)

 
Она ступает, словно ночь,
Сметая бесов скорби прочь.
Ее очей таинственная соль
Посеет на рассвете боль:
Исчезнет, не простясь с тобой,
Свет солнца заберёт с собой;
Поскольку тени тем сильней,
Чем сладче сонный треск углей;

Она не вспомнит ваш атолл
Среди бескрайних вод души,
Но сложит стих, сложив на стол,
О всём, что вы бы сберегли,

Лишь если б не встречались там,
Где в ночь стекает лунный блеск.
 

Тебе мы вновь подносим кровь,

 
О низший из слабейших лис!
Тебе поём тираду горем,
О бледный плод людских врагов!

Ты снизошел в своей гордыне,
Небесным гласом поступясь;
Для нас, ослепших смертных рас,
Ты стал спасителем от глаз.

Тебе принадлежит вся страсть,
О дивный мир гранита мглы!
Тебе судить доверим смысл,
О сир-стервятник без души!

Ты станешь нашим усмиреньем,
Повесив виноватых на крестах;
Для нас усладой и тоской
Ты замираешь на устах.
 

И вновь ты устремился в кабинет,

 
Забыв в растерянности кофе.
И снова ты зарисовал стилет —
Не тот, что был, – не будет шлака боле.

И в пятый раз заметки прошерстя,
Ты улыбнулся по неволе:
Тебя запомнят как творца,
Что усомнился в Божьей доле.

Сей действенный кинжал раскрыл бы мрак,
Сокрывший от невежд свободу;
С ним в длани ты бы воссиял в сто крат,
Срезая гниль и вознося работу!

И вот последний штрих окончен;
Твоим щекам не вспомнить даже шёлка:
Ты был без мер сосредоточен
И в апогее зарыдал столь горько,

Что слёзы, хладом окропя металл,
Извергли отраженье под собою,
И то, что ты безумно презирал,
Взирало, ухмыляясь над судьбою:

Ты не способен созидать без снов,
Которых был лишен надгробным пленом.
Ты в жалкой стае тех лжецов,
Чьи черепа лежат апофеозом.
 

«Прохлада ночи гладит кожу…»

 
Ложь не спасет от боли,
Кровь наливает отпечатки,
Кровь остужает бронь,
Взгляд осуждает.

Себя?

Снег засыпает уличный фонарь.
Он засыпает под хруст кровли,
Что осыпается под тяжестью.
Что тяготит покров?

Не кровь, что растекается?

Гул замедляется —
Город растворяется.
Лишь темный переулок жив:
Нить веры не дает уйти.
Насколько тонким может быть
Всхлип одиночества,
Что сбросит маску праздности?

Лунное одеяло укрывает
Снежный день сновидца,
Тот день, когда очей свет озарил
Туманный мир.
 

Запах хвои впился горечью в глаза:

 
Бойся мрака, что несет гроза.
Небо жадно осквернил мазут,
Волки наши кости стаею сгрызут,
Тех, кто слепо ринулся к преграде древ,
Укротив в утробе ненавистный гнев.

Молний блеск оставит шрамы на губах,
Исказив оскалом память на руках.
Ночью пламя вырежет природу судеб
На задворках разума безвольным людям:
Сгнить в воронках уготовано за нас,
Взрашивая кровью безрассудный глас.
 

Поиграй со мной!

Я просыпаюсь от странного запаха. Воспоминания о чём-то первозданном поманили с кровати.

Комната непривычна. Темнота поймала огни, что раньше провожали меня во сны, что раньше теплотой напоминали позабыть, как был один.

Сейчас ничто не освещает мне пути, кроме фонаря на Его мордочке; раньше Он никогда не играл с огнями за окном. Он сидит у тепла.

Почему напоминает об одиночестве?

Я боюсь быть один, ты ведь знаешь?

Не понимаю твой запах.

Подхожу ко стулу, где раньше игрушка зазывала танцем ветра, завывавшего за окном в холода. Это был хвост на самом деле. Едва знакомый. Он подвешивает, чтобы мне не было одиноко, когда Он пропадает, сидя на стуле.

Но где же Его хвост теперь?

Я одинок, когда ты пропадаешь, ты знаешь?

Мой глаз вернул тусклый свет с Его мордочки. И я вижу, больше не боюсь, сейчас Он сияет, как никогда, – вижу, Он хочет играть. Но странная игра.

Зачем ты обмотал хвост вокруг шеи?

Я прыгаю на стул, на голову, на плечо.

Вгрызаюсь в хвост.

Он зашевелился, но не от дыхания: ветер взвыл за окном.

Почему так холодно у тепла?

Страшно, но Он рядом – всё будет хорошо.

Хвост тугой.

Я кусаю кожу.

Но почему Он не играет?

Тебе скучно?

Ты не слышишь?

Кричу: «Я люблю тебя, поиграй со мной!»

– Ах… Я так не думаю, саншайн.

Он встретил ладонью мраморную жилу балкона и отвел вечный взгляд на утренний город. Его грудь наполнялась лучами солнца; локоны лениво обнимали губы.

– Но если мы умрем завтра? Мы же… просто люди, – я сказал это, боясь заглянуть в глаза звезды, и добавил: Ну… некоторые из нас.

Нежная легкость тела не изменила ему. Наоборот, плечи, лелеющие белоснежный шелк, почему-то расслабились – ткань смялась, и он выдохнул.

Я почувствовал рассветную прохладу только сейчас, когда золотое облако засверкало перед его улыбкой.

Почему он улыбается, словно освободился от чего-то?

Он рад, что мы боимся?

Я не видел за горизонтом того, что мог бы…

– Не бойся, – он сказал и повернулся, разжигая мою грудь; воздух мерцал от жара. – Жизнь нельзя распробовать во дворце; ты видишь только отражение мрамора.

Видишь? – он указал обожженным пальцем на солнце; я не знал, что должен.

– Свет.

– Я хочу быть лучом, хочу защищать.

– Могу.

– Если ты согласен защищать меня.

– Ты нужен мне.

– Нужен нам всем.

Он улыбнулся вновь. Или же его губы бессмертно лучезарны?

Я нерешительно покашлял: марево осушило горло. Но его слова…

Туман рыдает вместе с ним.

Могу ли напиться росой под светом солнца?