Читать книгу: «Выбери Нас»

Флешбеки

Социально-опасный

Дождь лил как из ведра. Я стоял на пирсе и не чувствовал его. Вода заливала глаза, рот, уши. Холодно? Нет, я не чувствовал ничего. Ни холода, ни боли, ни ветра. Я был пуст. Она ушла — и забрала всё, что делало меня человеком.

Я хотел пойти за ней. Сделать один шаг. Но ноги приросли к деревянным доскам. Прибиты, прикованы. Я даже голову не мог повернуть, чтобы посмотреть ей вслед. Словно кто-то держал меня за затылок тяжёлой ладонью и не давал двинуться.

— Молли — прошептал я. Ветер унёс голос.

Она ушла. А я остался. Гнить под этим дождём, на этом пирсе, где она плакала, а я молчал. Где она просила меня быть человеком, а я не смог. Где она сказала: «Я больше не могу, Нейт», — а я не нашёл слов, чтобы удержать её.

Я упал на колени. Доски были скользкими — ударился, но не почувствовал. Тело стало свинцовым, чужим. Будто я уже не здесь. Сколько я там пробыл? Час? Два? Ночь? Не помню. Помню только сирены где-то вдалеке. Они резали темноту, красные вспышки отражались в воде. За мной? Или просто мимо? Я не знал. И не хотел знать.

Я закрыл глаза. Дождь заливал лицо, смешивался со слезами. Вода и слёзы — уже не понять. Понял только одно: я потерял её навсегда. И это было правильным. Потому что я никогда не заслуживал её.

Бетонные стены. Запах дешёвого кофе и сигарет. Запах страха и лжи. Вода капает с волос на пол, лужа под стулом растёт. Я смотрю на неё и вижу своё отражение — размытое, сломанное, чужое.

Коп напротив. Усталый. Глаза красные. Он листает папку.

— Последний раз я задаю вам вопрос, Нейт Келлер. Это вы на видео?

Он поворачивает экран. Парень в капюшоне летит на чёрной BMW, врезается в мост, выходит, шатается, уходит в темноту. Машина дымится и мигает аварийкой.

Это я? Я не помню. Не помню, как сел за руль, как врезался, как вышел. Там была только темнота — и она.

В горле ком, стекло. Я не могу вымолвить ни слова. Если открою рот — из него вырвется только крик. Или её имя.

За дверью — отец. Я слышу его голос.

Коп выходит. Я слышу их разговор:

— Он молчит. Ничего не говорит. Залога недостаточно. Ему грозит уголовная ответственность. Он социально-опасный.

Социально-опасный. Правильно. Опасный. Для себя, для неё, для всех, кто подходит слишком близко. Я — вирус. Я — яд.

— Уголовку ему нельзя, — голос отца глухой, злой. — Это разрушит мой бизнес.

Конечно, бизнес. Не я, не моя жизнь — бизнес. Я всегда знал, что для него важнее. И это уже не было больно. Я давно привык.

— А что насчёт принудительного лечения?

Слова повисли в воздухе. Я закрыл глаза — и представил белые стены, белый потолок.

Лечение. Да, лечите. Вылечите. А потом я снова найду её и снова всё разрушу. Потому что это единственное, что я умею.

Принудительное лечение

Автозак трясся на каждой кочке. Каждый удар подвески отдавался в позвоночнике, в зубах, в глазах. Я сидел на жёсткой скамье, руки пристёгнуты к поясу. Металл холодил запястья. Холод пробирался под кожу, в вены, в кровь. Напротив — полицейский. Молчит. Я молчу.

Я смотрю в окно. За стеклом — серое небо. И провода. Много проводов. Они тянутся вдоль дороги, пересекаются, свисают. Как паутина. Как моя жизнь — запутанная, грязная, без выхода. Я пытаюсь вспомнить её лицо, но перед глазами только провода. И серое небо. И ничего больше.

Автозак тормозит. Двери открываются. Запах — хлорки, моющее дешёвое средство. Вдыхаю — и чувствую, как лёгкие сжимаются. Этот запах будет преследовать меня. Я знаю.

Белые стены. Белый пол. Белый потолок. Глазам больно. Слишком светло. Слишком чисто. Слишком правильно. Мне кажется, я ослепну. Или уже ослеп. От этого света. От этой стерильности.

— Проходи, — говорит охранник. Голос равнодушный. Он видел сотни таких, как я. Ему всё равно. Я для него — просто тело. Просто номер. Просто бумажка в папке.

Металлоискатель пискнул. Два раза. Я снял ремень, ботинки. Встал босиком на холодный кафель. Пальцы ног сжались от холода. Я прошёл снова — тишина.

— Забирай, — кидают мне вещи на стойку.

Коридор бесконечный. Лампы под потолком жужжат — каждая на своей ноте. Где-то плачет человек. Где-то смеётся. Кто-то бьёт в дверь — глухо, ритмично. Я иду и считаю шаги. Чтобы не думать. Чтобы не слышать.

Палата.

Койка — узкая, железная, с тонким матрасом. Пружины скрипят даже от взгляда. Подушка — в плёнке. Шуршит. Холодит. Одеяло — серое, колючее.

Я сажусь на койку. Тонкий матрас продавливается подо мной. Я опираюсь спиной о стену. Холодную. Голую. Стена пахнет краской и сыростью. Я провожу пальцами — краска слоится, отваливается кусочками.

Думать не хочется. Но мысли лезут. Её лицо. Её голос. Её слёзы. Я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль. Хорошо. Боль возвращает меня в реальность. Но реальность — это здесь. Без неё.

Я ложусь. Смотрю в потолок. Белый. Гладкий. Ни одной трещины. Ни одного пятна. Абсолютное ничего.

Я закрываю глаза.

— Нейт Келлер? — голос из двери.

Я не отвечаю.

— Ужин.

Окошко открывается. Протягивают поднос. Пластмассовая тарелка, пластмассовая ложка.

Я не двигаюсь.

Окошко закрывается.

Тишина.

Только жужжат лампы.

Я смотрю в потолок. И чувствую, как внутри меня разрастается пустота. Она заполняет всё. Каждую клетку. Каждую секунду. Я — просто тело, которое лежит на койке и ждёт, когда это закончится.

Ломка

Тело больше не моё.

Оно трясётся. Мелко. Часто. Зубы стучат — кажется, сейчас раскрошатся. Я сжимаю челюсть — не помогает. Только боль. Только скрежет. Только звук разрушения.

Простыня мокрая. Подушка мокрая. Пот заливает глаза, щиплет, я не могу открыть их. Мир — сквозь пелену. Жар. Холод. Жар. Холод. Я не знаю, где я. Не знаю, кто я. Я знаю только одно — мне нужно что-то принять. Или я умру.

Я сворачиваюсь — не помогает. Выгибаюсь дугой — не помогает. Тело живёт своей жизнью. Я слышу, как кости хрустят. Как мышцы рвутся. Как внутри меня что-то умирает.

— А-а-а, — вырывается из горла. Не крик. Стон. Звук животного, которое попало в капкан.

Меня вырывает.

Резко. Без предупреждения. Желчь, вода, что-то чёрное. Я не успеваю наклониться — всё на подушку, на простыню, на меня. Тошнота подкатывает снова. И снова. Желудок выворачивается наизнанку, но там уже ничего нет. Только боль.

Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Пальцы скрючены. Я не могу разжать их. Я пытаюсь — не получается. Они живут своей жизнью. Как и всё моё тело.

— Помогите, — шепчу я.

Никто не приходит.

Я смотрю на дверь. Окошко для еды закрыто. За ним — темнота. Я понимаю: я здесь один. Совсем один. Никто не придёт. Никто не спасёт.

Окно. Высоко. Под потолком. Решётка.

Я встаю. Ноги не держат — падаю на колени. Удар о бетонный пол — острая боль, но я не чувствую её. Встаю снова, цепляясь за край койки. Пол скользкий — от пота, от рвоты. Холодный. Липкий. Я поскальзываюсь, но удерживаюсь. Я должен дойти. Должен.

До окна три шага. Я делаю их. Держусь за стену. Ногти скребут по краске. Я чувствую, как они ломаются. Как кровь течёт по пальцам.

Дотягиваюсь до решётки. Хватаюсь. Прутья холодные, скользкие. Я трясу их. Дёргаю. Бью по ним кулаком.

— Чёрт! — кричу. Голос срывается на хрип.

Решётка не поддаётся. Даже не скрипит. Сварена намертво. Я знал, что это бесполезно. Знал. Но не мог не попробовать. Потому что если я перестану бороться — я умру. Прямо здесь. На этом полу.

Я смотрю в окно. Серое небо. И больше ничего.

Я молочу по стене. Кулаками. Лбом. Разбиваю костяшки. Кровь смешивается с краской, с потом, со слезами.

— Выпустите меня! — ору. Никто не слышит. Или слышат — но не приходят. Я для них никто. Просто номер. Просто дело. Просто кусок мяса, который дышит.

Я сползаю по стене. Сажусь на пол. Пол холодный. Мокрый. Липкий.

Меня снова вырывает. Теперь только желчь. Горло жжёт. Я кашляю, давясь, плюю на пол.

Я сижу. Опираюсь спиной о стену. Голова запрокинута. Смотрю в потолок.

Лампы жужжат. Каждая на своей ноте.

Потом одна начинает мигать.

Свет. Темнота. Свет. Темнота.

Я смотрю на стену. Тени ползут. Медленно. Собираются в фигуру. Плечи. Голова.

Отец.

Он стоит в углу. Молчит. Смотрит на меня. Взгляд тяжёлый. Осуждающий. Я чувствую его на своей коже. Как удар.

— Папа? — шепчу я.

Он не отвечает.

Я закрываю глаза — он исчезает. Открываю — стоит. Ближе. На шаг. Теперь я вижу его лицо. Искажённое злостью. Рот кривится. В глазах — холод.

Я хочу крикнуть — не могу. Горло сжато. Невидимой рукой.

Он делает шаг. Тени тянутся за ним. Чёрные, длинные.

— Ты слабак, — говорит он. Или не говорит? Я слышу голос — у себя в голове. Он внутри меня. Всегда был. Я ношу его с собой. Каждый день. Каждую минуту.

Я отворачиваюсь к стене.

На ней — моя тень. Я сижу. Голова опущена. Плечи сгорблены.

Я смотрю на тень. Она поднимает голову. Смотрит на меня.

Это я.

Она открывает рот — хочет что-то сказать. Я не слышу.

Лампа перестаёт мигать. Свет ровный. Тени замирают.

Отца нет.

Тени на стене — просто тени.

Я не знаю, что было реальностью. А что — нет.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Я больше не могу. Я просто хочу, чтобы это кончилось.

Окошко открывается. Рука протягивает металлический стакан. Серебристый, холодный, без единой царапины. Идеальный. Стерильный. Как всё здесь.

— Пейте, — говорит голос. Женский. Равнодушный.

Я не двигаюсь.

— Вам нужно пить.

Я беру стакан. Руки трясутся — вода расплёскивается, попадает на грудь, на пол. Холодная. Я пью. Горло жжёт. Желудок сжимается.

Меня вырывает снова. Вода выходит обратно. С желчью. С кровью. Я чувствую её вкус — металлический, солёный.

Стакан выпадает. Звенит — металл об пол. Катится в угол.

Я не поднимаю его.

Окошко закрывается.

Тишина.

Я смотрю на стакан. Он лежит в углу, блестит под лампой. Отражает свет.

Я закрываю глаза.

Лампа жужжит.

Всё плывёт.

Я смотрю на дверь. Окошко закрыто.

На окно. Решётка. Небо.

Пустота

Тело больше не трясло. Не выгибалось. Оно просто лежало — как мёртвый груз.

Я лежал на койке. Смотрел в потолок.

Я ничего не чувствовал. Ни боль, ни страх, ни злость. Ничего. Вообще ничего. Пустота внутри меня была такой же полной, как эта белая комната. И она росла. С каждым днём.

Три раза в день заходил он. В зелёном медицинском костюме. Безразличное лицо, никаких эмоций, без слов. Он ставил на тумбочку поднос, брал шприц. Жидкость была мутной, почти белой.

— Рукав.

Я не двигался. Он закатал рукав сам. Укол — короткий, почти безболезненный. Тепло разливалось по вене, по телу, по всем пустым местам внутри. И я проваливался в сон. В чёрную дыру, где не было ни снов, ни мыслей.

Мысли не приходили. Я пытался вспомнить её лицо — и не мог. Только размытое пятно. Светлое, тёплое, недосягаемое. Пытался вспомнить цвет её глаз — серые? Голубые? Я не помнил. Я забыл. И это было страшнее всего.

Голос — тишина.

Он заходил снова. Укол. Тепло. Сон. Иногда я протягивал руку сам — не потому что хотел, а потому что не видел смысла сопротивляться.

Иногда я просыпался и поворачивал голову к окну. Решётка. Небо. Я смотрел на него долго — минуты, часы, я не знал. Время здесь текло иначе. Или не текло вовсе.

Потом он снова заходил. Укол. Тепло. Сон.

Пустота.

Внутри и снаружи. Везде. И я перестал ждать, что это изменится.

Молли

Пустота была полной. Абсолютной. Ни звука, ни цвета, ни мысли. Я лежал и смотрел в белый потолок — и внутри меня было ничего. Совсем ничего. Даже я сам перестал существовать.

Мол-Мол. Она пришла не сразу.

Сначала — только движение где-то на границе сознания. Что-то мелькнуло — и пропало. Я не понял, что это. Потом — серое пятно. Расплывчатое, без формы. Я смотрел на него и не узнавал. Потом — глаза. Серые, большие. Они смотрели на меня.

Узнавание ударило в грудь. Я снова почувствовал себя живым — и это было больно.

— Молли, ты здесь? Ты слышишь меня? Я знаю, ты слышишь.

— Прости Прости, что не смог тогда пойти за тобой. Прости, что вёл себя как мудак. Сколько дерьма я тебе принёс. Я испортил твою жизнь. Я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь.

Я смотрел в потолок — и видел её.

— Молли, вернись ко мне. Вернись ко мне, прошу.

Перед глазами — её серые глаза. Большие, влажные. Они смотрели на меня — то с любовью, то с ненавистью.

Длинные волосы. Разлетаются на ветру. Падают на лицо, когда она смеётся.

Пухлые розовые губы. Помню их вкус. Сладкий, солёный. Иногда с кровью — когда я кусал слишком сильно.

Родинка на ключице. Я целовал её сотни раз. Сначала губами, потом языком. Она вздрагивала.

— Идиот, — говорит она. — Ты идиот, Нейт.

Я чувствую мурашки на её теле. От моих прикосновений. Всегда. Даже когда я просто провожу пальцем по спине.

Но потом — она плачет.

Глаза опухшие, лицо бледное, тушь размазана — чёрные дорожки по щекам. Она бьёт меня кулаками в грудь.

— Зачем ты это сделал? — кричит. — Зачем?

Я молчу. Не могу ответить. И никогда не смогу.

Она плачет. Её слёзы падают на мои руки — тёплые, солёные. Или это дождь?..

Вернись. Я. Хочу. Быть. С. Тобой.

Я просыпаюсь в поту.

Простыня мокрая. Подушка мокрая. Сердце колотится где-то в горле. Ладони сжимают край койки — пальцы белые, костяшки трещат.

Её нет.

Я сажусь. Смотрю в темноту. В углу — пустота. У окна — тоже. Её нет нигде.

Во сне она была там. Стояла у окна, смотрела на меня. Волосы падали на лицо. Я тянулся к ней — она исчезала. Рука проходила сквозь. Я слышал её дыхание — ровное, тихое. Оно касалось моей шеи. Горячее. Влажное.

— Нейт — шептала она.

Я чувствовал её губы на своей груди. Мягкие, горячие. Они оставляли след — невидимый, но жгучий. Я закрывал глаза — и видел их. Открывал — пустота.

Её пальцы в моих волосах. Она тянула — больно, сладко. Я помнил этот жест. Каждый раз перед тем, как

Как она выкрикивала моё имя. Громко, не сдерживаясь. Эхо в пустой комнате. Я слышал этот крик даже сквозь сон — и просыпался. Но её уже не было.

Я ложусь обратно. Закрываю глаза.

Она приходит снова. Протягивает руку. Я касаюсь её пальцев — чувствую тепло.

— Нейт

— Молли

Я сжимаю. Крепко. Не отпускаю. Она тает. Пальцы скользят. Я хватаю воздух — и просыпаюсь.

Я сажусь. Упираюсь спиной в стену — холодную, голую. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль не приходит. Только пустота.

— Вернись, — шепчу я.

Тишина.

— Я — Хочу — Быть — С тобой.

Каждое слово — как удар. Каждое слово — как попытка удержать её. Даже если она не слышит. Даже если её здесь нет.

— Вернись. Я. Хочу. Быть. С тобой.

Я повторяю снова и снова. Пока слова не теряют смысл. Пока не остаётся только ритм — как молитва. Как мантра. Как крик, который никто не слышит.

Сердце бьётся в такт.

Я закрываю глаза. И снова проваливаюсь.

Она ждёт меня там. Под дождём. Я знаю.

Вернись.

Я.

Хочу.

Быть.

С. Тобой.

Психотерапевт

Дверь открылась. Свет из коридора упал на пол тонкой жёлтой полосой. Я лежал на койке, смотрел в потолок и не повернул головы.

— Нейт Келлер? Это вы, да?

В палату зашёл мужчина. Седые волосы, очки в тонкой оправе. В руках — папка и ручка. За ним санитар занёс два стула. Поставил их друг напротив друга — один у койки, другой у стены.

Мужчина сел на один. Показал рукой на второй.

— Нужно побеседовать. Я ваш психотерапевт.

Психотерапевт. Я усмехнулся про себя. Разве после всего этого дерьма мне может помочь какой-то психотерапевт? Нет. Не думаю.

Я не двигался.

Он ждал. Потом опустил очки и посмотрел на меня поверх них. Взгляд был спокойным — не осуждающим, не жалеющим, не злым. Просто — смотрящим.

— Нам нужно поговорить о вас, — сказал он.

— Я не думаю, что вы мне чем-то поможете, — ответил я.

Он поправил очки.

— Моё дело — не помогать. Мне главное — поговорить с вами. Для отчёта. Для работы.

Я смотрел на него. А он не так прост, подумал я.

— Ладно, — я встал с койки. Сел на стул напротив.

Он кивнул. Открыл папку, взял ручку.

— Расскажите о себе, о вашей семье, — сказал он.

— А что говорить? Вы же видели моё дело. Вы всё знаете обо мне.

— Я знаю то, что написано в бумагах. Но я хочу услышать это от вас.

Я помолчал.

— Отец — бизнесмен. Мать — домохозяйка.

— Отношения с ними?

— Никаких.

— Они вас не навещают?

Я сжал челюсть. Слова давались с трудом.

— Нет.

Он кивнул и сделал пометку в папке.

— Вы упомянули в анкете номер, — сказал он. — Молли Майер. Кто она?

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Как будто он коснулся открытой раны.

— Она была моей девушкой.

— Была?

Я не ответил.

— Почему вы указали именно её номер, когда поступали сюда?

Я посмотрел на него. Вопрос застал меня врасплох. Но ответ пришёл сам.

— Потому что если я умру, она должна знать.

Он смотрел на меня. Спокойно. Без жалости.

— Вам доступен один звонок в неделю, — сказал он. — Вы знаете об этом?

— Знаю.

— Вы звонили ей?

Я покачал головой.

— Не могу.

— Не можете или не хотите?

— Не могу. Она ушла. Она не должна видеть меня таким.

Он закрыл папку.

— Я дам вам первое задание. Вспомните всё самое плохое.

— А что я, по-вашему, здесь делаю? — я усмехнулся. — Я только и делаю, что лежу и вспоминаю всё то дерьмо, что я натворил.

Он посмотрел на меня поверх очков.

Он встал. Забрал папку. Вышел.

Дверь закрылась.

Я остался сидеть на стуле. Смотрел на пустую койку. На стену. На своё отражение в тёмном стекле окна.

Вспомнить плохое

Я не знаю, как подействовали слова «вспомнить всё самое плохое». Но вот я уже час лежал на этой койке и ковырял себя изнутри. Как будто кто-то вскрыл старые раны и ждал, пока я загляну внутрь.

В голове всплывали картинки.

Мне десять.

Отец тянет меня за руку. Я знаю, куда мы идём. Я был здесь не один раз. Он ругается, кричит, матерится. Я пропускаю мимо ушей — я уже привык. Я научился выживать. Он бросает меня на лестницу. Захлопывает дверь.

Подвал. Темно, холодно, пахнет плесенью и мочой. Стены серые, с трещинами. В углу — старый матрас, грязный, в пятнах. Рядом — ржавые трубы, осколки стекла.

Я ложусь на матрас. Поворачиваюсь на бок, ковыряю кусок краски на стене — отдираю ногтем, катаю пальцами. Смотрю на дверь, которая не открывается.

— Мамочка, — шепчу я. — Скорей бы она пришла с работы.

Я начинаю считать по секундам. Секунды превращаются в минуты. Минуты — в часы. Я не знаю, сколько прошло. Темнота не даёт ответа. Только запах сырости и собственное дыхание.

Мне одиннадцать.

Я исправил в дневнике тройку на пятёрку. Отец заметил. Повёл меня в подвал. Я шёл за ним, сжав кулаки. Знал, что будет.

Он ударил меня по спине. Резко, сильно. Я охнул, но не упал. Он достал ремень, сложил вдвое. И начал бить. Резко, больно, в одно и то же место. Я упал на четвереньки, зажмурился, закусил губу, чтобы не кричать.

— Ты гадёныш! — орал он. — Червяк!

Я плакал. Не от боли. От того, что он никогда не назовёт меня сыном.Потом он велел снять окровавленную майку и пойти в душ. Мать не должна была ничего знать. Я должен был всё время ходить в майке с длинным рукавом. Даже в жару.

Вода горячая. Почти кипяток. Не чувствую.

Спина горит. Там, где ремень. Полосы набухли. Кожа натянута. Вот-вот лопнет.

Руки дрожат. Не от холода. От того, что снова не смог ответить ему.

Дверь открывается. Мама. Не стучит. Никогда.

— Нейт, я за вещами.

Голос усталый. Будничный. Как будто вчера ничего не было.

Я стою спиной. Не оборачиваюсь.

Она замолкает. Дыхание сбивается. Шаги замедляются. Останавливается. В шаге.

Чувствую её взгляд. На спине. На полосах. На синяках — жёлтых по краям. Она смотрит. Долго. Слишком долго.

— Нейт что это?

Голос тихий. Почти шёпот.

— Упал с велосипеда.

Молчание. Я слышу её дыхание. Частое. Рваное.

— Нейт, посмотри на меня.

Не могу. Увидит глаза. А в них — правда.

— Я сказал: я упал с велосипеда.

Голос ровный. Слишком ровный.

Она стоит. Молчит. Я чувствую, как она борется. Как внутри неё что-то ломается.

Потом — тихо:

— Хорошо.

Шаги. Дверь. Тишина.

Вода течёт. Горячая. Я смотрю на руки. Дрожат.

Она не поверила. Но ничего не сделала.

Потому что верить — значит признать. Что её муж — монстр. Что её жизнь — ложь. Что она сама — соучастница.

Я закрываю глаза.

С этого дня — я перестал ждать.

Она не спасёт меня. Никогда.

Я один.

Мне пятнадцать.

Я уже ростом с отца. Я мог бы ответить ему. Но теперь мать стала на его сторону. Она думала, я просто подросток и огрызаюсь. От этого было больнее вдвойне. Я не боролся со злом снаружи — зло было внутри. И мать теперь — часть его.

Я заворачиваю после школы за знакомый угол. Ребята-старшеклассники барыжат травкой. Мне неинтересны ровесники — они все вылизанные, с золотой ложкой в жопе. Здесь я свой. Мы курим травку, прячемся от копов.

Рик — самый тощий барыга. На два года старше меня, но он уже пять лет не ходит в школу. Он предлагает мне таблетки.

— Они лечат не болезни, — говорит он. — Они лечат то, что внутри. Он указал пальцем на свою грудь.

Я закинул таблетку в рот. Проглотил. Голова стала ватной. Мир перестал болеть. Я закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что могу дышать.

Мне двадцать.

Таблетки и порошок стали частью моей жизни. Я на дне. Только она спасала. Но в один из таких дней я сорвался. Всё пошло по кругу.

