Читать книгу: «Ночное Солнце. Пробуждение»
Пролог
Из личного архива профессора О.А. Козенского.
Фрагмент рукописи «Эра Света: реконструкция утраченных хроник».
За окном падал снег.
Крупные, тяжёлые хлопья бесшумно ложились на подоконник, на ветви старых лип в академическом парке, на каменные дорожки, уходящие в предрассветную мглу. Зима в этом году выдалась ранняя. Будто сама природа решила укрыть мир плотным белым саваном — спрятать, заморозить, выиграть время.
Я стоял у окна и смотрел, как снег заметает следы.
В кабинете было тихо. Только старые напольные часы мерно отсчитывали секунды, превращая их в минуты, часы, годы. Стены, уставленные фолиантами, хранили знания, которые предпочли бы остаться забытыми. Письменный стол, заваленный свитками и распечатками, напоминал поле боя — здесь теория сражалась с фактами, и чаще всего побеждали последние.
Настольная лампа горела ровным, жёлтым светом, выхватывая из полумрака манускрипт.
Он был стар — настолько, что его язык давно перестал быть языком и стал шифром. Большинство современных исследователей читали его в переводах. Я — нет. Я выучил наречие, чтобы слышать первоисточник без посредников.
Рядом с ним лежала моя тетрадь. Чёрная, в кожаном переплёте, исписанная мелким, убористым почерком. Диаграммы. Схемы. Символы, значение которых я расшифровывал годами.
Двадцать лет.
Я собирал это знание по крупицам: в закрытых архивах Верховного Совета; в пыльных хранилищах Академии, где столетиями копились забытые знания; в устных свидетельствах тех, кто помнил достаточно, чтобы бояться.
Я собирал, записывал, анализировал.
Эту легенду знает каждый страж. Её рассказывают на первом курсе, её цитируют в учебниках, её символы высечены на стенах Цитадели. Как напоминание.
О чём?
О том, каким был наш мир до Распада. До того, как реальность раскололась на Явь, Правь и Навь. До Смутного времени. До всего, что мы теперь называем «порядком вещей».
Легенда о Раяне и Л'Аярде. О начале конца.
Я знал её наизусть. Каждое слово, каждую паузу, каждый намёк. Но только сейчас, спустя два десятилетия, кажется, начинал понимать, что на самом деле спрятано между строк.
Я подошёл к столу, надел очки и склонился над пожелтевшим пергаментом.
«Эра Света».
Удобное название. Красивое. Оно успокаивает, создаёт ощущение утраченного рая, к которому мы должны стремиться. Но что на самом деле за ним стоит?
Человек дуален по своей природе. Он привык делить всё на добро и зло, на свет и тьму, на своих и чужих. Эта бинарность — его проклятие и его опора. Ему нужны чёткие ориентиры, чтобы не заблудиться в собственной душе.
Но Эра Света — это не про дуальность. Это про целое.
Свет, о котором идёт речь в древних текстах, — это не «добро». Это поток. Дыхание мира. То, что пронизывало всё сущее, объединяя тонкой, невидимой связью. Он не выбирал, не судил, не делил. Он просто был.
Первородные существа, рождённые от этого дыхания — Фениксы и Драконы — не были богами в том смысле, который мы вкладываем в это слово сегодня. Они были проявлениями. Функциями единого целого.
Фениксы излучали свет. Они были его источником, его живым воплощением, его даром миру.
Драконы Юга отражали свет — как отражается солнце в глади горного озера, умножая его красоту и наполняя им пространство вокруг.
А Драконы Севера пропускали свет сквозь себя. Не задерживая, не искажая. Как тонкий, прозрачный лёд пропускает луч солнца, оставаясь холодным и чистым.
Три функции. Одно равновесие.
Так было пока однажды... функция не столкнулась с чувством.
Я провёл пальцем по истёртому пергаменту, там, где чернила почти стёрлись, но угадывался рисунок — рассечённое солнце.
Символ, который исчезает из поздних хроник.
Символ, который кто-то очень старательно вычёркивал.
История, которую знают все, проста: Великий Дракон Севера полюбил дочь Светлейшего Феникса. Она отказала ему, увидев в пророчестве гибель мира. Он не смирился, пошёл войной, и в финале, ослеплённый яростью, лишил её крыльев.