Я лежу на матрасе. Вокруг — эти утырки. Главный из них — Рик. Он вертит ложку над зажигалкой. Жидкость пузырится. Он облизывает губы — мерзко, медленно.

— Рик, — говорю я. — Мне нужны таблетки. Или порошок.

Я весь в поту. Слова еле тянутся.

— Извини, чувак, — отвечает он. — В наличии только героин. Сейчас с поставками проблемы. Есть ещё травка.

Чёрт. Грёбаный героин. Нет. Ни за что в жизни.

— Рик, у тебя же есть чёртовы заначки! — кричу я. — Я знаю!

— Нет, чел.

Он вставляет иглу в вену. Дёргает поршень. Кровь смешивается с мутной жидкостью. Тело повисает. Глаза закатываются. Игла остаётся в руке.

— Эй! — кричу я. — Не кидай меня здесь!

Он меня уже не слышит.

— Ты чёртов урод! — ору я. — Найди мне дозу!

Молчание. Меня трясёт.

Я смотрю на шприц в его руке. На дне — остатки героина. Капля. Мутная. Белая.

Она — твой якорь

Я не знаю, сколько прошло сеансов. Время здесь текло иначе. Словно его не существовало.

Док заходил ко мне каждый божий день. Садился на стул напротив, открывал папку, смотрел поверх очков.

— Итак, — сказал он. — С плохими воспоминаниями мы разобрались.

Я усмехнулся. Но внутри ничего не дрогнуло.

— Как насчёт хороших? — спросил он. — Вы не обязаны делиться со мной. Но если захотите — расскажите.

Я подумал: нет. Таким делиться я не смогу. Не с ним. Не с кем-либо. Я молчал. Он ждал. Минута, две, пять. Тишина в комнате становилась плотной, как вода.

— К вам применяется методика якоря, — сказал он наконец.

— Якоря? — я усмехнулся. — Я не корабль.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Сквозь очки.

— Теперь вы обязаны вспомнить счастливые моменты из вашей жизни.

— Это бред, — ответил я. — Какие счастливые моменты? Вы моё дело видели.

— Видел, — сказал он. — Доверьтесь мне.

— Зачем?

— Потому что иначе вы не вылезете. Будете жить — но не здесь. Внутри своей головы.

Я замолчал. И закрыл глаза.

В голове всплыли картинки. Сначала — расплывчатые, как старые плёнки. Потом — чёткие, до боли.

Мне шесть или семь. Я сижу на заборе. Девочка в жёлтых сапожках поливает цветы из лейки. Она смеётся. Я не знаю, как её зовут. Но с тех пор, как отец начал меня бить, я убегал к этому забору. Смотрел на неё. И становилось легче.

Мне двенадцать. Я впервые решился подойти к ней. За все эти шесть лет наблюдений. Я знал, что её бабушка умерла. Видел, как она плачет, как её успокаивают люди в чёрном. Она не знала моего имени. Я запомнил её навсегда.

Мне пятнадцать. Я вижу её в городе. Волосы длинные, русые. Она не замечает меня. Я знаю, как её зовут, где живёт, в какой школе учится.

Две тысячи десятый год. Новый год. Я знал, что она будет там. Знал, что это её друзья. Увидел её, сел рядом. Я не смел прикасаться к ней — не мог позволить себе затащить её в свой чёрный мир. Она сидела рядом, и по телу пробежала дрожь. Я слышал её дыхание. Мы разговаривали.

Апрель 2012. Она заснула у меня. Свернулась калачиком, тёплая, живая. Я накрыл её одеялом, лёг рядом, долго не решался обнять. Потом всё-таки обнял, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Она пахла кокосом. Я закрыл глаза и не верил, что это происходит со мной.

— Вспомнил, — сказал я. Голос был чужим, хриплым.

— Кого? — спросил док.

— Её.

Он кивнул. Открыл папку, записал что-то.

— Она — ваш якорь, — сказал он. — То, за что вы держитесь. То, что не даёт утонуть.

— Я держусь за неё, — сказал я. — Уже много лет.

— Плохие воспоминания не должны стирать хорошие, — он посмотрел на меня поверх очков. — Те самые хорошие — это и есть ваш якорь. Держитесь за них.

— А если они уйдут? Как и она?

— Не уйдут. Вы их уже вспомнили. Теперь они с вами навсегда.

Я молчал. Смотрел в стену.

— Но помните, — сказал он. — Якорь может удержать. А может утащить на дно.

Он закрыл папку. Встал. Направился к двери. На пороге обернулся.

— Держитесь, Нейт.

И вышел.

Дверь закрылась. Я остался один. Смотрел на пустой стул напротив. На свои руки.

Якорь может утащить на дно.

Я знаю.

Но без неё я уже на дне.

Глава 1

Возвращение

Семьсот тридцать дней. Восемь тысяч семьсот шестьдесят часов.

Я не считал. Честно. Но каждый грёбаный день вспоминал её. Это не было наваждением — нет. Это было как дыхание. Как ритм сердца, который ты не замечаешь, пока он не сбивается. А у меня он сбился два года назад и так и не вошёл в норму.

Даже сейчас, въезжая в Радовлицу на своей новенькой BMW с открытой крышей, я думал о ней. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, в голове было лишь её лицо. Тот самый взгляд. Тот самый запах. Кокосовый шампунь. Он стал моим личным адом — стоит кому-то пройти мимо меня с кокосовым шампунем, и я превращаюсь в камень.

Машину я купил сам. Копил. После рехаба поступил на обучение по бизнесу в Любляну — подальше от Радовлицы и Бледа. Папаша оплатил. Мне и не надо было. Но я взял. Потому что так было проще — сделать вид, что я принимаю помощь, что я благодарен, что я исправляюсь. На самом деле я просто хотел, чтобы он отстал. Чтобы никто не задавал вопросов. Чтобы я мог исчезнуть и перестать быть Нейтом Келлером — сыном богатого папаши, наркоманом, неудачником.

Параллельно подрабатывал диджеем в клубе и в автосервисе. Всё, что умел. Всё, что мог. Руки помнили инструменты. Пальцы — пульты. А голова помнила только её.

Я обещал быть к ужину в родительском доме. Отец звонил три раза. Я сбросил все три. На четвёртый написал: «Буду». И свернул на знакомую трассу в Блед.

Зачем? Я задал себе этот вопрос, когда колёса коснулись асфальта, покрытого пылью и мелкими камешками. Ответ пришёл не сразу. Я хотел удостовериться — ничего не поменялось? А если поменялось — тем больше повод разузнать. Разузнать про неё. Про Молли.

Глупо. Я знал, что глупо. Но разве зависимость бывает умной?

Я ехал, и улыбка с лица не сходила. Странная, нервная улыбка человека, который боится того, что найдёт, но не может остановиться. Как наркоман, который знает, что очередная доза его убьёт, но всё равно тянется. Я тянулся. К прошлому. К ней. К той боли, которая стала единственным, что я чувствовал по-настоящему.

Я знал, что встречу старых приятелей. Знал, что будет много вопросов, на которые мне совсем не хочется отвечать. Я попал в рехаб так быстро, что никто не знал, где я. Я пропал. Исчез. Испарился.

Кто-то думал, что умер. Кто-то — что убили. Кто-то — что я в тюрьме. Может, так и было. Только тюрьма была внутри. В моей голове. В моей груди. В каждом воспоминании, которое я пытался сжечь, но оно выжигало меня изнутри.

Подъезжая к знакомой парковке, я заметил — за два года здание обновили. Из серой коробки оно превратилось в красную коробку.

Я усмехнулся. Во рту пересохло. Сердце стучало быстрее, чем нужно.

— Серьёзно? Барни выбрал этот цвет?

Голос прозвучал хрипло. Словно я не говорил несколько часов. А может, и говорил — с самим собой. В машине. По дороге. Всю эту дорогу я говорил с ней. С её образом. С её тенью.

Я заглушил мотор. Тишина ударила в уши. Раньше я боялся тишины. В рехабе она была самым страшным — потому что в тишине ко мне приходили голоса. Её голос. Я слышал, как она говорит «Нейт». Как она смеётся. Как она стонет. Как она шепчет моё имя ночью.

Я выдохнул. Вышел из машины. Ноги держали плохо. Или это казалось?

На входе — новые охранники. Они меня не знали. Хотели уже облапать, но тут вышел сам мать его Барни. В своей шляпе, в ботинках, улыбка до ушей, растопыренные руки — будто он собирался обнять весь мир.

— Нейт Келлер! Ты жив! — крикнул он, и голос его разнёсся по парковке. — Уберите руки прочь от моего друга!

Я почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Барни. Единственный человек, который никогда не смотрел на меня как на сломанную вещь.

— Я тоже рад тебя видеть.

Мы обнялись. Он похлопал меня по спине, сильно, по-братски. Отстранился, заглянул в глаза.

— Ну всё, хватит телячьих нежностей.

Я усмехнулся. Искренне. Впервые за долгое время.

— Я думал, тебе нравится обниматься со мной.

Барни отмахнулся рукой, но глаза смеялись.

— Пойдём уже выпьем. Хватит со мной флиртовать. Бог знает, как ты два года справлялся.

— Рукой, — ответил я. — Без стыда.

Барни прикрыл рот рукой, закашлялся от смеха. Я засмеялся в ответ. И понял, что скучал. По этому. По нормальной жизни. По людям, которые знают меня и не боятся.

Мы сели за столик. Барни показал официантке два пальца в воздухе — жест старого знакомого, от которого ощущение, что здесь всё по-прежнему.

К нам подошла молодая девушка. Казалось, ей и восемнадцати нет. Маленькая. Хрупкая. С голубыми, почти прозрачными глазами — настолько пронзительными, что я боялся смотреть в них. Светлые волосы до плеч. Короткая чёрная юбка. Рубашка с коротким рукавом.

И я застыл. Не потому что она была красивой. А потому что форма. Та самая форма, в которой я впервые увидел Молли.

— Лили, это Нейт, — представил меня Барни.

— Очень приятно, Нейт. — Голос тёплый, нежный.

— И мне.

Я смотрел в меню. Строчки плыли. Буквы не складывались в слова. Я чувствовал её взгляд на себе и не поднимал глаз.

— Ты голоден? — спросил Барни. — Хочешь что-то заказать?

— Нет. Мне виски со льдом.

Барни усмехнулся и забрал у меня меню.

— Тогда почему ты туда пялишься?

Я пожал плечами и почувствовал, как краснею. Чёрт. Я — двадцатитрёхлетний мужик, который прошёл рехаб, видел смерть — краснею, как школьник. Я не думал, что внимание девушки загонит меня в ступор. Про руку я говорил чистую правду. Девушки крутились вокруг меня. Шансов было куча — и в универе, и в клубах, и в автосервисах. Но я не мог. Не мог предать её. Она жила в моей голове. Её лицо. Её запах. Её голос. Её кожа. Каждая чёртова клетка моего тела помнила Молли Майер. И никто другой не мог туда войти. Я бы не впустил. Даже если бы очень хотел.

— Нам два виски со льдом, Лили.

Она кивнула, развернулась и пошла. Я только сейчас осмелился посмотреть ей вслед. Короткая чёрная юбка, рубашка с коротким рукавом. Фигура у неё была ничего. Молодая, невинная. Но эта форма. Она напоминала мне о ней. Я сжал зубы. Зачем я сюда приехал?

— А тебе вообще можно после рехаба пить? — спросил Барни, вырвав меня из мыслей.

— Вообще нет. Но думаю, на одном бокале остановлюсь.

Барни вздохнул. Посмотрел на меня с беспокойством, которое пытался спрятать за улыбкой.

— Ну, что нового? И неужели ты решил покрасить эту коробку в ярко-красный цвет?

Барни рассмеялся. Начал рассказывать. В городе теперь новый депутат. У этого депутата — сын — молодой, скользкий тип, управляет строительной компанией. Он и решил всё серое превратить в яркое. «Чтобы город дышал», будто это что-то изменит — процитировал Барни и скривился.

— Это ещё что, — он усмехнулся. — А ты представь стрипуху Луки — она вообще розовая.

Я залился смехом. Громко. Свободно. Словно забыл, что умею так смеяться.

Барни расспрашивал про рехаб. Я рассказал без деталей: про распорядок, про терапию, про групповые занятия, про якорь — тот самый, который я должен был найти, чтобы не сорваться. Я не сказал, что моим якорем была Молли. Что я держался за неё, за её образ, за её обещание, которого она не давала. Что я выжил только потому, что каждая минута в том аду была минутой ближе к ней.

— Ты её видел? — спросил я как можно мягче, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ты о Молли? — он посмотрел на меня прямо, внимательно.

Я кивнул.

— Нет. Не видел с тех самых пор, как и тебя.

— Может, она уехала?

Я спросил это, хотя не хотел знать ответ. Или хотел. Я сам не понимал.

— Слушай, — Барни понизил голос. — Я не давлю на тебя. Но может, тебе пора начать новую жизнь?

— Не понимаю, о чём ты.

— Лили.

— Что — Лили?

— Как она тебе?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Он что, серьёзно?

— Я я не знаю.

— Я видел, как ты раскраснелся, как школьник. Девчонка хорошая. Молоденькая.

— Ей хоть восемнадцать есть?

— Ей восемнадцать. Ты же знаешь, я работаю легально. Если надумаешь — могу достать номерок.

— Слишком молода для меня, — ответил я и посмотрел в её сторону. В этот момент она посмотрела на меня. Наши взгляды пересеклись. Чёрт. Я быстро отвёл взгляд. Сердце забилось быстрее. Не от неё. От того, что в ней было что-то, что напоминало о Молли. И это было страшно.

Одним бокалом не обошлось. Я опрокинул ещё парочку. Потом к нам присоединились Лука и Матей.

— Живой! — сказал Лука, хлопнув меня по плечу.

— Почти, — ответил я.

— А выглядишь лучше, чем мы думали, — Матей осмотрел меня с ног до головы. — Думали, ты там в рехабе в тряпку превратился.

— Превратился. Потом снова в человека.

Барни принёс ещё виски. Разлил по бокалам. Я смотрел на янтарную жидкость и думал о том, что она может меня убить. Не сразу. Постепенно. Как и воспоминания.

— За Нейта, — сказал он. — За то, что сдох, но воскрес.

— За это пьют? — усмехнулся я.

— За тебя — можно.

Мы выпили. Горло обожгло. Приятно. Больно. Знакомо.

Лука рассказал, что наконец купил себе новую барабанную установку. Матей хвастался, что его девушка родила — мальчик, три килограмма, назвали Марком. Барни предложил назвать Лукой — Матей послал его в шутливом тоне.

— А ты, Нейт? — спросил Лука. — Кого-то встретил? В смысле, девушку?

Я покачал головой.

— Нет.

— Ну и правильно, — сказал Матей. — Ты сначала себя найди.

— Оставьте его, — сказал Барни. — Он только приехал.

Я допил виски. Посмотрел на пустой бокал. В нём отражался потолок.

— Ладно, — сказал я. — Мне пора.

— К родителям? — спросил Барни.

— Не сегодня.

Я встал. Мы обнялись на прощание. Тёплые, крепкие объятия. Я чувствовал, что они скучали. Что они боялись, что я не вернусь. Что я сам боялся этого.

— Заходи, когда сможешь, — сказал Лука.

— Лили передать что-то? — усмехнулся Барни.

Я не ответил. Вышел на улицу. Сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на здание в зеркало заднего вида. Красная коробка. Новая жизнь.

Поехал к себе. Квартиру я снял. Деньги — с подработок, плюс отец оплатил учёбу, остатки откладывал. Небольшая, но своя. Я сам выбрал её. Сам обставил. Сам решил, что хочу жить в тишине. Высокие потолки. Большие окна — от пола до потолка. Кухня-гостиная — вся в мраморе, холодная, но красивая. Большая ванная, душевая с прозрачными стенами. В спальне — большая кровать, телевизор на стене, огромный диван. И терраса с лежаками.

Я разделся, зашёл в душ. Встал под горячую воду. Она стекала по лицу, по груди, по шрамам на руках. Я закрыл глаза. И увидел её. Молли. В чёрной форме. С улыбкой, которая убивала меня каждый день.

«Слишком молода», — сказал я себе.

«Слишком».

Но она не она, — ответил внутренний голос. Тот самый, который говорил в рехабе. Тот, который шептал мне, когда я лежал на холодном полу и хотел умереть. Она не она.

Глава 2

Отец

Я заглушил мотор, подъезжая к родительскому дому.

Тишина.

Двигатель умолк, и мир замер. Только ветер шуршал листьями. Только где-то вдалеке лаяла собака. Я сидел и смотрел на дом.

Последний раз я был здесь с Молли.

Она сидела рядом, держала меня за руку. Её пальцы были тёплыми. Она сжимала мою ладонь, когда я подъезжал к этому дому. Она знала. Она всегда знала, что здесь мне тяжело.

Я смотрел на дом и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, липкое. Оно поднималось из груди, заполняло горло. Я не мог дышать.

Фонари зажигались один за другим. Жёлтый свет ложился на мокрый асфальт, на старые деревья, на серые стены дома, который я ненавидел всем существом.

Я не появлялся здесь два года.

С матерью созванивался. Она забирала меня из рехаба, пару раз навещала. Я просил, чтобы отец не появлялся. Он был моим триггером. Каждый раз, когда я слышал его голос, внутри включалась та старая программа: страх, злость, желание исчезнуть.

Я не видел его. Не хотел видеть. Даже когда он болел. Даже когда мать звонила и говорила: «Ему плохо. Ты должен приехать». Я не приезжал.

А теперь он умирает. Ему ампутировали ногу. Рак пожирает его изнутри.

Я сжал руль. Костяшки побелели.

В память врезались моменты.

Тот вечер. Я стоял у сейфа отца. Дрожащими руками набирал код, который подсмотрел неделю назад. Я знал, что делаю. Знал, что будет, если он узнает. Тогда я узнал, что мать Молли зависима от алкоголя. И я не мог смотреть, как она плачет.

Я взял деньги. Не много. Ровно столько, сколько нужно было на лечение.

А на следующий день меня нашли. Люди отца. Четверо. В тёмном переулке. Они не говорили, кто их послал. Они просто били. Пока я не перестал дышать. Пока не начал кашлять кровью.

Отец не пришёл. Не позвонил. Ничего не сказал.

Он просто знал, что я получил своё.

Я помню, как лежал на мокром асфальте. Как смотрел в небо. Как думал: «Он убил меня. Мой отец убил меня». Я не умер. Но часть меня умерла тогда. Та, что верила, что он когда-нибудь изменится.

Я вышел из машины. Хлопнул дверью. Звук разнёсся по пустой улице.

Воздух был холодным, сырым. Пахло мокрой листвой и старым деревом. Я закрыл машину и пошёл к дому. Каждый шаг отдавался в груди. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Перед дверью я остановился.

Входная дверь. Та же. Серая, с облупившейся краской. Я помнил, как она скрипела. Помнил, как отец хлопал ею, когда был зол. Помнил, как мать закрывала её тихо, чтобы не разбудить его.

Я поднял руку. Постучал.

Дверь открылась.

На пороге стояла мать.

Она изменилась. Постарела. Морщины глубже, волосы седее. Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Нейт, — сказала она. — Ты пришёл.

Я не ответил. Я смотрел на неё.

— Я пришёл, — сказал я.

Она шагнула в сторону, пропуская меня внутрь. Я перешагнул порог.

Дом пах по-старому. Пыль, старое дерево, лекарства. И ещё что-то. Смерть. Она витала в воздухе. Я чувствовал её.

Она обняла меня.

Я не знал, отвечать или нет. Стоял, опустив руки. Потом всё-таки обнял в ответ. Неловко. Погладил её по спине — тонкой, почти прозрачной. Я слышал, как она всхлипывает у моего плеча.

— Нейт… — она отстранилась, вытерла глаза. — Ты поправился. Ты был такой худой.

— Да, мама.

Я смотрел на неё и думал: «Я лежал в реабилитационном центре, если ты забыла. Я — наркоман. Благодаря вам я туда попал».

Я не сказал этого. Просто смотрел.

— Ох, Нейт! — её голос дрогнул. — Мне так жаль…

Слеза скатилась по её щеке. Она вытерла её дрожащей рукой.

Я стоял и смотрел. Чувствовал, как внутри что-то поднимается. Не злость. Не боль. Просто тяжесть.

— Не плачь, мама, — сказал я.

Потом добавил, почти не веря собственным словам:

— Теперь всё будет по-другому.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Я не знал, верит ли она. Я сам не верил.

— Он ждёт тебя, — сказала она. — В кабинете.

Я кивнул. Прошёл в коридор.

Кабинет отца. Я помнил эту дверь. Тёмное дерево. Серебряная ручка. Я стоял перед ней и чувствовал, как сердце стучит в горле.

Я открыл дверь.

Он сидел за столом.

Старый. Больной. В инвалидном кресле. Нога ампутирована — я видел пустую штанину. Он был бледнее, чем я помнил. Кожа серая. Глаза запали.

Но взгляд остался тем же. Холодным. Твёрдым. Он смотрел на меня как на чужого.

— Садись, — сказал он. — Есть разговор.

Я не сел. Стоял, глядя на него. На его руки, лежащие на папке. На его бледное лицо, которое не изменилось ни на градус.

— Здравствуй, папа, — сказал я. — Приятно видеть тебя живым.

Он не ответил на приветствие. Даже не кивнул.

— Ты должен подписать это, — сказал он, похлопав по папке. — У меня нет времени ждать, пока ты раскачаешься.

Два года.

Я не видел его два года. Он знает, что я попал в рехаб. Знает, что я лежал в ломке. Знает, что я почти умер.

Но у него нет времени ждать.

— Что это? — спросил я.

— Документы о передаче бизнеса. Гостиница, активы, доли. Всё переходит на тебя.

Я усмехнулся.

— Сразу? Даже не спросишь, как я?

Он поднял глаза. Стеклянные. Холодные.

— Ты жив, я вижу. Значит, всё в порядке.

Я жив. Значит, всё в порядке.

Я шагнул ближе. Взял папку из его рук. Раскрыл. Бумаги, подписи, печати. Всё чёрно-белое. Всё решённое за меня.

— Это грязные деньги, — сказал я, закрывая папку.

Он смотрел на меня. Ни удивления. Ни гнева.

— Это деньги, Нейт. Чистые или грязные — они дают тебе свободу.

— Свободу? — я усмехнулся. — Ты забрал мою свободу, когда я был ребёнком. А теперь предлагаешь мне свободу на бумаге? Без благодарности? Без извинений?

— Я не извиняюсь, — сказал он. — Я передаю тебе дело, которое строил двадцать лет. Ты можешь принять его либо отдать чужим людям.

Я смотрел на него. На его сжатые губы. На его руки, которые когда-то сжимали ремень.

— У нас был договор, Нейт. Или ты забыл?

— О чём ты?

— После лечения ты не попадаешь в тюрьму. А продолжаешь мой бизнес. И я оплачиваю все твои хотелки.

— Хотелки? — я усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я тебе что, девчонка? Или очередная игрушка, которую можно купить?

— Ты мой сын, Нейт. И пока ты носишь мою фамилию, ты делаешь то, что я говорю.

— Я ношу твою фамилию? — я засмеялся. Громко. Горько. — Я не хочу носить твою фамилию. Ты сделал из меня чудовище. Ты сделал из меня наркомана. Ты забрал моё детство. Ты забрал мою жизнь. А теперь ты говоришь мне, что я должен быть благодарен?

— Я дал тебе всё, — сказал он. — Крышу над головой. Еду. Образование. Ты выбрал наркотики сам.

— Я выбрал? — я шагнул ближе, наклонился к нему. — Ты бил меня. Ты унижал меня. А потом ты говоришь мне, что я выбрал наркотики?

— У каждого свой выбор, Нейт. Ты сделал свой.

Я смотрел на него. На его холодные глаза. На его лицо, которое ничего не выражало. Он не чувствовал вины. Он никогда не чувствовал.

Отец ничего не ответил. Просто протянул мне ручку. Спокойно. Как будто это была обычная сделка. Как будто мы не отец и сын.

Я смотрел на ручку. На его руку. На папку. На его лицо.

Я хотел бросить эту папку ему в лицо. Хотел сказать, что он не имеет права. Что он ничего не решает. Что я не его собственность.

Но я знал, что у меня нет выбора.

Если я не подпишу — он найдёт способ. Он всегда находил.

Я взял ручку. Резким движением открыл папку. Подписал. С силой, будто вдавливая бумагу в стол.

Закрыл папку. Положил на тумбочку.

Отец смотрел на меня. Без благодарности. Без облегчения.

— Можешь идти, — сказал он.

Я не ответил.

Развернулся.

Вышел.

Я вышел на улицу.

Воздух ударил в лицо. Холодный. Сырой. Но я не мог дышать. Грудная клетка сжалась. Горло перехватило. Я наклонился, упёрся руками в колени. Пытался вдохнуть — не получалось. Воздух не шёл. Только пустота. Только паника.

Я закрыл глаза.

Я видел его лицо. Холодное. Стеклянное. Он не изменился. Он никогда не изменится.

Я слышал его голос: «Ты мой сын. Пока ты носишь мою фамилию».

Я не хотел быть его сыном. Я не хотел носить его фамилию. Я хотел вырвать её из себя. Как опухоль.

— Нейт! — голос матери. — Ты уже уходишь? Подожди!

Я не обернулся. Не мог. Если она увидит меня сейчас — я сорвусь. Я знал это. Я слышал её шаги за спиной, но я шёл быстрее. К машине.

Через секунду я уже был у двери. Рванул ручку. Сел. Захлопнул.

Ударил по рулю.

— Сука! — крикнул я. — Сука!

Ударил снова. И снова. Кожа на костяшках треснула. Но я не чувствовал.

Я завёл мотор. Со злости. С ярости. Нажал на газ. Машина рванула вперёд.

Я гнал. Быстро. Слишком быстро. Мимо мелькали фонари, машины, люди. Я не смотрел. Я не видел. Я сжимал руль и дышал — тяжело, быстро.

Город проносился мимо. Фары выхватывали куски дороги. И я всё давил на газ.

Не знаю, куда я ехал. Не знаю, зачем.

Я просто хотел убраться оттуда.

Как можно дальше.

Глава 3

Его наследство. Моя тюрьма.

На следующее утро я стоял перед зданием, которое теперь числилось за мной.

Серое. Узкое. С вывеской, на которой красовалась фамилия отца. Чёрные буквы на белом фоне. Келлер. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как будто эти буквы вдавливались в грудь, вытесняя воздух.

Вот оно. Его наследство. Моя тюрьма.

Я никогда не подходил к этому зданию. Я делал вид, что его не существует. Что его вообще нет. Но оно было. Оно всегда было. Как он. Как его голос. Как его руки.

Ветер дул с реки. Холодный, влажный. Я чувствовал запах воды и старого асфальта. Где-то кричали чайки. Я смотрел на них, на серое небо, на серые стены. Всё было серым. Как моя жизнь.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло старым деревом, кофе и чужими деньгами. Этот запах висел в воздухе плотной пеленой. Он оседал на коже, на одежде, в лёгких. Я вдыхал его и чувствовал, как он заполняет меня, становится частью меня. Как будто я вдыхал его жизнь.

Приёмная была небольшой. Тёмная стойка. Тусклый свет. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции. Она гудела ровно, монотонно. Как будто считала секунды до моего поражения.

За стойкой сидела секретарша.

Она подняла голову, когда я вошёл. Тёмные волосы собраны в низкий хвост. Чёрные очки в тонкой оправе. Красные губы — яркие, почти дерзкие.

— Доброе утро, Нейт, — сказала она. Голос был низким, ровным. — Я Элис, ваша секретарша.

Я посмотрел на неё. Она была младше, чем я ожидал. Лет двадцать пять. Белая блузка расстёгнута на одну пуговицу слишком низко. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Не той, которую надевают для клиентов. Она смотрела так, будто уже знала меня. Или хотела узнать.

— Доброе, — ответил я.

— Я провожу вас в кабинет. Ваш отец… — она запнулась, — ваш отец всё подготовил.

Она встала, обошла стойку. Юбка была короткой. Я заметил — и сразу отвёл взгляд. Я не хотел смотреть. Я вообще не хотел ничего.

Я шёл за ней по коридору. Свет был тусклым, жёлтым. Он падал на стены, на старые фотографии, на двери с табличками. Я смотрел на них и думал о том, что все эти люди работали на моего отца. Все они знали его. Все они были частью его мира.

А я был здесь. Чужой. Как будто попал в чужой сон.

Элис остановилась перед дверью, повернулась ко мне.

— Вот здесь, — сказала она.

Она открыла дверь.

Кабинет отца.

Я перешагнул порог.

Он был большим. Тёмное дерево, массивный стол, кожаное кресло. Всё массивное, тёмное, тяжёлое.

Я смотрел на стены. На книжные шкафы, забитые папками. На полки с безделушками, которые он коллекционировал. На портрет в рамке — чёрно-белый, с прищуренным взглядом и лёгкой усмешкой. Он смотрел на меня сверху вниз, будто говорил: «Ну что, я добился своего, теперь ты здесь?»

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухая злость. Она поднималась из живота, заполняла грудь, горло. Я хотел сорвать этот портрет со стены. Разбить. Сжечь. Чтобы он больше не смотрел на меня.

Но я не сделал этого.

Я просто стоял, смотрел и ненавидел.

На столе лежал ноутбук. Стопка бумаг. Ручка. И бутылка виски — наполовину пустая. Отец не убирал её. Или не успел. Или не хотел.

Я подошёл ближе. Взял бутылку. Повертел в руках. Джонни Уокер. Он всегда пил его. Я помнил запах этого виски. Он смешивался с его одеколоном, с его потом, с его злостью.

Я поставил бутылку обратно.

Сел в кресло. Кожа скрипнула подо мной. Тихо, протяжно. Как вздох. Как будто кресло выдыхало его присутствие.

Он сидел здесь. Пил это виски. Подписывал эти бумаги. И улыбался, глядя в глаза людям, которых ненавидел.

Я закрыл глаза.

Вдохнул.

Открыл.

Элис вошла с папкой. Подошла ближе. Села на край стола — прямо передо мной, так близко, что я мог почувствовать запах её духов. Сладкий. Цветочный. Он смешивался с запахом отца. И это было отвратительно.

Юбка чуть задралась. Я видел её ноги — бледные, гладкие. Она знала, что я смотрю.

— Здесь всё, что нужно подписать, — сказала она.

Она сняла очки. Посмотрела на меня. Потом медленно расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. Не торопясь. Как будто проверяла, смотрю ли я.

Я смотрел. Не мог не смотреть. Но я не хотел этого. Я не хотел её. Я хотел, чтобы она ушла, оставила меня одного. Чтобы этот кабинет перестал быть клеткой.

— Кофе? — спросила она.

Я перевёл взгляд на её глаза — дерзкие, уверенные. Она знала, что делает.

— Да, спасибо, — сказал я. — Чёрный, без сахара.

— Я знаю, — сказала она. — Ваш отец тоже пил чёрный, без сахара.

Я замер. Слова ударили меня, как пощёчина.

Она сравнивала меня с ним. Она думала, что я такой же. Что я хочу того же. Что я буду делать то же.

— Элис, — сказал я. Голос был твёрже, чем я хотел. — Я не отец.

Она не смутилась. Не отстранилась. Наоборот — наклонилась чуть ближе, оперлась ладонями о стол. Её голос стал тише, почти шёпотом.

— Я знаю, — сказала она. — И вы мне нравитесь больше.

Она подняла бровь. Игриво. Вызывающе.

— Вы моложе, — добавила она. — Гораздо.

Я смотрел на неё. На её губы. На её глаза. Она была красивой. Она была доступной. Она предлагала себя. Но я не хотел её.

Я хотел только одну.

— Элис, — сказал я. — Принесите кофе.

Она на секунду замерла. Её улыбка дрогнула. Но она быстро взяла себя в руки.

— Хорошо, — сказала она. — Чёрный, без сахара. Я запомнила.

Она встала, поправила юбку. На секунду задержалась у двери, обернулась.

— Если что-то понадобится, я рядом, — сказала она. — Я не против задержаться после работы.

Я не ответил.

Она вышла.

Я остался один. Сидел в кресле отца. Смотрел на портрет. И чувствовал, как его взгляд давит на меня.

— Я не стану тобой, — сказал я тихо. — Я не стану.

Элис принесла кофе через пять минут. Поставила чашку передо мной. На этот раз — без лишних движений, без улыбок.

— Спасибо, — сказал я.

Она кивнула. Вышла.

Я взял чашку. Кофе был горячим, горьким. Я пил его и смотрел в окно. На серый город. На людей, которые шли по своим делам. На чаек, которые кружили над рекой.

Она здесь?

Где-то в этом городе? Дышит тем же воздухом? Смотрит на то же небо?

Я не знал. Но чувствовал. Она была близко. Где-то за этими стенами, за этими улицами. Её запах — кокос, цветы — смешивался с запахом кофе. Я закрыл глаза. И увидел её.

Я открыл глаза.

Только серый город. Только пустота.

Дверь открылась.

Вошел мужчина. Лет сорока. В очках. С тонкой папкой и быстрой походкой. Он не улыбался. Он просто делал работу.

— Нейт Келлер? — он протянул руку. — Я Марко. Я веду ваши финансовые дела. Отец говорил, что вы не в курсе деталей.

Я не пожал его руку. Просто смотрел.

— Не в курсе, — сказал я. — Рассказывайте.

Он сел напротив, открыл папку. Я слушал, кивал. Смотрел на графики, цифры, названия компаний. Всё это было как будто не про меня. Как будто я смотрел чужую жизнь.

— Всё это теперь ваше, — сказал он. — Гостиница, несколько помещений в аренде, доля в торговом центре.

— Я продам, — сказал я.

Он поднял бровь.

— Продадите?

— Да. Всё, что можно продать.

— Всё? — переспросил он.

Я посмотрел на него.

— Всё, — повторил я.

Он кивнул. Не стал спорить.

— Как скажете. Я подготовлю документы.

Он закрыл папку, встал. На секунду задержался у двери.

— Нейт, — сказал он. — Я работал с вашим отцом десять лет. Я знаю, каким он был. Но я также знаю, что вы — не он.

Я смотрел на него. Не знал, что ответить.

— Я знаю, — сказал я.

Он кивнул. Вышел.

Я остался один. Сидел в кресле. Пил остывший кофе.

— Я не стану тобой, — повторил я. — Не стану.

Но я слышал его голос в голове.

«Ты уже стал».

Я закрыл глаза. И ничего не ответил.

Глава 4

Номер

Я специально дождался семи часов.

Чтобы не пересекаться в коридоре с Элис. Она ушла час назад — я слышал, как хлопнула дверь, как её каблуки затихли в лифте. Я выждал ещё немного. На всякий случай. Не потому что боялся — просто не хотел говорить. Не хотел видеть её улыбку, которая ничего не значила.

Потом вышел. Закрыл кабинет на ключ. Металлический щелчок прозвучал глухо и окончательно, будто я запирал не дверь, а себя самого. Вызвал лифт. Спустился.

Вестибюль был пустым. Только охранник у входа кивнул мне — я кивнул в ответ. Без слов. Без улыбки.

Сел в машину. В голове крутилась одна мысль: слава богу, этот день закончился. Я завёл мотор, выехал на пустую вечернюю улицу. Город был серым, как и офис. Дождь прошёл недавно — асфальт блестел под фонарями, и свет в лужах дрожал, расплывался, как моё отражение в этом городе. Я смотрел на дорогу и думал, что никогда не привыкну к этому месту. Никогда не перестану чувствовать себя здесь чужим.

Я проехал мимо старого парка, мимо школы, мимо кафе, где мы когда-то пили кофе с Молли. Я отвернулся. Не хотел смотреть. Не хотел вспоминать. Но я вспоминал. Всегда.

Я приехал домой. Зашёл в квартиру. Включил свет — жёлтый, тёплый, но он не согревал. Кинул папку с документами на стол — она упала с глухим звуком, будто закрывая этот день. Бумаги разлетелись по столешнице, но я не стал их собирать. Оставлю до завтра. До следующего дня, который будет таким же пустым.

Открыл холодильник, взял пиво. Щелчок — открыл. Сделал глоток. Пиво было холодным, горьким, с лёгкой кислинкой. Оно обожгло горло, растеклось по груди, немного притупило гул в голове. Я выдохнул. Второй глоток. Третий.

Я стоял у окна, смотрел на город. Огни, машины, люди, которые куда-то шли. У них были свои жизни, свои заботы. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я чувствовал себя настолько вымотанным. Не физически — тело было в порядке. А внутри — пустота и напряжение, смешанные в липкую усталость, которая не проходила.

Я отошёл от окна. Подключил телефон к колонкам. Включил музыку. Не случайно — пальцы сами нашли её. «Ever», Team Sleep. Та самая, где голос звучит так, будто он поёт не для зала, а для одного человека. Для того, кто ушёл.

Просто фоном. Чтобы не слышать своих мыслей. Но музыка не заглушала их — она поднимала их на поверхность. Как вода, которая выносит на берег всё, что ты пытался утопить.

По телевизору шёл футбольный матч — я смотрел, но не видел. Просто наблюдал за движущимися фигурами, не понимая, кто против кого играет. Звук был выключен.

Я расстегнул рубашку, снял её. Бросил на спинку стула. Сел на диван. Откинулся на спинку, закрыл глаза.

Перед глазами — офис. Элис. Её красные губы, расстёгнутая пуговица, её голос: «Я не против задержаться». Я помнил, как она смотрела на меня — уверенно, почти нагло. Она знала, что делала. Она привыкла, что мужчины говорят «да». Я не сказал. Я не хотел.

Чёрт. Два года. Два года у меня не было девушки. Ни одной. Даже случайной. Даже на одну ночь. А возможностей было много. В бизнес-колледже девчонки сами подходили, оставляли номера, приглашали на вечеринки. Я не ходил. Не звонил. Не мог. Не потому что не хотел. Потому что в голове была она. Одна. Всегда.

Я открыл глаза, посмотрел на потолок. Белый, гладкий — как в рехабе. Перевёл взгляд на лампу, на тени, которые она отбрасывала на стены.

А сейчас? Сейчас — секретарша, которая сама расстёгивает блузку и предлагает задержаться после шести. Наверное, многие на моём месте не стали бы отказываться. Но я — не он. Я — не отец.

Я сделал ещё глоток. Пиво уже не было холодным. Оно нагрелось в моей руке, стало горьким и тёплым, как этот вечер.

Перед глазами мелькнуло другое лицо. Светлые волосы, голубые глаза. Форма официантки. Она стояла у стойки, смотрела на меня и улыбалась. Лили.

Молодая. Слишком молодая.

Чёрт, нет. Я не буду это делать.

Но мысль уже зацепилась. Я вспомнил, как она смотрела на меня. Как её щёки покраснели, когда она подошла к столику. Как её голос дрогнул, когда она спросила: «Что будете заказывать?» Она не была похожа на других. В ней не было вызова, игры, желания что-то доказать. Она просто была — и улыбалась.

Молодая. Слишком. Но почему я о ней думаю? Потому что она не она. Потому что она другая. Потому что с ней не будет больно.

Я зажмурился, открыл глаза. Допил пиво. Поставил пустую банку на стол. Встал. Взял телефон. Набрал номер Барни.

Гудки. Три. Четыре. Я уже хотел сбросить.

— Нейт? — голос Барни был удивлённым. — Привет, дружище! Ты передумал?

— О чём? — не понял я.

— Я знаю, почему ты звонишь. Номерок Лили нужен.

Я усмехнулся. Барни всегда знал. Даже когда я сам не знал.

— Откуда ты узнал?

— Я знаю тебя лучше, чем ты себя, — он хмыкнул. — Ты сидишь дома, пьёшь пиво, думаешь о ней. И колеблешься. Как всегда.

— Я не знаю, поступаю ли правильно, — замялся я.

— А что тут знать? — его голос стал мягче. — Ты не на войну идёшь. Ты просто хочешь выпить кофе с девушкой, которая тебе симпатична. Не больше.

— Она слишком молодая.

— Ей восемнадцать, Нейт. Она совершеннолетняя. И она работает у меня. Я бы не предложил, если бы сомневался.

Я молчал. В голове гудело. Барни вздохнул.

— Слушай. Ты два года был один. Не считая той, о которой мы оба знаем. Ты заслуживаешь нормальной жизни. Даже если она не твоя навсегда. Просто попробуй.

Я закрыл глаза. Представил её лицо — Лили. Светлые волосы, голубые глаза. Простую, тёплую улыбку.

— Ладно, — сказал я. — Давай номер.

— Запомни: 386 31 123 456. И не облажайся.

— Я не облажаюсь.

— Я знаю, — усмехнулся Барни. — Поэтому и даю.

Он сбросил звонок.

Я смотрел на экран. Номер Лили. Чёрные цифры. Всего десять знаков, которые могли изменить что-то. Я не нажал «позвонить». Не написал смс. Просто смотрел. Потом положил телефон на стол.

Завтра, — подумал я. — Завтра позвоню.

Я лёг на диван. Закрыл глаза. Светлые волосы. Голубые глаза. Улыбка, которая ничего не требовала.

Завтра.

Я уснул. Впервые за долгое время — без снов. Только темнота. Только тишина. И её лицо, которое уже не было лицом Лили.

Оно снова стало её. Молли.

Я не проснулся. Я просто провалился глубже. И там, в темноте, она ждала меня. Как всегда.

Глава 5

Почему ты не уходишь из моей головы?

Вечерело.

За окном догорал закат — оранжевый, розовый, лиловый на самом краю. Он почти остыл, как этот день. Я прожил его на автомате — встал, поел, поехал на работу, отвечал на письма, смотрел в монитор, не видя слов. Я даже не помнил, что ел на обед. Может, не ел вообще.

Телефон лежал в моей руке. Тёплый. Я крутил его весь вечер.

Писал сообщение. Стирал.

Снова писал.

Снова стирал.

Зачем? Она же не видит. Она не знает, что я колеблюсь. Что я боюсь нажать на кнопку «отправить» так же сильно, как боюсь не нажать.

Лили.

Новая глава. Новая жизнь. Новый шанс.

Я повторял это про себя, как мантру, как заклинание. Новая жизнь. Новая жизнь. Новая жизнь. Если сказать это достаточно громко, может, станет правдой.

Почему так сложно? Почему я стою здесь, с телефоном в руке, будто я мальчишка, который в первый раз зовёт одноклассницу на зимний бал?

Будто я не знаю, что слова — это просто слова. Набор звуков. Ничего больше.

Будто я боюсь услышать в ответ «нет».

Или, что ещё хуже — «да».

Я стоял у окна. Смотрел, как зажигаются огни города. Машины текли по мокрому асфальту, оставляя за собой красные хвосты. Люди куда-то спешили. У них были дела, встречи, ужины.

Ветер качал голые ветки деревьев за стеклом. Стекло было холодным. Я прижался к нему лбом на секунду — и отшатнулся.

Где-то вдалеке гудел город. Ровно, монотонно, как моё дыхание. Я слышал его сквозь стекло, сквозь стены, сквозь собственное тело.

Я выдохнул. Набрал номер.

Один гудок.

Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Может, сбросить? Сейчас. Пока она не ответила. Пока я ещё могу сделать вид, что этого не было.

Второй гудок.

Тишина в трубке. И внутри меня. Будто всё замерло. Даже ветер за окном перестал дуть. Даже город умолк.

Третий гудок.

Всё. Я сбрасываю. Сейчас. Секунда. Ещё секунда. Я уже почти нажал на красную кнопку, когда в трубке раздался голос.

— Да.

Тонкий. Нежный. Тёплый. Словно она сидела и улыбалась, когда брала трубку.

Просто — «да».

Будто она знала, что я позвоню. Будто ждала.

— Привет, — сказал я. Голос сел. Словно я не говорил несколько дней. Словно я забыл, как звучат слова.

— Привет, это кто?

— Это Нейт. Нейт Келлер.

Чёрт.

Зачем я назвал фамилию?

Будто она знает. Будто ей важно. Будто фамилия что-то меняет. Я сжал трубку сильнее. Пальцы побелели. Я закрыл глаза и прикусил губу.

— Я друг Барни. Пару дней назад я с ним сидел в баре.

Глупо. Я говорю глупо. Как идиот. Как школьник. Я слышу свой голос, и он кажется мне чужим.

— Да, Нейт, я помню тебя.

Она помнила.

Я не ожидал. Я думал, она скажет «кого?», «прости, не помню», «мы виделись?» Она помнила. Меня. В том баре. Среди десятков людей. Она помнила моё имя.

Я почувствовал, как внутри ослабло что-то. Как узел, который я затягивал весь день, начал распускаться. Я не знал, хорошо это или плохо.

— Слушай, не хочешь сходить выпить кофе?

— Да, можно.

— Да?

Я переспросил, как дурак. Голос дрогнул. Я не ожидал, что будет легко. Я готовился к отказу. К «извини, я занята». К «давай в другой раз». Но не к этому.

— Да, — она засмеялась. — Я же согласилась.

Её смех звучал легко. Без напряжения. Без надрыва. Будто ничего не было. Будто двух лет одиночества не существовало. Будто я не пытался забыть ту, другую, каждую ночь, каждый день, каждую минуту.

Я невольно улыбнулся. Впервые за день. Мышцы лица напряглись от непривычного движения.

— А что, если сегодня?

— Можно.

— Через сколько?

— Сейчас я свободна.

Я замер.

Сегодня.

Сейчас.

Она сказала «да» без паузы. Без «я подумаю». Без «давай завтра». Без «может быть». Просто — «да».

Я смотрел в окно, на угасающий закат, и не верил.

— Да? Отлично. Сбрось адрес, я заеду.

— Хорошо. До встречи, Нейт Келлер.

Она положила трубку.

Я стоял у окна. Телефон всё ещё был тёплым в моей руке. Я смотрел на экран, на её номер. На цифры.

Внутри поднималось что-то тёплое. Или пустое?

Я не разбирал.

Я иду на свидание? С девушкой?

Живот скрутило. Я закусил кулак. Почувствовал вкус кожи. Мне нужны цветы? Или что-то такое? Мне не нужны цветы. Я не знаю, что ей нравится. Я вообще ничего о ней не знаю.

Я не был на свиданиях. Даже с Молли.

Мы никогда не ходили на свидания. Мы пили вино на пирсе. Или у меня. Мы не играли в эти игры. Мы просто были.

Я понятия не имел, как вести себя с Лили. Что говорить. Куда смотреть. Куда деть руки.

А что, если она ждёт от меня чего-то большего? Что-то, чего я не могу дать? Не умею. Не знаю как.

Я не готов.

Я даже не знаю, чего хочу сам.

Я вышел из офиса.

Мартовский ветер и дождь хлестнули по лицу. Я остановился на ступеньках, вдохнул. Холодный воздух обжёг лёгкие. Вкус железа и сырости. Мокрый асфальт блестел под фонарями, отражая жёлтый свет. Я чувствовал, как капли стекают по шее, забираются под воротник, холодят спину.

Я стоял и думал о том, что новая жизнь начинается не с планов. Не с обещаний. Не с надежд.

С этого шага.

С этого свидания.

С этого «да».

Я сел в машину. Завёл мотор. Дворники размазывали воду по стеклу. Я смотрел на капли, на свет фар, на мокрую дорогу. Я ехал к ней.

Кафе было маленьким. Уютным. Почти игрушечным.

Я стоял у входа и чувствовал себя чужим. Розовые тона. Плюшевые кресла. Диваны с подушками в цветах. Свет был мягким, тёплым, обволакивающим.

Пахло кофе и ванилью. Сладко, приторно. Слишком сладко. Слишком тепло. Слишком похоже на то, что мне не принадлежит.

Я посмотрел на свою одежду. Мокрую. Помятую. Рубашка прилипла к телу. Ботинки были в грязи. Волосы мокрые, слипшиеся.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Я не знал, почему.

Может, от холода. Может, от страха.

Я увидел её.

Она сидела за столиком у окна. Свет падал на её волосы, и они казались золотыми, мягкими, как шёлк. Волной лежали на плечах. Светлые, чистые. Она улыбнулась мне, когда я вошёл. Её глаза смотрели на меня, и я невольно отвернулся.

Слишком светло. Слишком чисто.

Она не была похожа на Молли.

И это было самое страшное.

Я подошёл к её столику. Дерево было тёплым под моими пальцами. Я чувствовал, как грязь с моих рук оставляет следы на светлой поверхности. Я убрал руки.

— Привет, — сказал я. Мой голос звучал тише, чем я хотел. Почти шёпот.

— Привет, — она улыбнулась. — Ты промок.

— Да, март всегда дождливый.

Я смотрел на её сухие волосы, на чистое пальто, на улыбку. Она не промокла. Вообще.

— А как ты не промокла?

— Я здесь живу. Этажом выше. Над кафе.