И мир раскололся.
Но я смотрел на манускрипт и видел другое.
Раскол произошёл не тогда, когда поднялись армии. И не тогда, когда клинок коснулся крыльев.
Раскол произошёл в момент выбора.
Она, рождённая излучать, сосредоточила дар в одной точке.
Он, чья природа — пропускать, пожелал удержать.
Свет перестал течь.
А когда поток запирают в сосуде, он не становится сильнее. Он застаивается. Мутнеет. Гниёт. Меняет природу.
Навь — это болото. Бездонное. Жаждущее. Поглощающее. Но это не отсутствие света. Света в ней больше, чем где бы то ни было. Только он мёртвый, лишённый движения.
Я закрыл тетрадь. Кожаный переплёт мягко хлопнул, поднимая облачко пыли в свете лампы.
Если Навь — это свет, лишённый движения,
Можно ли обратить этот процесс вспять?
Я посмотрел на свои записи, на символы, которые вырисовывал сотни раз, на диаграммы, пытающиеся уловить природу того, что не имеет формы.
Можно.
Вопрос только в цене.
За окном снег продолжал падать.
Следы исчезали.
Но некоторые процессы уже запущены, и остановить их невозможно.
Круг однажды замкнётся.
И тогда выбор снова будет сделан.
Я выключил лампу.
В темноте кабинет казался меньше. Тише. Почти безопасным.
Почти.
1 Глава. Конец пути — начало пути.
Трибуны «Сириус Арены» гудели. Не просто гудели — вибрировали, дышали, жили в такт тысячам сердец, замерших в ожидании. Воздух здесь был особенным: тяжёлым от запаха магнезии, пота, духов, адреналина и той особенной, пьянящей смеси надежды и страха, которую называют предвкушением победы. Я знала этот воздух. Я дышала им с шести лет.
Олимпиада по спортивной гимнастике стартовала вчера. Наша команда, хозяйка Игр, с блеском прошла отборочный этап. Но это была лишь разминка. Настоящее сражение начиналось сегодня.
Я стояла у края ковра и чувствовала, как под тонкой тканью купальника пульсирует каждая мышца. Ладони были сухими — слишком сухими. Кровь стучала в висках. Свет прожекторов жёг кожу, как июльское солнце.
На центральном ковре выступала Мэй Лин. Четыре года назад она обошла меня на три десятых балла.
Тогда мне было шестнадцать. Самая юная участница в истории Игр. Серебро в шестнадцать — это триумф, говорили мне. Это начало великой карьеры. А я смотрела на золото в руках Мэй Лин и чувствовала, как внутри закипает что-то тяжёлое, твёрдое, невыносимое. Не зависть. Голод.
С тех пор прошло четыре года. Четыре года адских ежедневных тренировок, когда тело кричит от боли, а ты заставляешь его замолчать и работать дальше. Четыре года падений, синяков, растянутых связок, сбитых в кровь ладоней. Четыре года я шла к этому моменту.
И вот я здесь.
Я смотрела, как Мэй Лин движется по ковру. Каждое её движение было выверенным, точным, отточенным до миллиметра. Она была хороша. По-настоящему хороша. Моя ладонь непроизвольно сжалась в кулак, и я почувствовала, как ногти впиваются в кожу. По виску скатилась капелька пота.
Музыка стихла. Зал взорвался аплодисментами. Сейчас будут оценки.
— Безупречно, — процедила я сквозь зубы.
Ладонь сжалась сильнее. На плечо легла тяжёлая, тёплая рука, от которой всегда пахло мятным чаем и старой кожей тренерской сумки.
— Расслабься, Саш. — Голос Семёныча был спокойным, ровным, как всегда. За тринадцать лет я научилась слышать в этом голосе всё: одобрение, тревогу, гордость, усталость. Сейчас в нём была уверенность.
— На бревне ты её сделаешь. Просто откатай чисто. Без самодеятельности. Наш козырь — это бревно.
Он слегка сжал моё плечо — жест, который я знала с детства. «Я рядом».
Бревно.