Она махнула рукой вверх, и я проследил взглядом за её движением. Она жила здесь. Над этим кафе. В этом розовом, сладком, тёплом мире.

— Одна?

Боже.

Зачем я это спросил?

Это выглядит как намёк. Она подумает, что я... что я хочу... Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Я не краснел. Но сейчас — краснел.

— Нет, с родителями. Но я планирую переехать.

Она улыбнулась. Я выдохнул.

Облегчение.

К нам подошла официантка. Молодая, с рыжими волосами, собранными в пучок. Она улыбнулась нам одинаково — профессионально, пусто.

— Что-то будете заказывать?

— Мне двойной эспрессо, — сказал я.

— Мне капучино с двумя ложками сахара.

Официантка ушла. Я сел напротив Лили. Кресло было мягким, слишком мягким. Я проваливался в него.

— Ты серьёзно пьёшь эту горькую жижу? — спросила она.

Я усмехнулся.

— Да.

— Фу. Как можно пить кофе без сахара?

— А я не могу представить, как можно пить кофе с двумя ложками сахара.

Молли.

Это она отучила меня от сахара.

Я не добавлял его ни в чай, ни в кофе уже года три. Она всегда ругалась, что сахар — это смерть.

Я смотрел на Лили и видел другую.

— А ты далеко живёшь? — спросила Лили.

— Пятнадцать минут отсюда. Я снимаю квартиру.

— Она красивая?

— Кто?

Я испуганно посмотрел на неё. Подумал, что она читает мои мысли. Что она видит меня насквозь, видит Молли в моей голове.

— Квартира, — она засмеялась.

— Могу показать.

Вырвалось у меня. Я не планировал это говорить. Я вообще не планировал ничего. Но слова вылетели сами.

Она покраснела. Румянец залил её щёки.

— Как-нибудь, — сказала она, опустив глаза.

— То есть... ты не подумай ничего такого. Я не на что не намекаю.

— Всё хорошо, — она улыбнулась, подняла взгляд. — Я думаю, ты привык, что девушки на тебя вешаются.

— Что? Нет. У меня... у меня два года не было девушки.

— Да?

— Да. Было как-то не до этого.

Её улыбка стала шире. Я чувствовал себя неловко, но вместе с тем легко. Рядом с ней было спокойно. Не как с Молли — там всегда было что-то на грани. Огонь, который мог сжечь. Вода, которая могла утопить. Одержимость, которая не давала дышать.

Здесь — просто.

Без надрыва.

Без ожидания, что сейчас случится что-то плохое.

— Тогда я не против посмотреть твою квартиру. Как-нибудь.

Весь оставшийся вечер мы болтали.

О работе — я рассказывал про офис, про проект, про Барни. Она слушала, кивала, задавала вопросы. О фильмах — она любила драмы, я — триллеры. Мы спорили, смеялись. О её планах — она хотела переехать в центр, найти квартиру, свою жизнь.

О пустяках, которые не имели значения.

И в этом была странная свобода.

Впервые за долгое время я расслабился. Мои мысли не путались. Не возвращались к Молли. Не искали её в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом смехе.

Может, это и был мой шанс? Может, я не должен был его упускать?

— Ну что, проводишь меня? — она засмеялась.

— Да, — сказал я. — Я поднимусь с тобой на этаж выше. Чтобы убедиться, что ты в безопасности.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были мягкими, тёплыми. Я почувствовал, как по руке пробегает тепло — от ладони к плечу, от плеча к груди. Уютно. Как в этом кафе.

Мы пошли по лестнице. Деревянные ступени скрипели под ногами. Где-то сверху играла музыка — тихо, почти не слышно. Я слышал своё дыхание. И её дыхание.

— Ну вот, — сказала она, остановившись у двери. — Это моя дверь. Спасибо тебе за вечер.

— И тебе спасибо, — сказал я. — Как насчёт второго свидания?

— А куда мы пойдём?

— Кино?

— Я подумаю.

Она улыбалась мне. Я улыбался ей.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку.

Нежно. Быстро.

Я чувствовал тепло её губ на своей коже, даже когда она уже отошла. Там, где она коснулась меня, остался след — как отпечаток пальца на стекле.

Она пошла к двери.

— Я надеюсь, твой отец не смотрел в этот момент в глазок, — сказал я.

Она засмеялась, открыла дверь.

— Спокойной ночи, Нейт.

— Спокойной ночи, Лили.

Дверь закрылась.

Я постоял секунду. Смотрел на дверь. На ручку. На номер квартиры — 17. Семнадцать. Я запомнил.

Потом пошёл вниз.

Ступени скрипели под ногами. Музыка всё ещё играла — теперь я слышал её отчётливо. Что-то грустное. Что-то про любовь.

Я сел в машину. Завёл мотор. Руки на руле.

Мысли.

Молли.

Её лицо. Её глаза. Её голос.

— Чёрт, — прошептал я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я нажал на газ и выехал в ночь.

Светлые волосы Лили уже не стояли перед глазами. Только серые глаза Молли. И её голос, который я слышал даже в тишине. И её отсутствие, которое заполняло всё внутри.

Почему ты не уходишь из моей головы?

Я ехал домой. Один. Ночной город мелькал за окном — огни, вывески, пустые улицы. Дождь кончился, но асфальт всё ещё блестел, отражая свет фонарей.

И её лицо перед глазами.

Снова.

Как всегда.

Глава 6

Офисные уроды

Я стоял перед дверью в кабинет. Смотрел на табличку с надписью «Конференц-зал». Золотые буквы на матовом стекле.

Желания туда идти не было.

Я не хотел идти. Вообще не хотел. Мне было плевать на этих людей, на их бумаги, на их улыбки, на то, что они думают обо мне. Я стоял и чувствовал, как под рёбрами разрастается что-то тяжёлое, свинцовое. Отвращение.

Но я пошёл. Потому что надо.

Я толкнул дверь.

Большое помещение. Третий этаж. Окна от пола до потолка, но свет был искусственным — люминесцентным, белым, режущим глаза. В центре — длинный круглый стол из тёмного дерева. Его поверхность блестела, как зеркало. На стене — плазменный телевизор, выключенный. В углу — кофемашина, заварные чайники, бутылки с водой.

Все уже сидели.

Я был последним.

Четыре пары глаз уставились на меня.

Я чувствовал их взгляды — оценивающие, изучающие, привыкшие смотреть на людей как на ресурс. Как на мясо. Они сканировали меня — одежду, часы, осанку. Проверяли, можно ли мной управлять. Можно ли меня сломать.

За столом сидели четверо.

Мужчина лет пятидесяти. В очках, с усами. Лысеющий, но с аккуратно зачёсанными волосами. Он улыбался — широко, по-деловому. Слишком широко. Я видел его зубы — белые, ровные, хищные.

Рядом с ним — рыжий. Рыжие волосы, рыжая борода. Он улыбался всё время. Даже когда молчал. Я не знал, что это значит — он рад меня видеть или просто привык так выглядеть. Его улыбка была приклеенной, как маска. Я запомнил его имя сразу — Йен.

Напротив — худой. С глубоко посаженными глазами. Он не улыбался. Он смотрел на меня с интересом, но без тепла. Как на экспонат. Как на насекомое под стеклом.

И последний.

Светлые волосы. Высокий. Подтянутый. Он сидел с лёгкой усмешкой, будто знал что-то, чего не знали другие. Будто вся эта комната — его личная сцена, а мы все — актёры в его спектакле. Он представился Люком.

— Нейт Келлер? — он протянул руку.

Я пожал. Его рука была сухой. Крепкой. Слишком уверенной.

— Приятно познакомиться, — сказал я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Я не дал ему дрогнуть.

— Взаимно, — ответил он.

Мы сели.

Началось совещание.

Цифры, отчёты, планы на квартал. Я слушал вполуха. Кивал. Делал вид, что мне интересно. Но я смотрел на них. На их руки, которые лежали на столе. На их лица, которые не выражали ничего, кроме уверенности в своей правоте.

Они говорили о деньгах, как о воздухе. О людях — как о цифрах. Я смотрел на их пальцы. На их обручальные кольца. На их часы. Всё кричало о власти. Ничто — о человечности.

Йен что-то говорил о прибыли. О росте. О том, как они переиграли конкурентов.

Потом тот, что в очках и с усами, перебил его.

— Йен, я слышал, ты женился? — спросил он. — Месяц назад?

Йен усмехнулся. Поправил воротник рубашки.

— Да, есть такое, — сказал он.

— Поздравляю, — сказал я. — И как тебе в браке?

Йен посмотрел на меня. Улыбнулся. Медленно, смакуя. Будто он смаковал слово, которое собирался произнести.

— Я счастлив, — сказал он. — Она у меня — огонь.

Я кивнул. Не стал спрашивать дальше.

Тот, в очках и с усами, подался вперёд.

— Какая она? — спросил он. Облизнул губы. — Слышал, ноги от ушей, модель. Глаза — просто космос. Какая она вообще в постели?

Йен усмехнулся. Откинулся на спинку стула. Стул скрипнул под его весом. Он сложил руки за головой.

— Я беру её силой, — сказал он. — Сразу видно, что у неё нет опыта. Но учится быстро.

Он произнёс это так, будто говорил о дрессировке щенка.

Остальные заржали.

Смех был грязным. Липким. Я слышал, как он разносится по комнате, как касается стен, как оседает на столе, на бумагах, на моей коже. Мне хотелось вытереть его с себя.

Я сжал ручку. Костяшки побелели. Я смотрел на них. На их рты, которые произносили эти слова.

— Моя любит, когда мы втроём, — сказал худой.

Он откинулся на спинку стула. Закинул ногу на ногу. Я видел его носки — дорогие, с вышитым логотипом.

— Втроём? — переспросил кто-то.

— Ну да, — он развёл руками, будто это было само собой разумеющимся. Будто это было нормально. — Я, она и ещё её подруга. Она любит, когда я командую. Говорит, что без этого скучно.

Снова смех.

Рыжий хлопнул ладонью по столу. Звук разнёсся по комнате, как выстрел.

— А моя любит, когда я с ней... ну, ты понял, — он подмигнул. — Грубо. Она говорит, что я слишком нежный, когда трезвый. А когда я пьяный, она жалуется, что я слишком жёсткий. Избиваю до синяков. Не угодишь.

Они засмеялись. Я смотрел на их улыбки, на их руки, на их глаза. Я смотрел и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Она поднималась из желудка, заполняла пищевод, подкатывала к горлу. Я сглотнул.

Йен повернулся ко мне.

— Ну а ты, Нейт? Как у тебя с женщинами? Любишь жёстко или нежно?

Его глаза блестели. Он ждал ответа. Он хотел услышать, что я такой же. Что я такой же, как они.

— Не люблю обсуждать это, — сказал я.

— О, как скромно, — Йен усмехнулся. — Тебе нужно расслабиться, парень. Мы все здесь свои.

— Я не из ваших, — сказал я.

Тишина повисла на секунду.

Я слышал, как гудит кондиционер. Как тикают настенные часы. Как где-то далеко за окном шумит город.

Потом Йен засмеялся.

— Будешь, — сказал он. — Мы все были такими вначале.

Вошла секретарша.

Молодая. Лет двадцать. Короткая юбка, белая блузка, волосы собраны в пучок. Она несла поднос с кофе. Её руки дрожали. Я видел, как дрожит кофе в чашках — маленькие круги на поверхности.

Рыжий хлопнул её по заднице. Громко. На весь кабинет.

Звук был влажным. Её тело вздрогнуло от неожиданности.

— Отлично выглядишь, — сказал он. — Когда смена заканчивается?

Она замерла. Опустила глаза. Я видел, как её пальцы сжались на подносе. Как побелели костяшки. Она не подняла их. Не посмотрела на него.

— В шесть, — сказала она тихо.

Её голос дрожал. Тонкий, как нитка. Готовый порваться.

— Может, задержишься?

Она ничего не ответила. Она поставила кофе на стол. Осторожно, как будто боялась разбить. Потом развернулась и вышла.

Быстро. Почти бегом.

Я смотрел на дверь, которая закрылась за ней. На её дрожащие руки. На её испуганный взгляд, который она прятала за чёлкой. На то, как она почти бежала, боясь оглянуться.

Я думал о том, сколько раз она через это проходила. Сколько раз боялась поднять глаза.

Йен проводил её взглядом.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Скромная. Такие лучше всего.

— А ты что, любишь скромных? — спросил тот, в очках.

— Люблю тех, кто не говорит «нет», — ответил Йен.

Они засмеялись снова.

Я смотрел на дверь. На дерево, на ручку, на табличку «Выход». Я смотрел и чувствовал, как внутри поднимается злость. Горячая, как лава. Она заполняла грудь, горло, голову. Она жгла изнутри, прожигала дыры в моём спокойствии.

Я представил, как встаю. Как переворачиваю стол. Как врезаю кулаком в эту улыбающуюся морду Йена. Как слышу хруст его костей под своими пальцами.

Но я сидел. Я молчал.

— Ну что, сегодня, может быть, останемся? — Йен посмотрел на меня. — Пошалим. Впятером на одну?

Он подмигнул. Я слышал, как его слова ударились о мою кожу и отскочили. Я чувствовал их на себе, как грязь.

Я откинул ручку на стол. Звук ударил по тишине — резкий, сухой, как пощёчина.

— Я пас, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Четыре пары глаз. Я видел в них удивление. Непонимание. И что-то ещё — насмешку.

Я встал. Стул скрипнул по полу. Направился к двери.

— Нейт, — окликнул меня Люк.

Я остановился. Не обернулся.

— В субботу вечеринка. Посвящение в наши ряды, так сказать. Будут девушки, виски, хорошие люди. Приходи.

Я стоял и смотрел на дверь. На ручку. На своё отражение в матовом стекле.

— Я подумаю, — сказал я.

— Подумай, — усмехнулся Люк. — Но лучше приходи. Там ты поймёшь, что такое настоящая жизнь.

Я ничего не ответил.

Я вышел из кабинета. Закрыл дверь. Прислонился к стене.

Я слышал, как гудит кондиционер в коридоре. Как где-то вдалеке разговаривают люди. Как моё сердце стучит в груди — глухо, тяжело.

Уроды.

Они все — уроды.

Они говорят о женщинах, будто это вещи. Будто это игрушки. Будто они имеют право. Будто они могут делать с ними что угодно.

А я сидел там. Молчал. Кивал.

Я не хочу быть частью этого.

Я не буду таким.

Я оттолкнулся от стены. Пошёл к выходу.

Мне нужно было уйти. От них. От этого дерьма.

Я вышел на улицу.

Вдохнул.

Холодный воздух ударил в лёгкие. Я стоял на ступеньках, смотрел на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые проходили мимо.

Я думал о том, как сильно ненавижу этот город. И всех, кто в нём живёт.

Глава 7

Кино

Мы встретились у входа в кинотеатр.

Здание было старым, с вывеской из неоновых трубок, которые мигали неровным светом. Лили стояла у дверей — в длинном белом пальто, почти в цвет её волос. Она держала сумочку обеими руками и улыбалась. Свет от вывески падал на её лицо, делая его ещё более светлым, почти прозрачным.

Она была чистая. Невинная.

— Привет, — сказал я. Мой голос звучал тихо, почти неуверенно.

— Привет, — ответила она.

Встала на цыпочки. Поцеловала меня в щёку. Отстранилась. Её щёки покраснели — даже в полумраке я это видел.

Я улыбнулся. Не потому что хотел. Потому что надо было.

— На какой фильм пойдём? Ты уже выбрала?

— Да, — сказала она. — «Не тот парень».

Я видел афишу ещё утром. Эротический триллер. Про одержимость и запретную связь. Про человека, который не может отпустить. Про того, кто жертвует всем ради одной ночи. Мы смотрели друг на друга. Я не сказал ни слова. Внутри что-то дрогнуло, но я не подал виду.

— О чём он? — спросил я, хотя уже знал.

— Там парень влюбляется в девушку, которая замужем, — сказала Лили, поправляя прядь волос. — Он не может её забыть. Она тоже. Но она не уходит от мужа. А он… он становится одержимым. Следит за ней. Ждёт под её окнами. Делает всё, чтобы быть рядом.

— Звучит как-то… тревожно, — сказал я.

— Говорят, очень атмосферно, — она улыбнулась. — Я люблю такие фильмы. Где всё не просто «они встретились и полюбили». Где есть смысл.

Я кивнул. Слова застряли в горле. Я боялся, что если открою рот, скажу что-то лишнее.

— Отлично, — сказал я. — Я пойду куплю билеты.

Я развернулся, уже готовый уйти к кассе, но она остановила меня.

— Нейт, подожди.

— Да?

Она протянула мне купюру. Скомканную, тёплую от её ладони. В темноте я не разглядел, сколько там — но чувствовал, что это немного.

— Ты серьёзно? — я приподнял бровь.

— Ну… да, — она отвела взгляд. — Я не привыкла, чтобы за меня платили.

— Привыкай, — сказал я.

Подмигнул. И побежал к кассе.

До сеанса оставалось меньше пятнадцати минут. Я стоял в очереди, смотрел на афиши, на людей, которые покупали попкорн и газировку.

Я купил два билета, большую пачку попкорна и две бутылки воды. Когда я вернулся, Лили стояла у входа в зал, ждала меня с той же светлой улыбкой. От неё пахло духами и чем-то чистым, свежим, как утренний снег. Я почувствовал, что должен быть здесь. Что это правильно.

Мы сидели на задних рядах. Зал был почти полон. Пахло попкорном — сладким, приторным, и чужими духами, которые смешивались в тёплом, душном воздухе. Перед началом фильма крутили рекламу местного автосалона и какой-то новой марки кофе. Гул голосов, шелест пакетов, смех в первом ряду. Всё это было слишком громко. Слишком по-настоящему.

Кресла были старыми, с продавленными сиденьями и подлокотниками, на которых были выцарапаны имена и даты.

Лили сидела рядом. Жевала попкорн. Смотрела на экран, не отрываясь. Белое пальто лежало у неё на коленях. Она была вся в этом белом — в пальто, в светлых волосах, в своей чистоте.

— Можно? — я указал на попкорн.

— Да, конечно, — она замялась. — Боже, я даже не поделилась. Как некрасиво.

— Всё хорошо.

Я закинул горсть в рот. Сладкий. Очень сладко. Слишком сладко. Я не любил сладкое. Но я жевал, чтобы не молчать. Чтобы она не спросила, о чём я думаю.

Фильм пошёл. Титры плыли по экрану, музыка была тёмной, почти угрожающей. Первые кадры — он стоит под её окнами, смотрит на свет в комнате.

На экране — он и она. Встреча. Одержимость. Запрет. Она не может уйти. Он не может отпустить. Сюжет был простым, почти банальным. Но я смотрел на экран и не видел его. Я видел другое.

Другой зал. Два года назад. Мы с Молли сидели на задних рядах — как всегда, с опозданием. Запыханные, со смехом, вваливались, когда свет уже погас. Садились на самые последние места, чтобы никто не видел. Сырный попкорн летел в стороны — она кидала в меня, я в неё. Иногда попадали в соседей. Однажды нас чуть не выгнали. Потом мы держались за руки и бежали по коридору, смеясь, задыхаясь, а ночной воздух ударял в лицо.

Я смотрел на экран, но видел её. Её лицо в темноте. Её глаза, которые смеялись. Её руки, которые держали мои.

Помню как в конце фильма, — мы целовались. Долго. Не обращая внимания на экран, на людей вокруг. Мои пальцы скользнули под её джинсы. Она выгнулась, прикусила губу, чтобы не закричать. Шептала моё имя — тихо, чтобы никто не слышал. Но когда она кончила — выкрикнула. Громко.

— Нейт!

В зале на секунду стало тихо. Люди обернулись. Кто-то засмеялся. Кто-то шикнул. Она сползла ниже на сиденье, закрыла лицо руками. Щёки горели. Я обнял её за плечи, притянул к себе.

— Всё в порядке, — прошептал я.

— Это не в порядке! — прошептала она в ответ.

Я засмеялся. Она ударила меня ладонью по груди. Потом поцеловала. И мы убежали, когда зажёгся свет. Держась за руки. Смеясь. Её волосы развевались, она оглядывалась на меня, и я не мог дышать.

Как давно это было.

— Как тебе фильм? — голос Лили вырвал меня из воспоминаний.

— Хороший, — соврал я.

Я даже не смотрел на экран. Не помнил ни одного кадра. Я видел только её. Ту, другую. Ту, которая была в моей голове каждую секунду.

Лили положила свою руку на мою. Маленькую, тонкую. Её пальцы были длинными, с аккуратными ногтями — без лака, без блеска. Всё в ней было простым. Тихим. Её рука была прохладной и мягкой. Она переплела наши пальцы. Не отрываясь от экрана.

Я смотрел на её профиль. На светлые волосы, на которых отсвечивал экран. На бледную кожу, на голубые глаза — даже в темноте они будто светились. Не как у Молли. У Молли глаза были серыми, глубокими, как омут. Они могли утащить тебя на дно, и ты бы не заметил, когда перестал дышать.

Она обернулась. Посмотрела на меня.

— Нейт, — прошептала она.

— Что?

— Ты здесь?

Я замер. Она чувствовала. Она знала. Я смотрел на неё и не мог сказать правду. Я хотел сказать «да». Хотел быть здесь. Но я был там — в том зале, с той, с которой я смотрел другие фильмы. С той, которую я целовал, когда она выкрикивала моё имя на весь зал.

— Здесь, — соврал я. — Я здесь.

Я решил сделать шаг. Для себя. Прямо сейчас. Для новой жизни. Для второго шанса. Я притянул её лицо. Мои пальцы коснулись её щеки — она была прохладной, гладкой. Я поцеловал её. Нежно. Осторожно. Словно боялся разбить. Она замерла на секунду. Потом ответила. Мягко. Тихо. Почти стеснительно.

Её губы были сладкими — от попкорна. Я поцеловал Лили. Я не закрыл глаза. Боялся, что если закрою — представлю другую. И тогда это будет предательством. Не только ей. Себе.

Она отстранилась. Улыбнулась. Опустила голову мне на плечо. Мы сидели, держась за руки. А я думал весь оставшийся фильм. О том, что я делаю. О том, что чувствую к Лили. И не находил ответа. Я пытался. Правда. Я хотел быть здесь. Хотел, чтобы это сработало. Но внутри всё кричало: не здесь. Не с ней. Не сейчас.

Всё ли я делаю правильно?

Я не знал.

Я сжал её руку чуть сильнее. Не для неё. Для себя. Чтобы почувствовать, что я здесь. Чтобы не провалиться обратно в воспоминания.

Но я уже был в них.

И я знал — она чувствовала это. И просто молчала.

Глава 8

Вечеринка с десертом

Отец уговаривал меня пойти сюда. Выполнить последнюю его просьбу. Я стоял перед дверями с мыслями в голове, что я не должен здесь находиться. Это не для меня.

«Ты должен общаться с людьми, а в особенности с теми, у кого больше денег, чем у тебя», — сказал он. Я усмехался этим мыслям. Я буду общаться с этими людьми только по одной причине — чтобы найти потенциального покупателя для этого чёртова бизнеса. Чтобы смыть с себя эту грязь. Чтобы никогда больше не видеть этих лиц.

— О, Нейт, чего стоишь, проходи!

Микки, кажется его так звали, с усами и в очках, протянул мне руку. Я протянул в ответ и натянул улыбку. Он был с девушкой — лет на двадцать моложе его. Худая, хрупкая. Она улыбалась мне, но глаза опускала вниз. Он даже не представил нас. Как будто она была не человеком, а аксессуаром. Я сжал челюсть, но ничего не сказал.

Я зашёл в дом.

Внутри — огромный зал, похожий на бальный. Высокие потолки, колонны, люстры. В центре — мини-сцена с живой музыкой, играла тихо, непринуждённо. И посреди всего этого — шест. Вокруг него крутилась девушка. Полностью голая.

На неё мало кто обращал внимание. Как будто это было нормально. Как будто это не вызывало вопросов. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное.

Официанты разносили закуски и напитки. Я остановил одну — рыжую девушку, невысокую, в короткой юбке. Взял у неё бокал с подноса, поблагодарил. Она кивнула, опустила глаза в пол и скрылась в толпе. Я смотрел ей вслед и чувствовал, что она боится.

Я заметил Люка и Йена. Подошёл к ним.

— Нейт, спасибо, что пришёл, — сказал Люк и похлопал меня по плечу. Я кивнул.

— Как тебе вечеринка? — спросил Йен.