Я невольно улыбнулась краешком губ. Именно с бревна начался мой путь к олимпийскому золоту. С падения. С позора. С того самого дня, когда шестилетняя девчонка с рыжими косичками решила, что правила существуют для того, чтобы их нарушать.
***
В зале было холодно. Декабрь в Хабаровске выдался лютым: мороз пробирал даже сквозь стены, и тонкий гимнастический купальник совсем не грел. Я сидела в углу на поперечном шпагате, вжавшись спиной в батарею, и с обидой наблюдала, как Ленка пыжится перед комиссией.
Она выполняла «арабеск» на детском бревне. Пыхтела, краснела, едва держала равновесие. А комиссия — важные дядьки и тётьки в строгих костюмах — делали вид, что это нечто особенное.
— Дура! — прошипела я, вцепившись пальцами в край ковра.
— Я бы с закрытыми глазами лучше сделала. Ну почему выступать могут только девятилетние?
В горле застрял вязкий ком. На глаза навернулись слёзы — не от обиды даже, от бессильной ярости. Уже месяц в зале был ажиотаж: ждали комиссию из Москвы, в которую входил тренер олимпийского резерва. Марья Петровна три шкуры с нас спускала, гоняла до седьмого пота. А меня даже не включили в просмотр!
Я ходила за ней хвостиком целую неделю. Клянчила, уговаривала, обещала, что не подведу. Но она была непреклонна.
— Нет, Александра, не положено. — Она улыбалась своей обычной, снисходительной улыбкой. — Подожди два-три годика, и придёт твой звёздный час.
И вот теперь я сидела в углу и отмораживала зад, пока эта... эта Ленка позорила гимнастику.
— Нечестно! — выдохнула я, и от обиды неприятно защипало в носу.
Слёзы уже готовы были покатиться по щекам, горячие и солёные, но вдруг в голове прозвучал папин голос. Чёткий, твёрдый, как армейский приказ:
Чемпионы не плачут, Саша. Они действуют.
Я замерла. Сглотнула. Сделала глубокий вдох, прогоняя слёзы обратно — туда, где им и место. Внутри всё сжалось, превращаясь в тугую, готовую распрямиться пружину.
Я встала.
Моё тело слушалось идеально — ни одного лишнего движения, ни грамма сомнения. Ноги сами понесли меня через зал, мимо Ленки, мимо комиссии, мимо Марьи Петровны. Туда, где в дальнем углу стояло оно.
Большое бревно.
Взрослое. Настоящее. То, на которое мне было нельзя даже забираться. То, на котором я иногда, украдкой, выполняла простенькие упражнения, представляя, что выступаю на Олимпиаде и мне рукоплещет весь зал.
Я подошла, подтянулась на руках — мышцы взорвались знакомым, приятным напряжением — и забралась на бревно. Встала во весь рост.
Сердце колотилось где-то в горле, в висках набатом стучала кровь. Страшно? Нет. Было только чистое, ослепительное чувство правильности. Представляю, что сделает со мной Марья Петровна. Но отступать поздно. Я не умею отступать.
Шаг. Второй. Третий. Руки в стороны. Глубокий вдох.
— Смотрите! — мой голос, звонкий и дерзкий, разрезал тишину зала. — Сейчас я покажу вам, как выглядит настоящий «арабеск»!
Три пары глаз уставились на меня. Ленкины — злые. Марьи Петровны — испуганные. И его. Тренер из комиссии смотрел иначе. Изучающе. С интересом.
Я сделала ещё один короткий шаг и сильный мах ногой. Идеальная линия. Идеальное равновесие. Я парила.
— Саша, нет! — отчаянный крик Марьи Петровны донёсся откуда-то издалека.
Но мне было плевать. Я сделала это. Чётко. Ровно. Идеально.
А потом дыхание сбилось. В глазах потемнело. Я поняла, что падаю.
Уже готовясь к боли, я сильно зажмурилась... И вдруг — тишина. Секунда. Две. Три. Удара нет. Боли тоже.
Я открыла глаза и встретилась с тёплым зелёным взглядом.
Он держал меня на руках — крепко, надёжно, будто всю жизнь только тем и занимался, что ловил падающих с бревна девочек. Он аккуратно поставил меня на пол.
Рядом уже суетилась Марья Петровна, ощупывая, проверяя, заглядывая в глаза:
— Саша, Сашенька, что с тобой? Ты цела? Ничего не болит?
— Нет, — ответила я машинально, не сводя взгляда со своего спасителя.
Он смотрел серьёзно. Даже строго. Но в уголках глаз пряталась улыбка.
— Юная леди, — сказал он, нарочито выделяя слова, — разве вы не знаете, что таким маленьким девочкам нельзя взбираться на взрослое бревно?
Я отвела взгляд. Ленка хихикала в углу, шепча что-то подруге и тыча в меня пальцем. Марья Петровна смотрела с осуждением. В горле снова собирался противный ком, а глаза предательски защипало.
Я облажалась. Я всё испортила. Сейчас меня выгонят из зала, и никто никогда не узнает, на что я способна.
Сделала глубокий вдох. Подняла взгляд. Посмотрела прямо в эти зелёные глаза.
— Я не леди, — выпалила я, и в голосе звенела та самая ярость и упрямство. — Я чемпионка! А Олимпиаду на детском бревне не выигрывают!
Развернулась и, не дожидаясь ответа, выбежала из зала. Слёзы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком, застилая глаза.
У самой двери я услышала мужской голос:
— Кто эта маленькая бунтарка, Марья Петровна?
— Суворова Александра. Шесть лет.
На следующий день я узнала, что меня отобрали в школу олимпийского резерва. А через месяц Семён Семёныч увёз меня в Крым, на самую большую тренировочную базу в стране.
***
Тринадцать лет.
Тринадцать лет он ловил меня. Снова и снова. Когда я падала с брусьев. Когда сомневалась в себе перед важными стартами. Когда кричала что брошу всё к чёртовой матери, потому что тело не слушалось, а результат не приходил.
Он всегда был рядом. Не просто тренер — семья. Единственный, кто знал все мои слабости и всё равно верил, что я стану лучшей.
И вот теперь мы стояли здесь, в двух шагах от Олимпийского золота. Я чувствовала его присутствие за спиной — тяжёлое, тёплое, надёжное.
— Не волнуйся, Семёныч! — бросила я, не оборачиваясь. — Я всё сделаю как надо!
— На ковёр для выполнения вольных упражнений приглашается спортсменка из Российской Федерации, серебряный призёр Олимпиады 2036 года — Суворова Александра!
Я вышла в центр. Свет софитов ослеплял, гул трибун обрушивался на плечи тяжёлой волной. Но внутри было пусто и спокойно. Только привычный холодок в кончиках пальцев и ровный, как метроном, отсчёт собственного пульса.
Заиграла музыка. «Феникс». Композитор Niki Wann. Она начиналась тихо, с одной струны, и постепенно нарастала, чтобы в финале взорваться огненным каскадом.
Я рванула с места.
Мощный проход по диагонали — двойное сальто назад согнувшись с двумя пируэтами. Приземление — иголочка. Пусть судьи сразу видят, кто перед ними. Восемнадцать сотых, которые отделяют меня от Мэй Лин, я буду отыгрывать каждой клеткой своего тела.
Несколько танцевальных па — дать телу передохнуть, успокоить дыхание. И снова проход в угол. Рондат, фляк, двойной бланш с винтом. Чисто. Идеально.
Я парила над ковром. Не бежала, не прыгала — летела. Музыка стала мной, а я — ею. Каждое движение рождалось само, без участия сознания.
Программа подходила к концу. Я выступила чисто. Очень чисто. Но этого недостаточно. Мэй Лин была сильнее в вольных. Она всегда была сильнее.
Просто откатай чисто, на бревне ты её сделаешь.
Голос Семёныча прозвучал в голове чётко, отчётливо. Он был прав. Тысячу раз прав.
Но внутри меня, там, где жила та самая шестилетняя девчонка, что полезла на взрослое бревно назло всем правилам, поднималась знакомая, невыносимая волна.
Я не могу просто откатать. Я должна взять это золото. Прямо сейчас.
— Прости, Семёныч, — одними губами прошептала я.
И вместо танцевального окончания в центре ковра метнулась в угол. Для последней серии прыжков.
Тройное сальто назад согнувшись.