— Я не бывал раньше на таких мероприятиях, — ответил я.

— Да ладно? — удивлённо спросил он.

— Да.

Он усмехнулся. Махнул рукой.

— А на каких ты бывал?

— Поскромнее.

Люк и Йен засмеялись в полный голос. Смех был громким, пустым, липким. Я хотел уйти. Сказать, что мне всё это не нужно. Но я стоял. Улыбался. Кивал.

— Значит, наслаждайся, — сказал Люк.

— Чуть позже тебя будет ждать десерт, — подмигнул Йен.

Я кивнул и натянуто улыбнулся. В голове была лишь мысль о том, как этим уродам всё легко даётся в жизни.

Йен полез в карман пиджака. Достал небольшую металлическую коробочку. Серебряную, с гравировкой. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается.

— А вот и то, что делает вечер настоящим, — сказал он, открывая коробочку. Внутри — белый порошок. Он блестел в тусклом свете, как обещание. Как проклятие.

Йен усмехнулся, глядя на меня. Я замер. Пальцы сжались в кулаки. Моё тело реагировало раньше, чем я успел подумать. Я чувствовал, как пот выступает на лбу, как сердце начинает биться быстрее. Я знал что это. Я знал, как это дерьмо входит в кровь. Я знал, как оно забирает всё. Я знал, что если я сейчас скажу «да», я потеряю себя. Потеряю всё, что построил.

— Держи, — Йен протянул мне коробочку. — Отличный товар. Чистый. Расслабляет, убирает всё лишнее.

Я смотрел на белый порошок. На его руку. На его улыбку. Я видел своё отражение в его глазах — искажённое, бледное. Я видел себя два года назад. В том же тумане. В том же страхе.

— Нет, — сказал я. Голос был твёрже, чем я думал.

— Что? — Йен удивился.

— Я пас, — сказал я.

— Ты серьёзно? — он усмехнулся. — Это же просто порошок. Расслабляет. Не бойся, не привыкаешь.

— Я не боюсь, — сказал я. — Я не хочу.

— Ну как хочешь, — Йен пожал плечами и занюхал. Быстро, привычно. Как будто делал это каждый день. Как будто это было нормально.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается злость. Он не знал. Он не знал, что значит быть на дне. Что значит просыпаться в холодном поту, в блевотине, в своей же крови. Я смотрел на его лицо, на его спокойствие, на его уверенность в том, что он контролирует всё. Я знал, что он не контролирует ничего. Он просто ещё не упал. Но он упадёт. Они все упадут.

Я вышел на улицу. Дверь хлопнула за мной. Громко. Слишком громко. Я стоял на крыльце. Смотрел на дорогу.

Во рту пересохло. Язык — как наждак. Я облизнул губы. Сухие.

Сердце колотилось. В висках. В горле. В пальцах. Я слышал его. Глухие удары. Как чей-то шаг за спиной. Я обернулся. Никого.

Руки тряслись.

Я смотрел на них. На свои пальцы. Они дрожали. Мелкая дрожь. Как будто внутри меня что-то билось.

Я прикурил сигарету. Руки тряслись. Зажигалка щёлкала. Раз. Два. Три. Огонь. Я затянулся. Глубоко. До кашля. Дым обжёг горло. Я кашлянул. Достал телефон.

Лили — пропущенный. Я перезвонил. Пальцы дрожали. Я сжимал телефон. Крепко. Чтобы не выпал.

Голос в трубке был тёплым.

— Привет, как дела? — спросил я, выпуская дым в ночное небо.

— Привет, всё хорошо. А ты как? Почему у тебя так шумно? — спросила она.

— Я на вечеринке. По работе.

— Мм, ладно.

— Ты что-то хотела?

— Ну… я не знаю, может, ты бы хотел приехать ко мне? Мои родители уехали.

Я замер. Чёрт. Я боялся этого. Я не был готов.

Воздух застрял в груди. Она приглашает меня к себе. Приглашает переступить черту. Ту черту, которую я сам нарисовал. Ту, за которой начинается что-то настоящее. Что-то, что требует быть целым. А я был сломан. Я всегда был сломан.

— Да, — сказал я. — Я постараюсь пораньше отсюда уйти.

— Хорошо, я буду ждать. До встречи.

Я нажал кнопку отбоя. Докурил сигарету. Затушил. Вернулся в дом.

В доме было темно. Основной свет выключили. Включили подсветку — красный, переходящий в фиолетовый. Как в клубе. Живая музыка сменилась басами. За шестом уже стояло двое обнажённых девушек. Они целовались, их разделял шест.

Ко мне подошёл Микки.

— Нравится? — он проследил за моим взглядом.

— Нет, — сказал я. — Просто неожиданно.

— Это ещё что. Тебя ждёт ещё десерт.

— О каком десерте идёт речь? Почему все про него говорят?

— Увидишь, — он хитро улыбнулся. — А пока хочу познакомить тебя кое с кем.

К нам подошёл мужчина лет сорока в костюме. Невысокий, но крупного телосложения. Лысый, с усами. Он смотрел на меня так, будто оценивал товар.

— Вы сын Колина Келлера?

— Я Нейт. Нейт Келлер.

— Вы похожи.

— Надеюсь, только внешне.

Он посмотрел на меня с ног до головы. Медленно, как будто раздевал взглядом.

— Да, Келлер-старший более любезный.

— С трудом верю.

— Мы с ним не приятели, — добавил он. — Я Райн.

Он протянул мне руку. Я секунду смотрел на неё, потом нехотя пожал. Рука была влажной. Липкой.

— Я знаком с вашим отцом давно. И я давно слежу за его бизнесом. Я хотел бы выкупить его. Может, вы обдумаете моё предложение?

— Я подумаю, — ответил я.

— Конечно. Как будете готовы — сообщите. Обсудим в более неформальной обстановке.

Он сунул руку в пиджак, достал визитку, протянул мне. Я взял её, не глядя, положил в карман. Не хотел смотреть на его имя. Не хотел запоминать.

Я хотел продать этот бизнес. Был готов отдать его первому встречному. Но сейчас я почему-то не был уверен в этом. Я не доверял им.

Свет в зале потух совсем. Лишь на центр сцены был направлен свет от прожектора.

На сцену вышел Люк. Взял микрофон. Его голос был пьяным, но уверенным.

— Хочу поблагодарить вас всех за то, что посетили эту вечеринку. За ваши взносы. Хочу поблагодарить наших спонсоров. Всех, кто участвовал в нашей «благотворительности».

Он усмехнулся и изобразил пальцами кавычки. Из зала раздался смех.

— А сейчас, по традиции, десерт.

Музыка заиграла громче. Девушки, которые танцевали у шеста, стояли по обе стороны от Люка. Он поцеловал одну. Вторая начала расстёгивать ему брюки и опускаться на колени.

В зал начали входить девушки. Полностью обнажённые. Им едва было по восемнадцать лет.

Вокруг стояли полураздетые директора и боссы.

Один из них — с огромным, обвисшим животом, выпирающим из расстёгнутой рубашки — держал девушку за волосы. Она стояла на коленях, плакала, размазывая тушь по щекам. Он смеялся, запрокинув голову, и его жирные пальцы сжимали её волосы так, что она вскрикивала. Он не отпускал. Её плечи тряслись. А рядом стояли двое мужчин и просто смотрели. Улыбались.

Другой — лысый, в дорогом костюме, с красным лицом — лежал на диване, а девушка, почти девочка, сидела на нём сверху. Она не двигалась. Её глаза были пустыми, как у куклы. Он дёргал её за бёдра, как будто она была вещью. А она просто сидела и смотрела в одну точку.

Кто-то уже сношался прямо на ковре, не стесняясь. Кто-то гладил голых девушек по спинам, как домашних животных. Микки пытался засунуть пальцы в какую-то девушку, а она стояла, отвернувшись, сжав кулаки, и молчала. Девушка, с которой он пришёл, просто стояла рядом и смотрела. Её глаза были пустыми, как у других.

Что, блядь, здесь происходит?

В голове всё плыло. Я не мог понять. Не хотел понимать. Я сжимал кулаки и чувствовал, как ногти впиваются в ладони.

Я отошёл к барной стойке. Опрокинул два бокала виски, которые стояли на подносе. Жидкость обожгла горло, но не помогла.

Нужно отсюда валить. Валить, пока я не начал убивать этих уродов.

Ко мне направилась голая брюнетка. На ней были лишь туфли. Она шла медленно, смотрела мне в глаза. Я смотрел по сторонам. Она шла сквозь толпу и не отводила от меня глаз.

Она подошла ко мне. Её руки начали расстёгивать мою рубашку. Я чувствовал её пальцы на своей груди. Я хотел оттолкнуть её. Хотел уйти. Но я не мог. Стоял, как прибитый к полу.

— Нет, не нужно, — сказал я.

Она отступила. Опустила голову. Её руки дрожали.

— А чего вы хотите, господин? — спросила она. Голос был почти не слышен.

— Что? — я смотрел на неё. — Я? Ничего.

Она стояла, дрожала. Я видел, как её плечи тряслись. Как она боялась. Как она привыкла, что её не спрашивают.

— Пойдём отсюда, — сказал я.

Я снял пиджак и накинул на неё. Она вздрогнула. Я услышал её всхлипы.

— Ты плачешь? — спросил я. — Почему ты плачешь?

— Мне нельзя… — прошептала она.

— Что нельзя?

— Мне нельзя уходить.

— Чёрт.

Я схватил её за руку. Она была холодной.

— Пойдём.

Я повёл её к выходу. Прихватил с собой бутылку виски с бара. Мы вышли на улицу.

Я подвёл её к машине. Открыл дверь.

— Садись.

Она посмотрела на меня испуганными глазами. В них был страх, который я видел раньше — в рехабе, в глазах людей, которые уже не надеялись на спасение.

Она села на заднее сиденье.

— Вы меня убьёте?

Сердце екнуло.

— Что? Я?

— Пожалуйста, не убивайте меня.

Я присел перед ней на корточки. Смотрел в её глаза. Она не верила мне.

— Послушай, — сказал я тихо. — Я не собираюсь тебя убивать. Я хочу вывезти тебя отсюда. Хорошо?

— Вывезти? Но нам не разрешают покидать территорию до конца смены.

— Никто не узнает.

Я захлопнул дверь и уже обходил машину, как услышал крик. Тонкий. Почти детский. Сердце пропустило удар.

Я повернулся. Увидел, как какой-то ублюдок тянет ту самую рыжую официантку за руку. Она вырывается, кричит. Он прямо на улице рвёт на ней юбку. Она пытается отбиться. Он сжимает её горло.

Нет, сукин сын, не сегодня.

Я подбежал к нему. Он в недоумении отпустил её. Я схватил его за плечо, развернул. Удар в челюсть — он отшатнулся. Второй — в нос. Кровь брызнула на мои пальцы. Он упал. Я навалился сверху.

— Беги! — крикнул я девушке. — К чёрной машине на стоянке! Быстро!

Она побежала, не оборачиваясь.

Я продолжал бить его. Кулаки врезались в лицо, в скулы, в нос. Кость хрустнула под моими пальцами. Я чувствовал только кровь и гнев. Чёртов ублюдок. Как они смеют! Как они смеют делать это с ними! Я бил. Бил. Бил. Пока он не перестал двигаться. Пока не услышал сзади шаги.

Сзади меня схватили. Рванули назад. Я обернулся — двое. Крепкие. В чёрном. Удар в челюсть — я отшатнулся. Второй — в живот. Я согнулся. Третий — в лицо. Я упал на колени. Плюнул кровью. Она была тёплой, солёной.

— Уходи, — прохрипел я сам себе.

Я поднялся. Едва стоял. Пошёл к машине.

Сел за руль. Руки тряслись. Я смотрел в зеркало заднего вида — рыжая и брюнетка сидели сзади, прижавшись друг к другу. Я открыл виски. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло.

Губа щипала. Я чувствовал, как кровь стекает по подбородку.

Я завёл мотор.

— Вам есть где переночевать? — спросил я, глядя в зеркало.

— Да, — тихо ответила рыжая. — У меня есть комната. Я снимаю.

Я задумался. Будут ли их искать?

— Нет, — сказал я. — Я завезу вас к себе. Завтра утром приеду и решим, что делать. Дома есть еда. Можете переодеться в мою одежду.

Они молчали. Я слышал, как у одной стучат зубы. Кто-то тихо рыдал на заднем сиденье.

Я нажал на газ.

Мы выехали с территории. В зеркале заднего вида — освещённый особняк. Дом, где не было ничего святого.

Я сжал руль. Кровь на пальцах засыхала.

Я сделал то, что должен был. Но этого было мало.

Я вытер кровь с лица. Смотрел на дорогу. Думал о том, что я не должен был этого видеть. Не должен был знать, что этот мир существует. Но я знал. И это останется со мной навсегда.

Глава 9

Розовая комната

Я завёз их к себе.

Они молчали всю дорогу. Брюнетка сжимала мой пиджак на плечах — я видел, как дрожат её пальцы. Она не отпускала его. Боялась. Меня? Или того, что осталось снаружи?

Рыжая смотрела в окно. Не поворачивая головы. Стекло было мокрым от дождя. Она смотрела на своё отражение в нём.

Я вёл. Смотрел на дорогу. Серый асфальт. Белая разметка. Дворники скрипели.

Почему я их спас? Потому что хотел быть героем. Потому что хотел доказать себе, что я не такой, как они.

Но я такой. Я знаю.

Я остановился у дома. Выключил мотор. Тишина накрыла нас.

— Вот, — сказал я, открывая дверь квартиры. Ключи звякнули в замке. Слишком громко. — Здесь есть еда. Можете переодеться. В шкафу — мои футболки. Я буду утром.

Я оставил ключи на столе. Металл звякнул о дерево. Я смотрел на них. На свои руки. На них. И вышел. Не обернулся.

Дверь захлопнулась. Я слышал, как щёлкнул замок. И тишина.

Я вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Я вдохнул. Глубоко. До боли в лёгких. Пахло дождём и асфальтом.

Я сел в машину.

Захлопнул дверцу. Сжал руль, посмотрел вперёд. На пустую дорогу. На фонари, которые горели жёлтым.

Злость кипела.

Я не знал, куда её выплеснуть. Она была внутри. Под кожей. В крови. Она пульсировала в висках. Стучала. Требовала выхода.

Лица тех уродов стояли перед глазами.

Их смех. Громкий. Мерзкий. Он эхом отдавался в голове.

Крики девушек. Они всё ещё звучали в ушах.

Их слёзы. На их лицах. На их щеках. Они текли, размазывались тушью.

Мои кулаки. Разбитые в кровь.

Я смотрел на них. На свои руки. На запёкшуюся кровь. Она трескалась на костяшках. Белая кожа под ней. Красная кровь. Коричневая корка. Я сжимал руки. Чувствовал, как трескается кожа.

Я открыл виски, который прихватил с бара. Сделал глоток. Горло обожгло. Жидкость стекла по пищеводу вниз. Тёплая. Обжигающая. Я сделал ещё один глоток. И ещё.

Руки тряслись.

Рубашка была разорвана. Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида. На груди — чужая кровь. Или моя. Не разобрать. Она въелась в ткань. Коричневая. Тёмная. Липкая.

Я провёл пальцем по груди. Почувствовал влагу. Сырость. Кровь ещё не высохла.

Я достал телефон.

Набрал её номер. Пальцы скользили по экрану. Липкие. Они оставляли следы на стекле. Коричневые. Кровавые.

Гудки шли один за другим.

Я смотрел на экран. На её имя. На буквы, которые складывались в её имя. Я сжимал телефон. Крепко. До боли в пальцах.

— Нейт? — голос Лили был сонным. Удивлённым. Тёплым. Я закрыл глаза. Она была светом. А я — тьмой.

— Ты сейчас одна?

— Да. Что случилось?

Я сжал телефон ещё сильнее.

— Могу я к тебе приехать?

— Нейт, уже поздно, — она помедлила. Я слышал её дыхание. Ровное. Спокойное. — Можем завтра встретиться.

— Нет, — сказал я. — Мне нужно сейчас тебя увидеть.

— Нейт, ты пьян? — её голос стал осторожным. В нём появилась тревога. — Ложись спать.

— Лили.

Я выдохнул. Она замолчала. Тишина в трубке была тяжёлой. Как этот вечер. Я слышал, как она дышит. И ждал.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Приезжай. Адрес ты знаешь.

Я откинул телефон на сиденье. Завёл мотор.

Я сжимал руль. Я смотрел на дорогу, но не видел её.

Только их лица.

Только их смех.

Я снова взял виски. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло. Я закашлялся.

Почему я еду к ней? Зачем? Что я ей скажу?

Я думал об этом всю дорогу.

Я еду к ней, потому что она — свет. Потому что она не знает, кто я. Потому что она видит во мне того, кого нет.

Я еду к ней, чтобы забыть.

Чтобы не чувствовать.

Чтобы не думать об этом дне.

Я остановился у подъезда.

Старое здание. Обшарпанные стены. Краска отслаивается. Под ней — грязь и сырость. Домофон не работал. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её. Скрипнула. Как будто застонала.

В подъезде пахло кошками. Дешёвым табаком. Кто-то курил здесь. Недавно. Запах смешивался с плесенью. И с чем-то сладким. Цветы. Кто-то поставил цветы на подоконник.

Я поднялся на третий этаж.

Ступеньки скрипели под моими ногами.

Лампочка на лестничной клетке мигала. Шипела. То гасла, то загоралась снова. Жёлтый свет. Потом тьма.

Я остановился перед её дверью.

Стоял.

Смотрел на дверь. На номер.

Что я здесь делаю?

Она не должна видеть меня таким.

Я постучал.

Три раза. Глухо. Костяшками. Кровь выступила на коже. Я смотрел на неё. На алые капли.

Она открыла почти сразу. Будто ждала у двери. Будто знала.

В короткой атласной ночнушке. В плюшевых тапочках. Волосы волной лежали на плечах. Тёплые. Светлые. Глаза — сонные, голубые, прозрачные.

Она была светлой. Чистой. Невинной. Как будто пришла из другого мира.

Она увидела меня. И её лицо изменилось. Глаза расширились. Губы приоткрылись. Она побледнела.

— Боже, Нейт… что с тобой?

Она протянула руку. Чтобы коснуться моей щеки. Её пальцы были чистыми. Белыми.

Я отшатнулся.

Шаг назад. В темноту лестничной клетки. Я не хотел, чтобы она прикасалась ко мне. Я был грязным. Я был в крови.

— Не надо. Я в порядке.

— Ты в крови, — сказала она тихо. Её голос дрожал. Я видел, как дрожит её подбородок.

— Я в порядке.

Она хотела что-то сказать. Но я шагнул в квартиру. Дверь захлопнулась за моей спиной. Громко. Как выстрел. Эхо разнеслось по коридору.

За её спиной я увидел комнату.

Розовую. В рюшах. Кружевные подушки на кровати. Плед с единорогом. На подоконнике — белый пушистый кот. Он зевнул. Посмотрел на меня. Медленно. Равнодушно. Отвернулся.

Я стоял посреди её квартиры.

И чувствовал себя чужим.

Я был здесь. Но я был не здесь. Я был там.

В том доме. Среди тех уродов.

— Привет, — сказала она тихо. Её голос дрожал.

Она стояла передо мной. Маленькая. Хрупкая. В своей розовой ночнушке. С распущенными волосами. Она пахла цветами.

Я смотрел на неё.

И думал о том, что она — не она. Она — не Молли. Она — другая. Светлая. Чистая. Невинная. Я не должен был приходить.

Вместо ответа я поцеловал её.

Жёстко. Настойчиво.

Я вжался губами в её губы. Она не отстранилась. Замерла на секунду. Потом положила руки мне на плечи.

Я почувствовал их тепло через рваную рубашку. Через кровь. Через грязь.

Я повёл её к кровати.

Она лежала на спине. Смотрела на меня снизу вверх. Глаза — широкие, влажные. Кружево ночнушки сбилось. Оголяло плечи. Ключицы. Белый кот спрыгнул с подоконника. Выбежал из комнаты.

Я навис сверху.

Я вошёл в неё. Резко.

Она вскрикнула. Тихо. Почти беззвучно. Закусила губу.

— Тебе больно? — спросил я, замирая.

Я смотрел на неё и не узнавал себя. Я слышал свой голос — чужой, хриплый. Я был здесь. И я был там. Я был в ней. И я был в той крови. Я не хотел делать ей больно. Я не хотел быть ими.

— Нет, — прошептала она. — Всё хорошо. Продолжай.

Я двигался в ней.

Грубо. Не чувствуя ничего, кроме злости. Она не стонала. Просто дышала. Иногда выдыхая сквозь сжатые зубы.

Я смотрел на неё. И не видел её.

— Больно?

— Всё хорошо, Нейт.

Я смотрел на стены вокруг — фотографии. Она с подругами. Она с родителями. Она с котом. Все улыбаются. Все счастливы. Я смотрел на них. И чувствовал себя монстром из другого мира.

На комоде — баночки с кремом. Флакончики духов. Плюшевые игрушки.

Всё это было чужим. Всё это было из другой жизни.

Ей восемнадцать. Она девчонка.

Что я делаю?

Я закрыл глаза.

Не хотел видеть.

Я кончил. Через минуту. Быстро. Резко.

Я повернулся на спину. Уставился в потолок. Розовый потолок с блёстками мерцал. Я смотрел на них.

Она лежала рядом. Отвернувшись к стене.

Я слышал её дыхание. Неровное. Сбивчивое.

Потом я услышал всхлипы.

Тихие. Сдавленные.

Она плакала. Зажав рот ладонью, чтобы я не слышал.

Я смотрел в потолок.

Чувствовал, как её плечи трясутся рядом. Как дрожит кровать.

— Лили…

— Всё хорошо, — повторила она. Голос дрожал. — Правда.

Я хотел сказать что-то.

Не нашёл слов.

Что я делаю? Зачем я пришёл?

Она не виновата.

Я повернулся на бок. Посмотрел на неё.

Она свернулась калачиком. Обняла кота, который вернулся и лёг рядом. Её пальцы сжимали его шерсть. Кот урчал. Громко. Как мотор.

Её плечи тряслись.

Я смотрел на неё. На её спину. На позвонки, которые выпирали под тонкой тканью ночнушки. На её волосы, разметавшиеся по подушке.

Я думал о том, что она не должна была видеть меня таким.

Что она не должна была плакать из-за меня.

Что я не должен был приходить.

Чем я лучше тех уродов?

Я закрыл глаза.

И заснул под её тихие всхлипы.

Глава 10

Это не правильно

Я проснулся от того, что солнце било в глаза. Шторы не были задёрнуты, и вся розовая комната купалась в этом ярком свете. Он резал глаза, я прищурился, повернул голову в сторону. Кот сидел на подоконнике и сосредоточенно умывался лапой, делал это медленно и с достоинством. Я понял, что ему нет до меня никакого дела. Я для него был просто частью утра, как солнце или этот свет.

Лили лежала на боку и смотрела на меня. Я не слышал, как она повернулась, но чувствовал её взгляд на своей коже — он был тёплым и тяжёлым одновременно.

— Доброе утро, — сказала она тихо, почти беззвучно.

Её глаза были красными и опухшими. Я понял, что она плакала ещё долго после того, как я заснул, или вообще не спала всю ночь. Я не знал и не хотел гадать, потому что любая догадка добавляла тяжести в грудь.

— Привет, — ответил я. Мой голос был хриплым и чужим, будто я не говорил несколько дней.

Я сел на кровати и провёл рукой по лицу. Пальцы всё ещё были в крови, но она уже высохла и потрескалась, стала коричневой и жёсткой.

— Лили, — начал я, но она перебила меня, коснувшись моей руки.

— Не надо, — сказала она. — Всё хорошо. Правда.

Она улыбнулась слабо и натянуто, натянула одеяло до самого подбородка, будто пряталась от меня. Будто боялась, что я снова сделаю ей больно. Я заметил на её плече красное пятно — след от моей руки. Я сжал слишком сильно, и оно уже начало темнеть, превращаться в синяк, который будет напоминать ей обо мне ещё несколько дней. Я смотрел на этот синяк и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Вина и отвращение к себе смешались в ком, который застрял в горле.

— Мне жаль, — сказал я. — Я не должен был...

— Я же сказала, не надо извиняться. Всё хорошо.

— Это не хорошо, Лили.

— А как должно быть? — она посмотрела на меня. В её голосе появилась странная, тихая твёрдость, которую я не замечал раньше. — Скажи мне, как должно быть по-твоему?