Я работала над ним тайно целый год. По ночам, когда основная тренировка заканчивалась. На дополнительных сборах, когда Семёныч уезжал по делам. Лишь пару раз мне удалось приземлиться на ноги, и то — небезупречно. Но я чувствовала: могу. Есть в этом прыжке что-то такое, что отзывается во мне. В самой глубине. Как будто он — мой.
Я встретилась взглядом с Семёнычем. Он стоял у края ковра, и на его лице не было обычного спокойствия. Он понял. Покачал головой — резко, отчаянно. «Саша, нет!»
Но меня уже было не остановить.
Я набрала скорость. Предельную для себя. Рондат, фляк, мощный толчок ногами — и прыжок.
Первый оборот — чистый.
Второй — воздух вдруг стал густым, тяжёлым, как вода.
Третий — я поняла. Высоты не хватает.
Пол шёл навстречу слишком быстро.
Удар.
Воздух выбило из лёгких так резко, что я даже не закричала.
В позвоночнике вспыхнула ослепительно-белая вспышка — не боль, а разрыв.
Хруст — сухой, страшный, чужой.
Мир рассыпался на осколки света.
Странно, но боли почти не было. Только холод. Быстро растекающийся, как вода под кожей.
Последнее, что я увидела — лицо Семёныча. Белое как мел. Его губы что-то кричали, но звука я уже не слышала.
И его руки.
Тянущиеся ко мне.
Снова.
Как тогда.
Но — слишком поздно.
И я это знала.
А потом стало тихо.
По-настоящему тихо.
2 глава. Проводник
Сознание возвращалось рывками.
Сначала — звук. Глухой, вязкий звон, будто меня погрузили под воду.
Потом — свет. Не свет даже, а вспышка, прожигающая изнутри, оставляющая под веками пульсирующие багровые пятна.
Я резко вдохнула и закашлялась — воздуха не было.
Рефлекторно схватилась за голову. Пальцы слушались.
Двигаюсь. Значит, жива.
Тело казалось чужим — как если бы его наспех собрали обратно. Медленно открыла глаза, потерла ладонями — всё плывёт. Наконец изображение стало чётче. Вокруг — туман.
Что это, чёрт его дери? Ослепла?
Посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Всё-таки вижу. Аккуратно поднялась, сделала шаг, серьезных повреждений нет.
Я ничего не сломала, это просто чудо. Может, ещё смогу реабилитироваться и спасти положение.
— Да какого чёрта здесь этот туман! — собственный голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Где-то вдалеке раздался едва слышный раскат грома. От него по коже побежали мурашки. Я пошла на ощупь, выставив руки вперед. — Семёныч! Ты где?!
—Остановилась бы ты девица, а то в Лету канешь. — тихий голос за спиной заставил меня обернуться.
—Семёныч? — передо мной стоял незнакомый старик в потрёпанной коричневой накидке с натянутым на лицо капюшоном. Я вдруг поняла странную вещь — я не слышала, как он подошёл. И туман вокруг него не двигался.
—Что? — растерянно спросила я.
— По краю, говорю, ходишь, девица, опасно это.
Я обернулась, туман почти рассеялся, и передо мной разверзлась пропасть без конца и края, в которой клубился густой белый туман. Оттуда тянуло холодом — не кожным, а внутренним, тем, от которого сводит живот и немеют кончики пальцев. Она не пугала — она звала.
—Черт! — испуганно вскрикнула я, отскакивая назад. — Да что здесь происходит?
Где-то снова громыхнуло. ближе, громче, от удара вибрация прошла по ступням. Обернувшись, я уставилась на старика.
Это, видимо, сон или бред от лекарств — в голове одна мысль сменяла другую, пытаясь найти разумное объяснение происходящему.
— А разве есть разница сон или явь? И там, и там ты остаёшься собой. — улыбаясь, изрёк старик.
Точно, бред, — пришла к выводу я.
— Дед, а ты кто?
— Меня по-разному называют, девонька. — Он говорил спокойно, размеренно, и его голос действовал как тёплое одеяло — сковывал, убаюкивал, заставлял верить. — Но сейчас я просто твой проводник.
—Проводник? Проводник куда? На тот свет?! — к концу фразы мой голос перешёл на крик. — Что я здесь вообще делаю? — это был риторический вопрос, но дед вдруг ответил:
— Ты здесь существуешь, Саша. — мои брови поползли вверх, а глаза заметно округлились.
— Откуда ты знаешь моё имя? — почти шёпотом спросила я.
Но старик не ответил, вместо этого он развернулся и куда-то пошел, бросив напоследок тихое «Пойдём». Я поспешила за ним, туман снова усилился, позволяя увидеть лишь силуэт удаляющегося старика. Я ускорила шаг, потом перешла на бег, но дистанция между нами не сокращалась. Я как будто бежала на месте.
— Какого чёрта?! — крик вырвался хрипом. Где-то вдалеке раздался раскат грома. — Эй, подожди! Остановись! Проводник! — я бежала со всех сил, но дед лишь удалялся, пока не растворился в белой пелене.
Дыхание сбилось, в ушах звенело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Совсем обессилев, я упала на колени, жадно ловя воздух и пытаясь отдышаться. Старик исчез из виду.
Что-то здесь не так. Этого просто не может быть! — я прикрыла глаза, глубоко вдыхая.
Раз физические законы тут не действуют, нужно попробовать иначе. Сделав еще один глубокий вдох, я представила, как силуэт деда появляется вдалеке, как он становится всё ближе, и вот я уже стою прямо перед ним. Открыла глаза, подняла голову, старик стоял рядом и довольно улыбался.
—Ты быстро учишься, Саша, молодец. — с одобрением сказал он.
— Ну и шутки у тебя дед, я чуть лёгкие не выплюнула. — всё ещё пытаясь успокоить дыхание, с явным раздражение ответила я.
— Какие шутки, Сашенька, даже в мыслях не было. — Он говорил спокойно, но его глаза смеялись. — Пойдем, путь не близкий.
Он развернулся и зашагал прочь, даже не оглянувшись. Я поднялась… и застыла на месте, потому что туман рассеялся, и взгляду открылась просто невообразимая картина. — Сюрреализм какой-то, кажется, я знаю, где черпал вдохновение Сальвадор Дали.
Прямо передо мной, словно огромный столб, соединяющий небо и землю, возвышалось исполинское дерево. Его ствол состоял из сотни, а может и тысячи деревьев, сплетённых воедино. Их корни, переплетаясь между собой, образовывали винтовую лестницу, опоясывающую дерево и уходящую высоко в небо. Где-то там в облаках раскинулись огромные ветви, формируя нечто похожее на купол. Взгляд снова спустился на лестницу, где на приличном от меня расстоянии виднелась фигура старика.
— Опять догонять… — из груди вырвался бессильный стон.
Ну ничего, теперь я знаю, как это делается. Села и прикрыла глаза, представила, что нахожусь в шаге от деда на этой чудо-лестнице, открыла глаза… И — ничего. Я так и осталась сидеть у подножия дерева, глупо хлопая глазами.
Так, правила игры опять поменялись. — я нехотя поднялась (прошлый способ путешествия мне нравился больше) и сделала шаг, вступая на первую ступеньку. Не знаю, как долго я шла… Вокруг были густые облака, так что разглядеть можно было только ступеньки под ногами и огромный ствол дерева слева.
Преодолев последний пролет перед поворотом, я замерла в восторге от увиденного. Облака остались позади, и взору открылась потрясающей красоты картина: многочисленные ветви Древа, переплетаясь, образовывали подобия арок и резных окон, сквозь которые можно было увидеть черное как смоль небо, усыпанное звёздами, сполохи, похожие на северное сияние, но гораздо более яркие, озаряли всё вокруг, я будто оказалась в космосе. Из созерцания меня вырвал голос деда:
— Ещё налюбуешься, Сашенька, пойдем, путь не близкий.
Я с сожалением отвернулась и прибавила шаг. Мы шли долго, очень долго, спустя какое-то время вокруг стали появляться бабочки, легкие, наполненные светом, будто сияющие, они кружили в причудливом танце, создавая ощущение волшебства. Иногда я останавливалась, давая себе немного передохнуть и полюбоваться бабочками и цветами, которые теперь распускались на ветвях древнего дерева. Огромные, похожие на лилии или кувшинки, они источали такой удивительный аромат, что хотелось вдохнуть его полной грудью, надышаться, насытиться им.