Я замолчал.

С Молли было по-другому. Она бы не позволила так с собой обращаться. Она бы ударила меня, или закричала, или сама села сверху и сказала, что теперь её очередь. Она не терпела боль молча, она жила этим. А Лили просто позволяла. Позволяла мне делать больно, потому что не знала, как сказать «нет». Или не хотела. Или думала, что так нужно.

— Я злился, — сказал я, глядя в сторону. — Не на тебя. Но выплеснул на тебя. Это не твоя вина.

— Я знаю, что не моя, — она села, поправляя бретельку, которая сползла с её плеча. — Ты думаешь, я не понимаю? Что ты просто пришёл и сделал это, потому что хотел сделать мне больно? Нет. Ты пришёл, потому что тебе было больно. И ты не знал, куда это деть.

— Ты не должна это терпеть, — сказал я. Голос стал жёстче, чем я хотел.

— А я и не терплю, — она пожала плечами. — Я просто доверилась тебе. Я не сломалась, Нейт. Это не значит, что я терплю. Это значит, что я понимаю, что ты не хотел.

— Я не хотел, — повторил я. Слова прозвучали глухо, как оправдание, которого я не заслуживал.

Она встала и накинула халат. Розовый и пушистый, с капюшоном в виде зайца. Он делал её ещё более детской и беззащитной. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Я хотел уйти, хотел исчезнуть, но не мог. Потому что ещё был должен ей что-то, что не мог выразить словами.

— Кофе будешь? — спросила она, уже направляясь к кухне.

— Буду.

Она ушла. Кот спрыгнул с подоконника и пошёл за ней, виляя хвостом. Я остался сидеть на её розовой кровати, в её розовой комнате, среди розовых подушек и плюшевых игрушек. Всё это было слишком светлым и чистым для меня. Слишком неправильным.

Я вышел на кухню. Она стояла у плиты и грела молоко. Кот тёрся о её ноги и мурлыкал. Она не обернулась, когда я вошёл.

— Ты будешь с сахаром? — спросила она, не поворачивая головы.

— Нет.

— Знаю. Ты не любишь.

Она улыбнулась.

— Лили, — сказал я. Она замерла, не оборачиваясь. — Это был твой первый раз?

Она поставила чашку на стол и повернулась ко мне. Медленно. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Какая-то смесь спокойствия и усталости.

— Нет, — сказала она. — Не первый.

— Тогда почему? Почему ты плакала?

— Потому что ты был груб, — сказала она. Голос дрогнул, но только на мгновение. — Но я не жалею.

— Не надо было терпеть.

— А что мне нужно было сделать? — она наклонила голову. — Ударить тебя?

— Да, — сказал я. — Или сказать «нет». Или уйти. Что угодно, только не терпеть и не плакать в подушку, чтобы я не слышал.

Она посмотрела на меня долго и пристально. Потом перевела взгляд на свои руки, сжимающие чашку.

— Ты злишься на себя, — сказала она тихо. — И сейчас ты хочешь, чтобы я на тебя злилась. Чтобы тебе было легче. Чтобы ты мог сказать себе: «Вот, она злится, значит, я мудак, и это нормально». Но я не буду злиться, Нейт. Потому что я понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что ты боишься, — сказала она просто. — Ты боишься, что я не злюсь. Потому что тогда ты должен признать, что я не сломалась. И что ты не такое чудовище, как думаешь.

Я смотрел на неё. Слова застряли в горле. Она говорила так спокойно, так ровно, будто читала мои мысли. Будто видела меня насквозь. И это было страшнее, чем если бы она кричала или плакала.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Ты не знаешь, что я делал. Ты не знаешь, где я был. Ты не знаешь, что я видел вчера.

— Не знаю, — согласилась она. — И ты мне не расскажешь. Но я знаю, что ты пришёл ко мне. А не к кому-то другому. И я знаю, что ты не хотел сделать мне больно. Ты просто… не умеешь по-другому.

— Не умею, — повторил я. Это прозвучало как признание.

Она подошла ко мне, взяла мою руку, разжала пальцы. Я не сопротивлялся. Она смотрела на мои костяшки, на запёкшуюся кровь, на грязь под ногтями. Потом посмотрела мне в глаза.

— Покажи мне, как должно быть, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты показал мне, как должно быть по-другому.

— Лили, — сказал я. Голос дрогнул. — Я не умею по-другому. Я могу только так. Я не знаю, как быть нежным. Я не знаю, как быть нормальным. Я знаю только, как причинять боль, даже когда не хочу.

— А ты попробуй, — сказала она. — Просто попробуй. Со мной.

Я смотрел на неё, на её голубые глаза, на розовый халат с заячьими ушами, на синяк на её плече, который оставил я. И чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и болезненное одновременно.

— Приходи сегодня вечером ко мне, — сказал я. — Я приготовлю ужин.

Она улыбнулась. Светло и открыто, как будто ничего не случилось. Как будто мы просто разговаривали о погоде.

— Ты умеешь готовить? — спросила она.

— Немного, — я пожал плечами.

— Приду, — сказала она. — Если ты обещаешь, что примешь душ.

— Обещаю.

— И ты извинишься перед котом, — она кивнула на белого пушистого комка, который сидел на подоконнике и внимательно следил за нами. — Ты его напугал, когда ворвался.

Я посмотрел на кота. Он смотрел на меня жёлтыми глазами. В них было столько достоинства и презрения, что я почти улыбнулся.

— Извинюсь, — сказал я.

— Тогда договорились, — она взяла чашку и протянула мне. — Пей кофе, пока не остыл.

Я взял чашку. Пальцы всё ещё дрожали, но я сжал их, чтобы скрыть это. Отпил глоток. Кофе был горячим и горьким, как я любил. Я смотрел на неё, на её улыбку и думал о том, что я не знаю, заслуживаю ли я её доверия. Но я попробую.

Я попробую быть лучше.

Хотя бы сегодня.

Глава 11

Домой

Я подошёл к дому, начал шарить по карманам в поисках ключей от квартиры, но их не было. Я похлопал по всем карманам джинсов и куртки. И понял, что оставил их там, на столе. Я только сейчас вспомнил о том, что у меня находятся брюнетка и рыжая. Мысль пришла неожиданно, ударила в голову, и я замер. В голове пронеслось: я оставил их одних в своей квартире. Они не знают, где я. Не знают, вернусь ли я вообще. Они боятся. Они сидят там, в незнакомом месте, и ждут, когда я появлюсь или не появлюсь вообще.

Я поднялся. Остановился у двери, выдохнул и прислонился лбом к холодному металлу на мгновение, собираясь с мыслями. Потом достал телефон и набрал номер Барни. Гудки шли долго, и я уже хотел сбросить, когда он наконец ответил.

— Нейт? — голос Барни был сонным и хриплым. Он явно не ожидал звонка в такую рань. — Ты в курсе, что сейчас семь утра?

— Знаю, — сказал я, прикрывая глаза, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Мне нужно кое-что.

— Что?

— Две девушки, — я помедлил, подбирая слова. — Им нужно место, где можно переждать пару недель, может, даже месяцев. Я не могу оставить их у себя. Здесь небезопасно.

Барни помолчал. Я слышал, как он сел на кровати, как скрипнули пружины, как он вздохнул, собираясь с мыслями.

— Ты объяснишь, что происходит? — спросил он, и в голосе его появилась настороженность.

— Позже, — сказал я. — Сейчас просто скажи: есть место или нет?

— Есть, — ответил он после короткой паузы. — У меня есть свободная квартира над клубом. Там чисто, есть кровать, душ и кухня. Они могут пожить там столько, сколько нужно.

— Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение чуть отпускает.

— Не благодари, — Барни вздохнул, и я слышал, как он зевнул. — Но потом ты мне всё расскажешь. Я хочу знать, во что ты ввязался.

— Расскажу, — пообещал я.

Я сбросил звонок, убрал телефон в карман и постучал в дверь.

Тишина за дверью была плотной. Я не слышал ни звука, только своё сердце, которое колотилось где-то в груди. Я подумал, что они спят. Или, может быть, уже ушли, решив, что я не вернусь. Я дёрнул за ручку, но дверь была заперта. Я уже хотел постучать сильнее, сказать, что это я, Нейт, когда услышал щелчок замка.

Дверь медленно открылась.

Они стояли на пороге в моих футболках — больших, серых, которые сползали с плеч. Брюнетка держалась за дверной косяк, её пальцы были белыми от напряжения. Рыжая сжимала край футболки, как будто боялась, что я исчезну, если она отпустит ткань.

Увидев меня, они выдохнули почти одновременно. Этот выдох был громче любых слов. Он сказал мне больше, чем они могли бы сказать.

— Я думала, вы не вернётесь, — сказала рыжая, и её голос дрожал. Она смотрела на меня так, будто я был призраком, который мог растаять в любой момент.

— Я же сказал, что вернусь, — ответил я. Голос прозвучал мягче, чем я ожидал.

Она шагнула ко мне и обняла меня крепко. Её тело дрожало — мелкая дрожь пробегала по плечам. Она тряслась, как осиновый лист. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то у моей груди, как её дыхание сбивается и становится прерывистым.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в моё плечо. — Спасибо вам, что вернулись.

Я не знал, что ответить. Просто обнял её в ответ и похлопал по спине. Чувствовал, как её пальцы вцепились в мою куртку, как она боится отпустить меня.

— Всё хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вы в безопасности.

Брюнетка стояла в стороне и смотрела на нас. Её глаза были влажными, но она не плакала. Она была на грани — я видел это по тому, как она сжимала кулаки, как её плечи были напряжены. Но она держалась. Её руки висели вдоль тела, как будто она не знала, что с ними делать. Это молчаливое напряжение было почти осязаемым.

— Проходите, — сказал я, кивая в сторону комнаты. — Давайте поговорим.

Они отошли в сторону, пропуская меня. Я зашёл в квартиру, чувствуя на себе их взгляды. Они шли за мной, как тени — бесшумные и осторожные. Я слышал, как за спиной щёлкнул замок, закрывая нас от внешнего мира.

Мы прошли на кухню. Рыжая взяла кружку с чаем — мою кружку, с которой я не пил — и сжала её в руках, будто ища тепло. Брюнетка села на стул и смотрела в пол. Её взгляд был пустым. Я понимал, что она пытается справиться с тем, что случилось, переварить это в себе.

— Как вы? — спросил я, нарушая тишину.

— Страшно, — сказала рыжая. Её голос был тихим. Она смотрела в чашку, на тёмную поверхность чая, как будто там были ответы. — Я боялась, что они найдут нас. Что вы не вернётесь. Что мы останемся здесь одни и не будем знать, что делать.

— Не найдут, — сказал я твёрдо, глядя на неё. — Я не дам им вас найти. Вы в безопасности.

— А вы не боитесь? — спросила брюнетка, не поднимая глаз.

Я помедлил, чувствуя, как тяжесть правды ложится на плечи.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но это не важно. Важно, чтобы вы были в безопасности. Остальное я решу.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Удивление. Или недоверие.

— Вы не похожи на них, — сказала она тихо.

— Надеюсь, — ответил я.

— Вы не такой, — повторила она. Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

Я не ответил. Потому что не знал, правда ли это.

Я прошёл в гостиную, сел на диван и закрыл глаза. Голова гудела от усталости. Тело ныло — каждая мышца просила отдыха. Но внутри была пустота, которая не уходила. Она росла и заполняла всё пространство, оставляя только чувство вины и тяжести.

Из кухни потянуло запахом еды. Я открыл глаза и принюхался. Запах был тёплым и домашним. Яичница. Этот запах был настолько обычным, что на мгновение я забыл, где нахожусь.

Я встал и вернулся на кухню.

Рыжая стояла у плиты в моей футболке. Рукава были подвёрнуты, влажные волосы заправлены за уши. Она была похожа на обычную девушку, которая готовит завтрак. Но её руки всё ещё дрожали. Я видел это по тому, как она держала лопатку, как сжимала ручку сковороды.

— Вы будете завтракать? — спросила брюнетка, глядя на меня.

— Мы нашли в холодильнике яйца, хлеб и немного сыра, — добавила рыжая, не оборачиваясь. — Решили, что вам тоже нужно поесть. Вы выглядите так, будто не ели несколько дней.

Я усмехнулся. Это было странно, потому что я не думал, что ещё могу улыбаться.

— Спасибо, — сказал я, садясь за стол.

— Не за что, — ответила она.

Они поставили передо мной тарелку. Яичница была горячей, хлеб подрумяненным, кружка чёрного кофе стояла рядом. Я смотрел на еду и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Как будто этот простой жест — завтрак, приготовленный чужими руками, — возвращал меня к жизни.

Они сели напротив, взяли свои чашки. Я смотрел на их руки — всё ещё слегка дрожащие. На их лица — уставшие, но уже не такие испуганные, как утром. Это давало мне надежду, что я делаю что-то правильно.

— У нас есть разговор, — сказал я.

Они замерли. Их глаза расширились. Я видел, как страх снова поднимается на поверхность.

— Хороший, — добавил я быстро. — Не бойтесь.

Рыжая выдохнула. Этот выдох был громким и облегчённым. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза на секунду.

— Я нашёл вам жильё, — сказал я. — Поживёте пока там. Вас там никто не найдёт. Это безопасное место.

— Где? — спросила брюнетка.

— У друга, — ответил я. — Ему можно доверять. Я ручаюсь за него.

Я достал кошелёк и вытащил купюры — несколько крупных. Положил их на стол между нами. Они смотрели на деньги и не двигались, как будто это было что-то опасное.

— Мы не можем, — тихо сказала рыжая, качая головой.

— Можете, — сказал я. — Вам нужно на что-то жить. Покупать еду, одежду, всё необходимое. Я не могу оставить вас без денег.

— Мы вам уже должны, — сказала брюнетка, и её голос дрожал.

— Ничего вы мне не должны, — ответил я твёрдо. — Я не беру плату за помощь.

— Это слишком много, — сказала она, глядя на купюры.

— Это не много, — я подвинул деньги к ним ближе. — Возьмите, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы были в безопасности и не думали о деньгах.

Она посмотрела на меня. Помедлила. Её взгляд метался между мной и деньгами. Потом она взяла их. Пальцы сжали купюры так сильно, будто они могли исчезнуть в любую секунду.

— Спасибо, — прошептала она.

Я вызвал такси. Мы стояли у двери. Рыжая снова обняла меня — крепко, по-дружески, но с благодарностью, которую невозможно передать словами.

— Вы спасли нас, — сказала она. — Мы никогда не забудем этого. Что бы ни случилось, вы всегда можете на нас рассчитывать.

— Просто живите, — сказал я. — Хорошо. Начните новую жизнь.

Брюнетка кивнула. Хотела что-то сказать, но не нашла слов. Просто улыбнулась. И в этой улыбке была надежда, которая начинала прорастать сквозь страх.

Такси уже ждало внизу, сигналило. Они вышли. Я стоял у окна и смотрел, как они садятся в машину, как такси отъезжает, как оно исчезает за поворотом. И с каждым метром, который они отдалялись, я чувствовал, как внутри отпускает что-то, что держало меня всё это время.

В квартире было тихо.

Я вернулся на кухню. Тарелки были убраны. Чайник ещё был тёплым.

Я сел за стол и смотрел на пустые стулья, на остывшую яичницу, которую я так и не доел, на кружку, из которой кто-то пил чай.

И вдруг понял: я не знал их имён. И они не сказали. Они не хотели, чтобы я запомнил их. Они хотели исчезнуть, начать всё заново.

И я позволил им это сделать.

Потому что это было правильно.

Глава 12

Предложение

Я проснулся от звонка в дверь.

Резко. Словно кто-то дёрнул за нитку, привязанную к моему позвоночнику. Я сел на диване, сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. Я не заметил, как заснул. Просто провалился — и всё. Время вытекло, как вода сквозь пальцы. Я не помнил, когда закрыл глаза. Не помнил, о чём думал в последний раз.

В комнате было темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляя на стенах жёлтые полосы. Я смотрел на них и не понимал, где я. Не понимал, который час. Не понимал, что происходит.

Звонок повторился. Настойчивый. Короткий.

Я встал. Всё ещё был в той же рубашке, что и вчера. Светло-голубой, помятой. Она прилипла к телу. Джинсы — те же. На руках — засохшая кровь. Тёмные пятна на коже, под ногтями. Я смотрел на свои руки и не мог вспомнить, чья это кровь.

Чёрт.

Должно быть, это Лили.

Я позвал её сегодня на ужин. Совсем забыл. Совсем вылетело из головы. Я стоял в центре комнаты, смотрел на дверь и чувствовал, как внутри разрастается что-то липкое, тягучее — стыд. Или страх.

Я подошёл к двери. Взялся за ручку. Кожа на пальцах была сухой, шершавой. Я открыл.

Она стояла передо мной.

В длинном белом пальто. Почти в цвет её волос — светлых, чистых, словно она только что вышла из салона или из другого мира. Она держала сумочку обеими руками — как школьница на первом свидании. И улыбалась. Той самой улыбкой, которая ничего не требовала. Которая просто была. Которая говорила: «Я здесь. Я пришла. Ты не один».

Я смотрел на неё и чувствовал, что пачкаю её своим взглядом. Что я — грязь, которая прилипла к этому белому пальто.

— Привет, — сказала она тихо. Её голос был тёплым.

— Привет, Лили, — сказал я.

Голос сел. Я прокашлялся.

— Я забыл. Извини.

Она выдохнула.

Не обиженно. Не зло. Просто — выдохнула. Как будто она уже привыкла. Как будто она знала, что я забуду. Как будто она ждала этого.

— Ничего, — сказала она. — Мне можно пройти?

— Да, конечно.

Я посторонился. Она вошла. Я смотрел, как она снимает пальто. Движения были плавными, спокойными. Она не смотрела по сторонам с любопытством. Не разглядывала мои вещи. Просто повесила пальто на крючок, повернулась ко мне.

Я стоял в грязной рубашке, с запёкшейся кровью. Она не спросила. Только посмотрела. Её взгляд задержался на моих руках на секунду дольше, чем нужно, но она ничего не сказала. Она вообще не сказала ни слова о том, что видела. Только улыбнулась — мягко, почти грустно.

— Слушай, — сказал я. — Ты подождёшь? Я приму душ.

— Да, конечно, — сказала она.

Я пошёл в ванную. Не оглядываясь. Слышал, как она садится на диван. Как включает телевизор. Как где-то вдалеке шумит город.

Я вошёл в ванную. Включил воду. Горячую. Почти обжигающую.

Пар заполнил маленькое помещение, осел на зеркале, на плитке, на моей коже. Я стоял под струями воды, прижавшись лбом к холодной кафельной стене. Смотрел, как вода стекает по моим рукам, смывая кровь. Красная вода уходила в слив, кружилась воронкой и исчезала.

Я не помнил, чья это была кровь. Не помнил, где я был. Не помнил, что делал.

Я помнил только гнев. И пустоту.

Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как горячая вода обжигает спину. Как пар заполняет лёгкие. Как сердце стучит — ровно, глухо.

А она ждала там. В моей квартире. Она ждала меня. И я не знал, что ей сказать.

Вода стекала по лицу. Я выключил душ.

Тишина.

Только капли падали с моего тела на кафель.

Я вытерся. Надел чистую футболку и джинсы. Посмотрел в зеркало. Оно всё ещё было запотевшим. Я провёл по нему ладонью. Моё отражение смотрело на меня — бледное, мокрое, с тёмными кругами под глазами.

Я вышел.

Лили сидела на диване. Крутила в руках пульт от телевизора, переключала каналы, но смотрела не на экран. Она смотрела в окно, на вечерний город. Она ждала меня.

— Прости, — сказал я. — Я совсем…

— Всё хорошо, — перебила она.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась.

— Ты выглядишь уставшим.

— Я уставший, — честно сказал я.

— Что случилось?

Я помедлил.

Смотрел на неё. На её голубые глаза. На её светлые волосы, которые падали на плечи. Она была красивой. Доброй. Нежной. Она была всем тем, чего я не заслуживал.

— Не хочу об этом говорить, — сказал я.

Она кивнула. Не стала спрашивать. Просто приняла. Как всегда.

— Я заказала пиццу, — сказала она. — Ты не против?

Я улыбнулся. Невольно.

— Нет, — сказал я. — Не против.

— Всё равно, извини, — сказал я позже. — Я обещал тебе ужин. Романтику, наверное…

Я пожал плечами.

— А я заснул. Не заметил, как заснул.

— Всё хорошо, Нейт, — сказала она.

Она постучала по дивану рядом с собой.

— Иди сюда.

Я подошёл медленно. Не знал, чего ожидать от неё. Не знал, что чувствую к ней. Она была тёплой, заботливой, нежной. Но она была не той. И я не знал, смогу ли когда-нибудь принять это. Смогу ли когда-нибудь перестать сравнивать.

Я сел.

Она опустила голову мне на плечо. Я приобнял её. Начал гладить по спине. Она поджала ноги, устроилась поудобнее. Включила какой-то фильм.

Я расслабился.

Впервые за эти несколько дней — я расслабился. Не потому что она была той, кого я хотел. А потому что она не задавала вопросов. Не требовала ответов. Просто была рядом. И этого было достаточно.

Почти.

Мы сидели молча. Смотрели фильм. Я не смотрел на экран. Я смотрел на неё. На её профиль, на её ресницы, на её губы, которые иногда трогала улыбка.

Потом привезли пиццу. Мы ели. Она смеялась над чем-то в фильме. Я улыбался — не потому что смешно, а потому что она была рядом. Просто рядом. Тихо. Без вопросов.

Меня начало клонить в сон. Я не заметил, как прикрыл глаза.

— Ты хочешь спать? — спросила она.

Я открыл глаза.

— Нет, — соврал я.

— Врёшь, — сказала она.

— Вру, — признался я.

Она улыбнулась.

— Ложись, — сказала она. — Я посижу.

— Нет, Лили…

— Ложись, Нейт.

Я посмотрел на неё. В её голубые глаза. Я хотел сказать ей, что она не должна меня жалеть. Что она не должна быть здесь. Что я не тот, кто ей нужен. Что я сломан. Что я опасен. Что я — не человек.

Но я не мог. Я был слишком уставшим, чтобы говорить правду.

— Ты хорошая, — сказал я.

— Ты тоже, — ответила она.

Я лёг на диван. Она накрыла меня пледом, легла рядом и прижалась ко мне. Её дыхание было тёплым, спокойным. Она не спрашивала, о чём я думаю. Она просто была рядом.

Но моё тело не спало.

Она была близко. Тёплая. Её дыхание касалось моей шеи. Её рука лежала на моей груди — лёгкая, почти невесомая. Я чувствовал её пальцы через ткань футболки. Чувствовал её тепло. Чувствовал её.

У меня давно не было женщины.

Не считая вчера. Вчера я не помнил, как это делал. Я был там, но не чувствовал ничего. Только злость, пустоту и её слёзы. Я не помнил, как касался её. Не помнил, почему я это сделал.

Сейчас всё было по-другому.

Я чувствовал её дыхание на своей коже. Её пальцы, которые скользили по моей груди. Её тепло, которое проникало под кожу, разливалось по венам, согревало то, что было холодным внутри.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня. Её глаза были голубыми, прозрачными. В них не было ни страха, ни требований. Только ожидание. И что-то ещё — доверие.

— Нейт… — прошептала она.

Я поцеловал её.

Нежно. Медленно. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли помадой — сладкой, как ваниль. Она ответила. Её пальцы провели по моей щеке, по шее, зарылись в волосы.

Я провёл рукой по её спине, по талии, по бедру. Кожа была гладкой, тёплой. Она выдохнула, когда я коснулся её живота.

Мы занимались любовью.

Не как в прошлый раз.

Не грубо.

Медленно. Почти беззвучно.

Я целовал её плечи, шею, ключицы. Она шептала моё имя — тихо, с закрытыми глазами.

— Прости меня за вчера, — прошептал я ей в плечо.

— Всё хорошо, — сказала она. — Всё хорошо.

Я прижал её к себе. Чувствовал её дыхание, её тепло, её доверие. Чувствовал, как она растворяется в моих руках.

Я не хотел думать ни о чём.

Не сейчас. Не здесь.

Я открыл глаза. Посмотрел на Лили. Она уже почти спала. Её дыхание стало ровным, тихим. Я смотрел на её лицо — спокойное, безмятежное.

— Лили, — сказал я тихо.

— М? — она приоткрыла глаза.

— Ты не хочешь переехать ко мне?

Она изумлённо посмотрела на меня. Её глаза округлились. Она приподнялась, опершись на локоть, посмотрела на меня сверху вниз.

— Что?

— Переезжай ко мне, — сказал я. — Живи здесь.

Она улыбнулась. В темноте я видел, как загорелись её глаза. Как будто я сказал что-то, что она ждала. Как будто она боялась спросить сама. Её улыбка была тёплой, как её дыхание. И в ней было что-то детское, беззащитное.

— Ты серьёзно?

— Да, — сказал я. — Я серьёзно.

Она обняла меня. Прижалась крепко. Её руки обвили мою шею, она уткнулась лицом в мою грудь.

— Хорошо, — прошептала она. — Я перееду.

— Да?

— Да, — она улыбнулась, подняла на меня глаза. — Я согласна.

Я прижал её к себе.

Что я делаю?

Я не знаю.

Я закрыл глаза и почувствовал, как её дыхание становится ровным, как оно сливается с моим, как мы дышим в одном ритме. Она уснула, её пальцы разжались на моей руке, и я почувствовал, как тяжесть дня понемногу отступает, как тело перестаёт быть напряжённым.

Я тоже провалился в темноту.

Но даже в темноте я видел её.

Молли.

Я закрыл глаза крепче. Сжал зубы.

Не сейчас.

Пожалуйста.

Просто дай мне уснуть.

Глава 13

Она там, где ты оставил её два года назад

Семь дней.

Семь дней прошло с того момента, как Лили переехала ко мне.

Со всеми вещами. С плюшевыми одеялами и розовыми подушками, которые сразу заняли половину дивана. С белым пушистым котом, который смотрел на меня с подозрением, будто я занял его место и теперь должен был доказывать, что достоин находиться здесь. Он спал на моей подушке по ночам, смотрел на меня жёлтыми глазами и не отводил взгляда, пока я не отворачивался. Мне казалось, он знает обо мне всё.

Каждый вечер Лили общалась со своей бабушкой по видеосвязи из Хорватии. Она говорила что-то на хорватском, чего я не понимал. Её голос был тёплым и мягким, я слышал его из соседней комнаты. Потом Лили переводила мне: бабушка говорит, что я красивый, что я должен беречь её. Бабушка спрашивает, когда свадьба. Бабушка хочет внуков.

Я улыбался, кивал и делал вид, что мне это приятно.

Но внутри я чувствовал только пустоту.

Дни тянулись один за другим. Одинаковые. Пустые. Я просыпался, ехал на работу, возвращался. Разговаривал с Лили о том, что приготовить на ужин. Смотрел с ней фильмы, которые не запоминал.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел её. Другую. Её лицо. Её глаза. Её голос, который звучал в моей голове громче, чем всё, что говорила Лили.

Я не знал, как долго это будет продолжаться. Я не знал, смогу ли когда-нибудь чувствовать то, что должен чувствовать.

Сегодня я сидел в спортзале.

Мне хотелось побыть одному. Чтобы слышать только своё дыхание и стук железа. Чтобы заглушить голоса в голове.

Штанги, гантели, тренажёры. Я поднимал их, чувствуя, как мышцы напрягаются, как боль стирает всё лишнее.

Я сжимал гриф, чувствовал, как сталь впивается в ладони, и думал о том, что это единственное, что я контролирую.

Раз, два, три.

Я не считал.

Я просто двигал железо. Чувствовал, как оно выжигает мысли. Как пот стекает по лицу, по спине, по рукам. Как сердце колотится где-то в груди.

Я уже поднимал штангу в сотый раз, когда услышал знакомый голос за спиной.

— Чувак, ты живой?

Я не обернулся. Закончил подход. Опустил штангу на стойку. Звук металла о металл разнёсся по залу — громкий, резкий.

Потом я повернулся.

Ник стоял позади меня. В спортивных штанах, без футболки. Полотенце на плече. Вечная его ухмылка на лице. Он смотрел на меня так, будто я был привидением.

Я не знал, сколько он стоял и наблюдал за мной.

— Почти, — ответил я. Голос был хриплым от напряжения.

— Сильно переусердствуешь, — сказал он. — Ты уже час здесь. Без остановки. Я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты пытаешься либо убить себя, либо забыть что-то.

Я вытер лицо полотенцем. Вздохнул.

— Мне нужно отвлечься.

— От чего?

Ник сел на соседний тренажёр. Сложил руки на груди. Его ухмылка стала мягче — почти серьёзной.

— Давай, рассказывай. Я вижу, что у тебя что-то случилось.

Я замялся. Слова давались с трудом. Я смотрел на свои руки, на бинты, которые перематывал уже третий раз за час, и думал о том, что он не отстанет.

— Я съехался с девушкой, — сказал я наконец. — Неделю назад.

Ник присвистнул. Свист пронзил воздух, как пуля.

— Ничего себе, — сказал он, выпрямляясь. — Ну и новости. А фотка есть?

— Нет.

— Да ладно, — он ухмыльнулся. — Покажи. Я хочу посмотреть, кто смог покорить твоё холодное сердце.

Я нехотя достал телефон. Нашёл фото, которое Лили прислала на днях. Она стояла с котом на руках. Белый, пушистый, с жёлтыми глазами. И она. Светлые волосы падали на плечи. Голубые глаза — прозрачные. Улыбка — тёплая, открытая.

Ник взял телефон. Посмотрел на фото. Секунду молчал.

— Как зовут это прекрасное создание? — спросил он, рассматривая фото.

— Лили.

— Лили, — он будто пробовал это имя на вкус. — Красивое имя. И она действительно красивая.

— Эй, хватит пускать слюни, — сказал я.

Ник засмеялся. Вернул мне телефон.

— Ну и как она? — спросил он. — В постели?

— Ник, — предупредил я.

— Ладно-ладно, — он поднял руки, будто сдаваясь. — Просто интересно. Я же друг, я должен знать, счастлив ли ты.

— Она хорошая, — сказал я. — Слишком хорошая.

— Но? — Ник прищурился. — Я чувствую, что есть какое-то "но".

— Нет никакого "но".

— Нейт, — он покачал головой. — Я знаю тебя слишком долго. Ты не умеешь врать. Ну, по крайней мере, мне.

Я отвёл взгляд. Начал снова перематывать бинты на руках. Пальцы дрожали.

— Ладно, — сказал я. — Есть одно "но".

— Какое?

— Она не она.

Ник посмотрел на меня. Ухмылка исчезла полностью.

— Оу, — сказал он. — Вот оно что.

— Что?

— Ты всё ещё думаешь о ней.

Я не ответил. Опустил глаза вниз.

— Ник, — сказал я, поднимая на него глаза. — Ты когда-нибудь жил с девушкой?

Ник удивлённо посмотрел на меня. Потом засмеялся. Коротко, как лай.

— Я серьёзно, — сказал я.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь.

— Пока все девушки этого города от восемнадцати до двадцати лет не прокатятся на этом… — он выразительно посмотрел вниз и обратно на меня, — никаких серьёзных отношений.

— Ты идиот, — сказал я.

— Я серьёзно, — он поднял руки. — Зачем тебе одна, если вокруг столько?

— Я понял, — перебил я.

Ник замолчал. Посмотрел на меня. Его ухмылка исчезла окончательно. Взгляд стал серьёзным — таким, каким я видел его редко.

— Чувак, я не сужу, — сказал он тише. — Но если через неделю совместной жизни тебе хочется сбежать в спортзал, — он помолчал, — может, стоит задуматься?

Я не ответил. Смотрел на свои руки. На капли пота, падающие на резиновый пол.

— Ты знаешь, в чём твоя проблема? — спросил он после паузы.

— В чём?

— Ты ищешь её в других. А она не там. Она там, где ты оставил её два года назад.

Сердце пропустило удар.

Я сжал рукоятку тренажёра. Костяшки побелели. На секунду я перестал дышать. Воздух застыл в лёгких, как лёд.

— Не говори о ней, — сказал я.

Голос был тихим. Твёрдым.

— Я не говорю, — сказал Ник. — Я просто вижу. Как ты пытаешься забыть её, но не можешь.

— Я не пытаюсь забыть.

— Тогда что ты делаешь?

Я открыл рот, чтобы ответить. Закрыл.

Я не знал, что сказать.

Мы замолчали. Тишина была тяжёлой. Я слышал, как где-то в соседнем зале падает штанга. Как работает вентиляция. Как бьётся моё сердце — глухо, тяжело.

— Ты не сможешь жить с Лили, пока не забудешь Молли, — сказал Ник. — Ты это знаешь?

— Спасибо, я знаю, — сказал я.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Не знаю.

— Нет, — Ник покачал головой. — Знаешь. Ты просто не хочешь говорить.

Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза.

— Ты прав, — сказал я. — Я знаю. Я делаю это, потому что не могу один. Потому что тишина убивает меня. Потому что когда я один, я слышу её голос. Каждую ночь. Каждую минуту. Она везде. В стенах. В воздухе. В моей голове.

Ник смотрел на меня. Молчал.

— Я надеялся, — продолжил я, — что если кто-то будет рядом, это пройдёт. Что Лили заполнит пустоту. Что я перестану видеть её лицо каждый раз, когда закрываю глаза.

— И что? — спросил Ник. — Заполнила?

Я покачал головой.

— Нет. Она не заполнила. Она просто сделала её больше. Потому что теперь я вижу пустоту ещё отчётливее. Я смотрю на Лили и вижу, что она — не она. Я слышу её смех и слышу не тот смех. Я чувствую её тепло и знаю, что это не то тепло.

Я замолчал.

Ник выдохнул. Долго, тяжело. Потом встал со своего тренажёра, подошёл ко мне и сел рядом.

— Нейт, — сказал он. — Я друг тебе. Ты знаешь.

— Знаю.

— Я скажу тебе как друг.

— Говори.

— Ты врёшь ей. Ты врёшь Лили. Ты врёшь себе. Ты не даёшь ей шанса, потому что ты не даёшь себе шанса отпустить прошлое. Ты не можешь построить новое, пока держишься за старое.

— Я знаю.

Я поднял на него глаза. Хотел сказать что-то резкое. Что-то, что отгородит меня от правды.

Но не сказал.

— Ты прав, — сказал я.

Ник кивнул. Хлопнул меня по плечу.

— Я пойду, — сказал он. — Если захочешь поговорить — я всегда рядом.

Он посмотрел на меня. Я кивнул. Не сказал ни слова.

Ник встал. Пошёл к выходу.

Я остался один в пустом зале.

Вентиляция гудела ровно, монотонно. Где-то капала вода. И в этой тишине я слышал только его слова.

Она там, где ты оставил её два года назад.

Я думал о Молли. О её лице. О её серых глазах. О том, как она смеялась — запрокидывая голову, сбрасывая волосы с лица. О том, как она ушла. О том, как я стоял на пирсе и смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку на горизонте.

Я не знал, почему не пошёл за ней в тот день. Почему позволил ей уйти. Почему не сказал тех слов, которые могли бы всё изменить.

Я знал только одно.

Я не могу её забыть.

Как будто все это видят. Как будто все вокруг замечают это. Все, кроме меня.

Или я просто не хочу этого замечать. Потому что если я замечу, мне придётся признать, что я живу не своей жизнью. Что я пытаюсь заменить её кем-то другим. Что я обманываю Лили. И себя.

Глава 14

Он умер

Я стоял у зеркала в рубашке. Застегнул все пуговицы — до самого верха. Воротник сдавил шею, воздуха не хватало. Я расстегнул воротник. Рванул. Пуговицы отлетели, звякнули о кафель. К чёрту эту рубашку.

Я снял её. Надел футболку. Чёрную. Обычную. Мятую.

Лили стояла рядом, наливала кофе.

— Ты сегодня рано, — сказала она.

Голос — тёплый, сонный. Она зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Встреча в десять, — сказал я.

Не обернулся. Смотрел на себя в зеркало. На чёрную футболку. На своё отражение.

— Будешь дома к ужину?

— Не знаю. Посмотрим.

Я взял чашку. Горячую. Обжигающую пальцы. Кофе был горьким. Я сделал глоток — язык обожгло. Я чувствовал это. Хотя бы это.

Телефон завибрировал в кармане джинсов.

Мать.

Я сбросил.

Снова. Я сбросил.

Третий раз. Я сжал телефон — металл впился в пальцы. Знал: она не отстанет. Она никогда не отставала. Она будет звонить, пока я не возьму. Будет говорить, что отцу плохо. Что он просит меня приехать. Что он умирает. Что я должен простить его. Что я должен быть рядом.

Я не хотел. Я не мог. Я не хотел видеть его лицо. Слышать его голос.

Четвёртый звонок.

Я поднял трубку.

— Нейт, — сказала она.

Голос матери был сломанным. Тонким. Как старая струна, готовая лопнуть.

— Его больше нет.

Я замер. Чашка застыла у губ.

— Что?

— Он умер, Нейт. Сегодня ночью. Во сне. Я не стала тебя будить.

Я молчал. Слышал её дыхание — прерывистое, всхлипывающее. Слышал, как она плачет. Как она сдерживается, чтобы не разрыдаться в трубку.

— Завтра похороны, — сказала она.

— Я приеду, — сказал я.

— Нейт…

— Я приеду, мама.

Я сбросил звонок. Поставил чашку на стол. Не допил.

Лили смотрела на меня. Её глаза были голубыми, прозрачными. В них был вопрос, который она не решалась задать.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал я. — Мне нужно на работу.

Я вышел из квартиры. Не объяснил. Не посмотрел на неё. Просто ушёл. Закрыл дверь. Услышал, как она щёлкнула за спиной. И я остался один. В коридоре. В лифте. На улице.

В машине я сидел долго.

Руки на руле. Смотрел в одну точку — на капот, на мокрый асфальт, на серое небо.

Он умер.

Отец умер.

Человек, который бил меня. Который запирал в подвале. Который смотрел на меня, как на мусор. Который так и не извинился. Который смотрел на меня и видел ошибку. Видел позор. Видел слабость.

Он умер.

Я не чувствовал ничего. Только пустоту. И тишину.

В офисе всё делал на автомате. Лифт. Коридор. Дверь. Я слышал, как стучат мои шаги по плитке. Как открывается дверь. Как щёлкает замок.

Я зашёл в кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло — кожа подо мной была холодной, гладкой. Я смотрел на портрет на стене. Чёрно-белый. Его лицо. Прищуренные глаза. Лёгкая усмешка на губах. Он смотрел на меня. Как всегда. Он смотрел на меня, даже когда умер.

— Ты умер, — сказал я тихо.

Он молчал.

— Ну давай, — сказал я, наклоняясь вперёд. — Скажи что-нибудь. Скажи, что я ничтожество. Что я не оправдал твоих надежд. Что я наркоман. Что я позор. Скажи что-нибудь. Ты же всегда был таким громким.

Он молчал. Картина. Бумага. Стекло. Только его глаза смотрели на меня с этой чёрно-белой плоскости.

Я открыл ящик. Достал бутылку виски. Его виски. Дорогой, двадцатилетний. Налил в стакан. Золотистая жидкость отражала свет. Выпил — обжигающе, горько. Огонь скатился по горлу, согрел грудь.

Потом я достал из его ящика коробку сигар. Толстые, тёмные, с золотыми кольцами. Я помнил этот запах — он всегда курил их по вечерам. В кабинете. На террасе. За ужином, когда смотрел на меня с презрением. Я взял одну. Зажигалка щёлкнула. Огонь лизнул табак. Я затянулся. Дым был горьким, терпким, тяжёлым — оседал в лёгких как его присутствие. Я кашлянул. Но не остановился.

— Ты умер, — повторил я, глядя на портрет. — Ты сдох. А я не приехал. Я не приехал прощаться.

Я усмехнулся. Горько. Стакан звякнул о стол.

— Теперь тебя нет. А я здесь. Сижу в твоём кресле. Пью твой виски. Курю твои сигары.

Налил ещё. Выпил. Голова начала кружиться, тяжелеть. Мне было всё равно. Всё равно, что я на работе. Всё равно, что меня ждут на встрече. Всё равно, что я пью в десять утра.

Я не чувствовал боли. Не чувствовал потери. Я чувствовал только злость. И облегчение.

Почему он не извинился?

Почему он смотрел на меня так?

Почему он бил меня?

Почему он запирал меня в подвале?

Почему он сделал меня таким?

Почему я до сих пор задаю эти вопросы, а он мёртв и никогда не ответит?

В дверь постучали.

Вошла Элис.

— Нейт? — голос Элис. — Вас ждут на встрече.

— Отмени, — сказал я. Голос был хриплым, заплетающимся.

— Но как?

— Как-нибудь, Элис. Ты же опытная. Постарайся.

Она помолчала. Я слышал, как она дышит. Как она переминается с ноги на ногу.

— Хорошо, — сказала она. — Я постараюсь.

Она уже повернулась к двери, хотела выходить, когда я сказал:

— Мой отец умер.

Она остановилась. Её плечи дрогнули. Я видел, как она замерла.

— Мне жаль, — сказала она тихо.

Я рассмеялся. Горько. Хрипло.

— Не ври. Тебе не жаль. Ты знаешь, что он делал. Все знают, что он делал. Я не думал, что тебе жаль.

Она вытерла слезу. Я видел это — маленькое движение. Она сожалеет о его смерти? Или я её обидел? Я не знал. Мне было плевать на всё.

— Я пойду, — сказала она и вышла.

Дверь закрылась. Тишина. Только моё дыхание. И запах его сигары.

Я остался один.

Сидел в кресле отца. Курил его сигару. Пил его виски. Смотрел на его портрет.

Я не знал, сколько так просидел. Минуты. Часы. Время вытекло, как вода сквозь пальцы. Свет за окном менялся — серый становился тёмно-серым, потом чёрным. Бутылка виски опустела наполовину. Сигара догорела до фильтра. Я зажёг новую.

— Ты сдох, — прошептал я. — А я жив.

Я закрыл глаза. Провалился в темноту. Прямо в офисе. Прямо в кресле.

Глава 15

Похороны

Кладбище было серым. Небо висело низко и тяжело, будто оно тоже оплакивало того, кто лежал в гробу. Облака нависали над головой мокрым одеялом и давили на плечи — я чувствовал эту тяжесть на себе. Апрельский ветер шевелил голые ветки деревьев, они скрипели сухо и одиноко. Где-то вдалеке кричала птица — отчаянно и надрывно, будто она тоже потеряла кого-то, кого никогда не вернуть.

Дорожки были выложены старым потрескавшимся камнем. Я шёл по ним и слышал, как подошвы моих ботинок скрипят по гравию — этот звук разносился в тишине и казался слишком громким. Между могилами росла жёлтая сухая трава, сбитая ветром и временем, она шелестела под ногами, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. На некоторых памятниках лежали увядшие цветы, принесённые неделю или месяц назад, — они уже потеряли цвет и форму. Пахло сыростью и землёй, и ещё чем-то, что я не мог назвать. Может быть, смертью. Может быть, тем, что остаётся после, когда человек уходит, а от него остаётся только пустота и могила. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как он оседает в лёгких.

Гроб стоял на чёрных подставках. Тёмное дерево было отполировано до блеска, медные ручки начищены и сверкали на сером свете, как два маленьких солнца среди этой серости и тоски. Внутри лежал отец. Я подошёл ближе и посмотрел на него — на его лицо, которое стало серым и чужим, на сжатые губы, на закрытые глаза, которые уже никогда не откроются. Даже мёртвый, он будто ухмылялся. Будто издевался надо мной даже уходя в землю. Даже когда его тело начало остывать.

Его руки лежали на груди скрещёнными. Я смотрел на эти руки и вспоминал, как они сжимали ремень. Как они сжимали моё горло. Как они били меня, когда я был маленьким и беспомощным. Я смотрел на него и не чувствовал ничего — только пустоту, которая заполняла мою грудную клетку и вытесняла воздух. Я не мог дышать, потому что внутри меня не осталось места для дыхания.

Родственники стояли полукругом. Я видел их лица — некоторые были знакомыми, некоторых я видел впервые в жизни. Тётя со стороны отца, которую я не видел лет десять, плакала и прижимала к лицу кружевной платок, её плечи тряслись, и она выглядела так, будто потеряла самого близкого человека. Двоюродный брат, который всегда смеялся слишком громко на семейных праздниках и пил больше всех, стоял молча и смотрел в землю, его руки были сжаты в кулаки. Я не знал, что он чувствует — гнев или скорбь, или может быть ничего, как и я. Я смотрел на них и думал о том, знают ли они, каким он был на самом деле. Знают ли они о подвале, о ремне, о моих молитвах, чтобы он умер. Или они видят только то, что он хотел показывать — маску успешного человека и хорошего отца.

Люди в чёрном подходили ко мне один за другим, жали мою руку и говорили слова сожаления, которые ничего не значили. Их голоса были тихими, почти шёпотом, будто они боялись, что он может услышать их даже из гроба.

— Твой отец был хорошим человеком, — говорили они.

Я смотрел на них и думал, что они не знают правды.

— Он многого добился в жизни, — продолжали они.

Я кивал, делая вид, что мне это важно, что эти слова имеют для меня значение.

— Мы будем помнить его, — обещали они.

Я смотрел на их лица и думал: вы будете помнить того, кого не знали. Вы будете помнить маску. А я буду помнить ремень и подвал. И это будет моим наследием от него.

Мать стояла ближе всех к гробу и не переставала рыдать. Её плечи тряслись, голос срывался на всхлипы. Она была в чёрном платье, которое висело на ней большим мешком — слишком большим для неё. Я смотрел на неё и не узнавал её. Она стала меньше, сутулее и старше. Её лицо было мокрым от слёз, и она выглядела так, будто потеряла часть себя вместе с ним.

Её руки дрожали, когда она касалась края гроба. Она гладила полированное дерево, будто он мог почувствовать её прикосновение. Будто он мог вернуться, если она будет достаточно сильно этого хотеть.

Я хотел обнять её. Подойти ближе, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Что я здесь. Что она не одна. Что я никогда не оставлю её.

Но я не мог.

Мои ноги приросли к земле. Мои руки висели вдоль тела как бесполезные плети. Я смотрел на неё и чувствовал, что если подойду и обниму её, это будет означать, что я прощаю его. Что я принимаю его смерть как потерю, как утрату, которую стоит оплакивать. Это будет означать, что я признаю его человеком, которого можно любить, которого можно помнить и по которому можно скорбеть.

Я не хотел прощать его.

Я не мог простить его.

И я знал, что вряд ли смогу до конца своей жизни простить его за то, что он сделал со мной. За каждое «ты никто». За каждую пощёчину. За каждый удар ремнём. За каждый раз, когда он запирал меня, и я сидел там, в темноте и тишине, и мечтал только об одном — чтобы он умер.

Он забрал моё детство. Он забрал его с собой в могилу.

И я стоял на его похоронах и не мог плакать, потому что в моей груди была только пустота.

Я смотрел на мать и не двигался. Я не мог дать ей то, что она хотела. Потому что я не мог дать это ему.

Люди начали расходиться. Один за другим они подходили к матери, обнимали её и что-то шептали. Она не переставала рыдать. Я смотрел на неё и чувствовал себя чужим — как будто я был посторонним наблюдателем, который смотрит на чужую жизнь.

Я отошёл к машине. Достал сигарету и закурил. Затянулся глубоко, до кашля, до боли в груди. Дым обжёг горло и лёгкие. Я выдохнул, и он смешался с серым небом, которое казалось таким же тяжёлым и бесконечным, как моя пустота.

Я смотрел на мать, которую успокаивали родственники. Как она плачет в чужое плечо. Смотрел на могилу, которую уже начали засыпать землёй. Лопаты врезались в песок с глухим звуком — снова и снова.

Мне хотелось смеяться. Или плакать. Я не знал, что чувствовать. Ком подкатывал к горлу. Я сжимал зубы и держал его внутри. Сдерживал изо всех сил.

Я достал телефон и увидел сообщение от Лили: «Всё в порядке?»

Она спрашивала, потому что я не взял её с собой. Я не хотел, чтобы она видела это. Не хотел, чтобы она видела эту пустоту и этот спектакль, который мы все здесь играли. Я начал печатать ответ, но слова не шли. Я смотрел на экран и не знал, что написать. Как объяснить то, что я сам не мог понять.

В этот момент до моего уха донёсся голос. Знакомый до боли. До глубины, где я спрятал всё, что когда-то чувствовал.

— Молли, спасибо, что пришла.

Я поднял глаза. Перевёл взгляд с телефона.