Наконец впереди, прямо в стволе, замаячил «дверной проём». Его венчала арка, сплётенная из тонких, ветвей. На арке были выжжены три непонятных символа. Я на мгновение задержалась, провела пальцем по одному из них — дерево под пальцами было гладким и тёплым. Затем вошла внутрь и осмотрелась.
Просторная, залитая мягким светом комната напоминала смотровую площадку: стены и окна были образованы причудливым переплетением ветвей. В центре зала был ствол большого, очень большого дерева. Я посмотрела наверх и ахнула. Это было просто невероятно: на ветвях, которые формировали купол, сидело множество птиц. Здесь были разноцветные попугаи, царственные павлины и ещё очень много других неизвестных мне видов, они перелетали с ветки на ветку и весело щебетали. Их щебет отдавался приятной вибрацией где-то в груди.
Почувствовав на себе чей-то взгляд, я посмотрела направо и встретилась глазами с улыбающимся во все зубы дедом. Он сидел на деревянном кресле-качалке за небольшим столиком, рядом стояло ещё одно точно такое же кресло. Старик кивнул мне, приглашая присесть.
— Да, дед, умеешь ты удивить — с восторгом в голосе сказала я.
— Что ты, Саша, это не я, это природа-матушка. — задорно улыбаясь, ответил он.
Я наконец-то смогла хорошенько рассмотреть своего «Проводника». Старик как старик, весьма заурядной внешности: седые, слегка взлохмаченные волосы средней длины, борода, морщинистый лоб, нос картошкой, единственное, что его выделяло были смеющиеся медовые глаза. Они как будто принадлежали не 90-летнему старцу, а любознательному ребенку, живые, яркие, с тёплыми золотыми вкраплениями, наполненные чем-то недосягаемым. Я смотрела в них и чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от страха, от узнавания. Словно я уже видела этот взгляд. Только не помнила где.
— Дед, а что за символы у тебя на входе выжжены? — продолжая смотреть ему в глаза, спросила я. Старик удивленно поднял бровь и посмотрел на меня так будто видит впервые.
— Какие символы, Саша, ты о чём?
— Ну там... у входа… на арке… — я кивнула головой в сторону проема. Дед улыбнулся, как-то очень хитро, и сказал.
— «Добро пожаловать.» Там написано «Добро пожаловать».
Минуту помолчав, задала уже давно волнующий меня вопрос:
— Дед, я что умерла?.. Где я?
— Ты в сердце мироздания…корни этого дерева пронизывают все миры, все времена. И нет, Саша, ты не умерла. — спокойно сказал старик, с интересом наблюдая за мной.
— Сердце мироздания… — тихо прошептала я. Всё это просто не вмещалось в мою голову, не укладывалось в мою картину мира:
— Как мне вернуться назад?
— Не тому вопрос задаешь, Сашенька, я просто проводник, привел, а дальше сама. — сказал дед, беря со стола книгу и откидываясь в кресле.
Откуда только взялась эта книга?
—Сама так сама. — обиженно пробурчала я, затем встала с кресла и подошла к окну.
Звёздное небо, освещенное радужным сиянием, спирали далёких галактик. Моё внимание привлекла одна яркая звезда. Сосредоточилась на ней, внимательно рассматривая, и вдруг под моим взглядом звезда приблизилась, стала больше, как если бы я смотрела на нее через телескоп. Я даже отшатнулась на миг, сердце пропустило удар.
Ух ты, а так можно было?
Перед глазами плескалось теплое сияние, будто танцующий жидкий огонь. Я продолжала смотреть, и пламя начало меняться, приобретая очертания удивительной птицы. Она танцевала так чисто, так безупречно, каждое движение, как произведение искусства, просто невозможно оторвать глаз.
— Безупречно. — тихо, с благоговением произнесла я.
Справа послышался смешок… Повернула голову, переводя взгляд, но дед всё так же сидел, уткнувшись в книгу, и до меня ему не было никакого дела. Я снова взглянула в окно с досадой понимая, что птицы больше нет, перед глазами снова были только звёзды и спирали далёких галактик. Разочарованно вздохнув, я решила осмотреть комнату. Обошла кругом, ничего примечательного. С выдохом села обратно в кресло, откинула голову и закрыла глаза.
Слушая щебет птиц, я вдруг почувствовала спокойствие и умиротворение. Приятное тепло, разливалось по телу, и какое-то тихое счастье наполняло сердце. Все проблемы перестали существовать, все устремления пропали, только здесь и сейчас, где всё уже достигнуто. Из этого блаженства меня вывело легкое касание, я открыла глаза, на моем плече сидела маленькая птичка похожая на колибри. Заметив внимание к себе, она улетела.
—Дед, а где ты книгу взял? — спросила я, чтобы как-то начать разговор.
— В библиотеке. — ответил старик, глянув на меня, как на дуру.
Я подняла бровь в немом вопросе, а дед молча кивнул куда-то за своё плечо. Поднявшись с кресла, побрела в указанном направлении.
Содержательный разговор, ничего не скажешь…
Чуть поодаль с правой стороны было небольшое углубление в стене, в котором стоял стеллаж с книгами.
Могу поклясться, раньше его здесь не было!
Я подошла и взяла первую попавшуюся книгу. Она была старая в кожаном переплете, а на обложке написано «Любая книга». В недоумении уставилась на надпись. Взяла ещё одну, то же самое. Пересмотрев с десятка книг, на которых тоже было написано «Любая книга» . Я взяла одну из них и вернулась за стол.
—И что это значит? — показывая на книгу, спросила я.
— Здесь же написано «Любая книга» . — ехидно щурясь, сказал дед.
— Значит я могу открыть её и прочитать на страницах абсолютно любую написанную информацию? — глянула на старика с немым вопросом, тот одобрительно кивнул.
Я закрыла глаза и сосредоточилась. Итоги Олимпийских игр 2040 года по спортивной гимнастике. Открыла книгу на первой странице было написано «Итоги Олимпийских игр 2040 по спортивной гимнастике среди девушек». Начала читать. «Огромной трагедией для всех нас стало падение нашей спортсменки, восходящей звезды спортивной гимнастики Суворовой Александры. Она была нашей надеждой на олимпийское золото, но, к сожалению, роковая ошибка разрушила ее карьеру и наши мечты. Прямо с соревнований Александру увезли в больницу, в сознание она не приходила.»
Слова расплывались перед глазами. В груди разрасталась пустота, холодная и липкая.
— Ой дура я дура, какая же я дура, дед.
— Не жалей о сделанном Саша, жалей о том, чего сделать не успела. — успокаивая меня, произнес старик.
Ещё с минуту сидела молча, думая о том, как всё могло бы сложиться, не поступи я так, а потом спросила:
— Как я могу узнать, что со мной сейчас происходит, если об этом нигде не написано?
— Ты можешь спросить у дерева. — не отрываясь от книги, ответил дед.
— У дерева?.. — я с недоумением посмотрела на старика, тот кивнул.
Ну что ж, всё происходящее со мной и так было похоже на сумасшествие, так почему бы не спросить у дерева?
Я подошла и положила руки на ствол, закрыла глаза, мысленно сформулировав вопрос. Ладони ощутили шершавую и теплую кору, настолько теплую, что казалось будто под ней текла лава.
Несколько минут ничего не происходило, и вдруг меня рвануло вверх. Вспышка света, и я лечу на безумных американских горках в потоках огненной энергии. Ещё одна вспышка…
Передо мной больничная палата, на кровати с трубкой во рту лежу я, подключенная к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Рядом на стуле сидит отец и держит меня за руку, чуть поодаль стоит Семеныч. Доктор, обращаясь к моему отцу, говорит:
—Мне очень жаль, мы сделали все, что могли, но повреждений было слишком много, сейчас она в коме, и делать какие-то прогнозы пока очень рано.
Отец встал со стула и в своей обычной манере профессионального вояки стал требовать от доктора немедленно поставить меня на ноги. А Семеныч, тем временем, подошёл ближе. На его лице было столько сожаления, столько вины…
— Прости меня, Саша... Прости, что не уберег…