Глава 16

Спасибо, папа

Сердце пропустило удар, телефон выпал из моих рук и упал на мокрую землю, я смотрел на неё и не мог дышать, воздух застрял в моём горле, я чувствовал, как пульс бьётся в висках громко и бешено, я смотрел на неё и не верил своим глазам. Она не знала, что я смотрю на неё, она не знала, что я здесь, она просто делала то, что делала всегда, помогала тем, кто нуждался, даже если это была моя мать, даже если это был мой отец, которого я ненавидел всей своей душой.

Я стоял и смотрел на неё, на её руки, которые сжимали плечи моей матери, на её лицо, которое было спокойным и добрым, и я думал о том, что она всё ещё здесь, даже после двух лет разлуки, даже после всего, что было между нами, она пришла. И это разрывало меня больше, чем его смерть, больше, чем всё, что я когда-либо чувствовал, потому что это значило, что она всё ещё помнит, что она всё ещё заботится, что она всё ещё где-то рядом.

Она пришла.

Я стоял и смотрел на неё, дым от моей сигареты поднимался к серому небу, ветер шевелил её волосы, и я не знал, что мне делать, подойти к ней или уйти, сказать что-то или просто стоять и молчать.

Она стояла у свежей могилы. Приобнимала мою маму, пока та плакала ей в плечо. Римма всхлипывала, что-то шептала губами, а Молли гладила её по спине — как тогда, в тот вечер, когда я не мог дышать от ненависти к отцу. Её рука двигалась медленно, успокаивающе. Я смотрел на эту руку. На её пальцы. Они были такими же. Тонкими. Длинными.

Она стала выше. Как будто её ноги вытянулись, стали длиннее. Волосы потемнели, упали на плечи тяжелее, чем раньше. Она повзрослела. Я видел это по её плечам — шире, женственнее. По бёдрам — округлились, стали мягче. Она была в чёрном облегающем платье до колена. На маленьких чёрных туфлях. Красивая. Ещё красивее, чем я запомнил. А запоминал её я каждую ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза.

Я ждал этой встречи. Каждый день этих двух лет. Каждую чёртову минуту, когда просыпался, когда не мог заснуть, — я представлял её. Как она войдёт, что скажет, повернёт ли голову, посмотрит ли на меня. Я придумывал слова, репетировал, отбрасывал и придумывал снова. Я готовился к этому моменту два года.

И вот эта встреча случилась.

Она повернулась в мою сторону и посмотрела на меня. Её серые глаза встретились с моими. И моё сердце упало. Не замерло — упало. Рухнуло куда-то вниз, в живот, в колени, в мокрую землю под ногами. Стукнулось так, что я услышал этот звук. Глухой. Тяжёлый.

Я перестал дышать. Воздух застрял в горле. Я чувствовал, как лёгкие сжимаются. Как пульс бьётся в висках. Громко. Бешено.

Меня начало трясти. Сначала пальцы — они задрожали, как тогда в ломке. Мелко. Часто. Потом руки. Потом всё тело — мелко, часто, как в ознобе. Я сжал кулаки, впился ногтями в ладони, но дрожь не прошла. Моё тело предательски меня выдавало. Я не мог это контролировать. Стоял, как идиот, и трясся перед ней.

Я затаил дыхание. В груди жгло — там, где раньше был воздух, а теперь осталась только пустота. Она смотрела на меня. А я не знал, что делать.

Сбежать? Подойти? Сжать её в объятиях так, чтобы кости хрустнули, чтобы она почувствовала, как я скучал каждую секунду этих двух лет? Я стоял, парализованный, и не мог сделать ни шага. Ноги приросли к земле. Я не мог двигаться.

Мол-Мол. Моя Мол-Мол.

Она двинулась ко мне.

Я сглотнул. Горло пересохло. Я чувствовал, как язык прилип к нёбу. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимал, зачем она идёт. Не понимал, что ей нужно. Не понимал, что я могу ей сказать.

Каждый шаг приближал её ко мне — и каждый шаг разрывал меня изнутри. Я скучал. Я так скучал, что это превратилось в физическую боль. В пульсацию под рёбрами. В желание упасть перед ней на колени и просто обнять — или никогда больше не видеть, потому что больно смотреть, как она живёт без меня.

Она была в паре метров. Её глаза смотрели прямо на меня. Я видел в них отражение себя. Своего старого себя. Того, кто остался там на пирсе. Два года назад.

Она остановилась. Посмотрела на меня. Её лицо было спокойным, но в нём не было тепла. Только грусть. Или что-то похожее на неё.

— Привет, Нейт, — сказала она тихо. — Как ты?

Я смотрел на неё и не узнавал. Как я? Она спрашивает, как я? Будто мы старые приятели, которые не виделись пару недель. Будто ничего не было. Не было того последнего разговора на пирсе. Не было её слёз, моего молчания, дождя, который лил так, что я не понял, где вода, а где её лицо. Не было двух лет тишины. Не было ничего.

Она стояла передо мной — чужая, красивая, спокойная. А я стоял и не мог выдавить ни слова.

— Привет, — выдавил я. — Я… нормально. Голос сел. Хриплый. Чужой.

— Ты выглядишь лучше, чем я думала, — сказала она. — Я боялась, что ты…

Она не договорила.

— Что я умер? — перебил я.

Она поморщилась. Её лицо дрогнуло.

— Не говори так.

— Почему? Это правда.

Она посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Боль? Жалость? Воспоминание?

— Я рада, что ты жив, Нейт, — сказала она.

— Я тоже, — ответил я.

Она опустила глаза. Помолчала. Потом подняла левую руку — поправила прядь волос, упавшую на лицо.

И я увидел кольцо.

Обручальное.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Я чувствовал, как всё плывёт. Как сердце останавливается. Как внутри всё взрывается. Я хотел спросить: «Как ты могла? Почему? Ты же любила меня? Ты же говорила, что я любовь всей твоей жизни?» Но я не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу.

— Я вышла замуж, — сказала она. Просто. Без пафоса. Как будто это было самое обычное дело в мире.

Я смотрел на кольцо. На золото. На камень. Он блестел на сером свете. Он врезался в мои глаза. Я смотрел на неё. Потом снова на кольцо. Потом на неё.

— Я вижу, — сказал я. Голос сел. Я едва слышал себя.

— А ты? — спросила она. — У тебя есть кто-то?

Я замер. Сказать правду? Нет. Не сейчас. Не ей. Я не мог дать ей эту правду. Она была слишком голой. Слишком болезненной.

— Нет, — сказал я. — Никого.

Она кивнула. Улыбнулась. Тонко. Грустно.

— Я была рада видеть тебя, — сказала она. — И мне жаль твоего отца.

Я усмехнулся. Горько. Я чувствовал, как улыбка кривит мои губы.

— Это ложь.

Она подняла на меня глаза. Серые. Светлые.

— Что именно?

— Всё, — сказал я. — Ты не рада меня видеть. И тебе не жаль его.

Она помолчала. Я слышал, как ветер шевелит её волосы. Как где-то кричит птица. Как вдалеке лопаты врезаются в землю.

Потом она сказала тихо, почти шёпотом:

— Я правда рада тебя видеть, Нейт. Даже при таких обстоятельствах.

Я смотрел на неё. На её серые глаза, которые не отводили взгляд. На её лицо, которое стало чужим за эти два года. И внутри меня что-то дрогнуло.

Спасибо, папа. Спасибо, что сдох. Что я встретил её снова.

Я не сказал этого вслух. Но мысль пришла сама. И я не отогнал её. Не смог. Она была слишком горькой. Слишком честной.

— Я тоже рад, — сказал я.

Тишина. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

— Мне пора, — сказала она.

— Да, — сказал я. — До скорого.

Она развернулась. Ушла.

Я смотрел ей вслед. Смотрел на её спину. На её волосы. На её чёрное платье. На её туфли, которые стучали по гравию. Она ушла. К нему. К своему мужу.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони. Я чувствовал боль.

Я хотел разбить кому-нибудь лицо. Врезать по стене. Закричать. Но я стоял. Молчал. Смотрел, как она исчезает среди могил. Среди серых камней. Среди сухой травы.

Она замужем. А я — я застрял там, два года назад, на этом чёртовом пирсе. И я не знал, как вернуться.

Я повернулся и пошёл к машине. Ноги дрожали. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне нужно было уехать. Куда-нибудь. Подальше от неё.

Но я знал — это не поможет. Она будет со мной всегда. Где бы я ни был.

Я сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на кладбище в зеркало заднего вида. Она уже исчезла.

Я нажал на газ.

И уехал.

Глава 17

Супермаркет

Прошла неделя с похорон. Та неделя. Встреча с ней.

Я шёл и катил большую продуктовую коляску. Колёса скрипели по плитке. Противный звук. Я слышал его, но не обращал внимания. Лили держала меня под руку и без конца что-то болтала. Её пальцы сжимали мой локоть. Тёплые. Она смеялась. Что-то рассказывала. Я слышал её голос, но не слова. Он был где-то далеко. Как радио, которое играет в соседней комнате.

Она болтала, а я слышал только шум в голове. Только её имя. Молли. Молли. Молли. Только те слова, которые она сказала на кладбище. «Я вышла замуж». «Я рада, что ты жив». «Я рада тебя видеть».

Эти слова врезались в мою голову. Они крутились снова и снова. Как заезженная пластинка. Я не мог их остановить. Я не мог думать ни о чём другом.

Вокруг гудел супермаркет. Холодный свет ламп. Они светили бело-голубым, резали глаза. Я чувствовал, как они давят на веки. Ровные ряды полок, на которых стояли одинаковые банки и коробки. Яркие этикетки. Рекламные слоганы. Всё это мелькало перед глазами. Пахло чистящим средством, выпечкой и чем-то ещё. Сладким. Я не мог понять, чем.

Где-то играла тихая музыка, которую никто не слушал. Женский голос пел о любви. О том, как трудно отпускать. Я сжал ручку коляски. Пальцы побелели.

Люди двигались мимо, не замечая друг друга. Как будто все были в своих маленьких пузырях. Я смотрел на них и чувствовал себя чужим. Они покупали продукты. Планировали ужины. Жили своей жизнью. А я был здесь. Но не здесь. Я был там. На кладбище. С ней.

Я был в своём пузыре. В своём аду.

Всю эту неделю я не мог забыть её серых больших глаз. Эту встречу, которая снова разрезала старые шрамы, начавшие было заживать. Они затянулись за два года. Стали бледными. Почти незаметными. А она пришла и разрезала их снова. Одним взглядом. Одним словом. И они снова кровоточили. Я чувствовал это внутри — ноющую, тупую боль, которая не проходила. Она была там, под рёбрами, как заноза, которую нельзя вытащить. Она вросла в плоть. Стала частью меня.

Я думал о ней каждую минуту. Когда просыпался, когда пил кофе, когда ехал на работу, когда ложился спать. Она была везде. В каждом звуке, в каждом запахе, в каждой случайной встрече на улице, когда я видел серые глаза. Я искал её. В каждой женщине. В каждом отражении в витрине. В каждом лице в толпе.

А самое страшное — я хотел повторить эту встречу снова. Я хотел снова увидеть её. Услышать её голос. Почувствовать её запах. Даже если она чужая. Даже если она замужем. Даже если это причиняет мне боль. Мне было всё равно. Я хотел снова стоять рядом с ней и смотреть в её глаза. Я хотел, чтобы она снова сказала моё имя. Я хотел снова почувствовать, как мир останавливается.

Я, как бы это ни звучало, был благодарен отцу за то, что он умер. За всю ту боль, что он мне причинил. За все те годы, когда я ненавидел его. За то, что он сдох и привёл её ко мне. Снова.

Лили что-то говорила. Я слышал её голос, но не слова. Она смеялась. Я улыбнулся — не потому что было смешно, а потому что надо было. Я чувствовал, как мои губы растягиваются в улыбку. Она была фальшивой. Пустой. Я надеялся, что она не заметит.

Она взяла с полки банку с соусом. Показала мне. Красная этикетка. Я даже не прочитал, что на ней написано. Я кивнул.

— Этот? — спросила она.

— Да, — сказал я.

Я даже не посмотрел, что она держит в руках. Мне было всё равно. Я смотрел сквозь неё. Сквозь полки. Сквозь стены. Сквозь этот чёртов супермаркет. Я видел только её.

Я думал о Молли. И о том, что Лили не знает. Она не знает, что я не могу забыть ту, другую. Она не знает, что я думаю о ней каждую минуту. Она не знает, что я чувствую себя мудаком по отношению к ней. Что я вру ей каждый день. Что я живу с ней, но думаю о другой. Что я целую её и представляю серые глаза.

Может, стоит признаться? Сказать ей правду? Что я не могу. Что я пытался. Что я не хочу делать ей больно, но я делаю ей больно каждый день, просто оставаясь. Что я не люблю её. Что я никогда не любил её. Что я использовал её, чтобы забыться. Чтобы не чувствовать пустоту.

Я посмотрел на Лили. Она улыбалась. Смотрела на меня с надеждой. Её глаза были голубыми. Ясными. Чистыми. Она ничего не знала. Она верила мне. Она любила меня. А я не мог сказать ей правду. Не сейчас. Я не готов. Может быть, никогда не буду готов.

Нет, не сейчас.

Я сжал ручку коляски. Пальцы побелели. Я чувствовал, как пластик давит на кожу.

И пошёл дальше. В голове крутилась одна мысль: я хочу увидеть Молли снова. Я должен увидеть её снова. Я не могу жить без неё. Я не могу дышать без неё. Я не могу существовать, зная, что она рядом, но не со мной.

Я знал — я не успокоюсь, пока не сделаю это.

Я должен увидеть её.

Хотя бы ещё раз.

Глава 18

Я не могу к тебе прикасаться

Сегодня, как ни странно, время пролетело быстро. Я сидел ещё в офисе, хотя за окном уже было темно. Решал вопросы с отчётами — этими чёртовыми бумажками, которые должен был сдать ещё пару дней назад. Я смотрел на них, но не видел. Цифры расплывались, строчки сливались в одно серое пятно. Буквы танцевали перед глазами. Я моргал, но они не становились чётче.

Офис отца. Теперь мой. Я до сих пор с трудом в это верил. Большое помещение на втором этаже старого здания в центре. Стены выкрашены в серый. По углам — фикусы в горшках, которые поливает Элис по средам. Моё новое проклятие. Я смотрел на портрет отца на стене и чувствовал, как его усмешка проникает под кожу. Он смотрел на меня сверху вниз. Ухмылялся. Знал, что я здесь. Знал, что я не уйду.

Все работники ушли уже как два часа назад. Ко мне заглянула Элис — секретарша, в юбке чуть выше колена, иногда посматривает на меня дольше, чем нужно. Её каблуки цокали по ламинату, и я знал, что она ждёт, когда я подниму голову. Я не поднимал. Я смотрел в бумаги. В серые строчки.

— До свидания, Нейт, — сказала она мягко. — Я уже пойду.

— Да, конечно, Элис, — ответил я, не поднимая глаз от бумаг.

— Дверь закрывать на ключ? — её голос был чуть томным. Я чувствовал, как она стоит у двери. Ждёт. Надеется.

— Нет, я тоже скоро поеду.

— Хорошо.

Её каблуки затихли в коридоре. Хлопнула входная дверь. Тишина. Только вентиляция гудит под потолком — ровно, монотонно, как пульс. Я сидел и слушал этот гул. Он успокаивал. Он был постоянным. Он не менялся.

Экран телефона засветился. Лили.

«Задерживаешься? Я жду тебя».

Я беру телефон в руки. Смотрю на её имя. На её слова. Я знаю, что она ждёт. Она всегда ждёт. Она терпеливая. Слишком терпеливая. Я набираю ответ: «Скоро буду».

Не успеваю отправить.

Дверь в мой кабинет распахивается.

Я не сразу понимаю. Думаю — Элис что-то забыла. Не поднимая глаз, бросаю:

— Ты что-то забыла?

И вдруг — этот голос.

— Привет, Нейт.

Тот самый голос, от которого по телу проходит дрожь. От пальцев до позвоночника. До самого низа живота. Он пронизывает меня насквозь. Я чувствую, как мурашки бегут по коже. Как сердце пропускает удар.

Я поднимаю глаза.

Она.

Стоит в дверях. В длинном пальто — тёмном, почти чёрном, до середины икры. Волосы почти каштановые, достают до поясницы. На ногах — туфли на тонком каблуке. Её глаза — серые, большие, влажные — смотрят прямо на меня. Они не отводят взгляда. Они впиваются в меня.

На её тонкой шее сверкает кулон. Тот самый, который я подарил на её восемнадцатилетие. Месяц с её инициалами. Он переливается в свете лампы, и я чувствую, как внутри что-то обрывается. Как память возвращается. Как она бьёт меня под дых.

Она стоит напротив. В двух метрах.

Или мне это снится? Я моргаю. Она не исчезает. Я сжимаю ручку. Чувствую боль. Она настоящая. Она здесь.

— Молли? — голос хриплый, чужой. — Что ты здесь делаешь?

— Узнала, что ты задержался, — она улыбается краешком губ. — Решила зайти.

— Ты не должна быть здесь, — сказал я.

— Ты боишься меня, Нейт? — спросила она тихо.

— Боюсь, — честно ответил я.

Она шагнула ближе. Её пальцы коснулись пуговицы пальто. Медленно. Я слышал, как она расстёгивает их. Щелчок. Щелчок. Каждый звук отдавался во мне. Как удар. Как обещание.

— Зачем ты это делаешь, Молли? — спросил я.

Она не ответила. Медленно расстегнула пальто. Оно упало на пол тихим шорохом. Ткань скользнула по её плечам, по рукам.

Под ним — чёрное кружево. Полупрозрачное бельё. Трусики-стринги, тонкие, почти невидимые. Лифчик, сквозь который видно всё — её грудь, розовые соски, они уже затвердели. Я видел, как они напряглись. Как стали твёрдыми от одного только моего взгляда.

Горло пересохло. Воздух стал плотным, как вода. Я чувствовал, как дышать становится трудно. Как лёгкие сжимаются. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Я хотел сорвать с неё это кружево. Хотел разорвать его зубами. Хотел впиться в её грудь. В её соски. Сжать их. Укусить. Услышать, как она кричит от боли и удовольствия.

— Остановись. Ты замужем, — еле слышно сказал я.

— Я знаю. Я не могу прикасаться к тебе, — сказала она тихо. — Но я могу это делать, смотря на тебя.

Она медленно провела пальцем по ключицам, потом по кружеву лифчика. Она обвела сосок через ткань, надавила. Я видел, как он твердеет под её пальцами. Как её дыхание становится глубже.

Я не могу вымолвить ни слова. Я встаю. Обхожу стол. Опираюсь на него сзади — руками вцепился в край. Чувствую холод дерева под ладонями. Я не свожу с неё глаз.

— Зачем ты это делаешь, Молли? — повторил я. Голос сорвался.

— Ты скучал по мне, Нейт? — спросила она тихо. Её голос был низким, тягучим, как патока.

— Ты знаешь.

Она сняла трусики. Медленно. Кружево скользило по её бёдрам, по коленям, упало на пол. Она перешагнула через них. Села в кресло напротив моего стола. Медленно раздвинула ноги.

Я видел её всю. Её влагу, блестящую, на её бёдрах. Она была мокрой. Она хотела меня. Я смотрел на неё и хотел трахнуть её прямо в этом кресле. Раздвинуть её ноги и войти в неё. Прямо здесь, на этом стуле, где сидел отец. Прямо сейчас. Пока она смотрит на меня своими серыми глазами. Я хотел, чтобы она кричала. Чтобы весь этот чёртов офис знал, чья она.

— Молли…

— Ты хочешь меня, Нейт? — спросила она. — Скажи.

— Ты знаешь, что хочу, — сказал я сквозь зубы.

— Тогда покажи мне.

Её рука скользнула по груди. Пальцы оголили сосок — розовый, маленький, твёрдый. Она трогала его. Сжимала. Кружила. Я видел, как она дышит всё чаще. Её грудь поднималась и опускалась. Я хотел сжать её. Хотел оставить следы. Хотел, чтобы она помнила мои пальцы на своей коже.

— Я скучала, — сказала она. — По твоим рукам. По твоим губам. По тому, как ты смотришь на меня. По тому, как ты дрожишь, когда я касаюсь тебя.

— Молли, — сказал я. Голос сел. — Что ты делаешь?

— То, что хочу, — ответила она.

Её пальцы спустились вниз. К животу. Ещё ниже. Она провела пальцами по себе. Медленно. Я видел, как они скользят по её киске, по влажному клитору. Как она входит в себя. Как её пальцы двигаются в такт дыханию. Влажный звук разносился по кабинету. Он был громким. Он был неприличным. Он был самым красивым звуком, который я слышал за последние два года. Её пальцы двигались внутри неё, мокрые, скользкие, пульсирующие. Она запрокинула голову. Вздохнула.

— Почему ты это делаешь со мной, Молли? — спросил я.

— Я не могу без тебя, Нейт, — выдохнула она. — Я скучала по тебе каждую ночь.

— Я тоже, — сказал я.

— А сейчас?

— Сейчас я хочу тебя. Прямо здесь. На этом столе.

Она застонала. Громко. Не сдерживаясь. Её голос разносился по кабинету. Я смотрел на неё и чувствовал, как член пульсирует в джинсах. Я хотел разорвать их. Хотел освободить его. Хотел, чтобы она смотрела на него.

— Я скучала по твоему голосу, — сказала она. — По тому, как ты говоришь моё имя.

— Молли, — прошептал я.

Она смотрела на меня. Её пальцы двигались быстрее. Со звуком. Я чувствовал запах её возбуждения — терпкий, сладкий, сводящий с ума. Он заполнял комнату. Он был везде. Он проникал в мои лёгкие. В мою кровь.

— Покажи мне себя, Нейт, — сказала она. — Я хочу видеть, как ты кончаешь от меня.

— Молли, пожалуйста, — мой голос ломался.

— Покажи, — тихо сказала она. — Я хочу видеть, как ты теряешь контроль.

Я расстегнул джинсы. Член вырвался наружу — твёрдый, горячий, пульсирующий. Он был напряжён до боли. Я хотел войти в неё. Хотел чувствовать, как она сжимается вокруг меня. Но я не мог. Я мог только смотреть. Только трогать себя.

Я сжимал его, чувствуя, как пульс бьётся в такт с её движениями. Головка была влажной. Я провёл пальцем по ней. Она смотрела на это. Её глаза горели.

Она смотрела на меня, не отрываясь. Её пальцы двигались в такт моим движениям — я водил рукой по члену, медленно, чувствуя, как он пульсирует в ладони. Она входила в себя. Я ускорялся — она ускорялась. Мы двигались в одном ритме, не касаясь друг друга, но чувствуя всё. Её дыхание сбивалось. Она прикусила нижнюю губу — медленно, с вызовом. Потом провела языком по губам, влажным, розовым, оставляя след. Я смотрел на это и чувствовал, как член дёргается в моей руке. Как её губы говорят больше, чем любые слова. Она знала, что я смотрю. Она знала, что я хочу её. И она наслаждалась этим.

— Я хочу трахнуть тебя, Молли, — сказал я. — Прямо в этом кресле.

— Знаю, — ответила она.

Она смотрела на меня. Её пальцы двигались быстрее.

— Ты так хотел меня, Нейт? — спросила она с придыханием.

— Да, — выдохнул я. — Каждую минуту.

— Ты думал обо мне, когда был с другой?

Я замер. Пальцы остановились. Вопрос ударил меня. Он был острым. Он проник под кожу. Я смотрел на неё. На её влажные пальцы. На её расширенные зрачки.

— Я всегда думал о тебе, — сказал я.

Она улыбнулась. И продолжила.

Её пальцы вошли в неё — медленно, глубоко, до упора. Я видел, как они скользят внутри неё, влажные и горячие. Она вытаскивала их и снова вводила, набирая темп. Её дыхание сбивалось.

Второй рукой она сжала свою грудь. Пальцы обхватили сосок, сжали, потянули. Она застонала громче, откинула голову назад. Её шея открылась, на ней блестел кулон, тот самый, который я подарил ей. Я хотел впиться в её шею. Хотел оставить след. Хотел, чтобы её муж видел. Хотел, чтобы он знал, чья она на самом деле.

Она выгибалась навстречу своим пальцам, как будто это был я. Как будто я был внутри неё. Я смотрел на неё и представлял, что это моя рука. Что это мой член. Что я чувствую её тепло. Её влажность.

— Нейт! — крикнула она. Громко, не сдерживаясь.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она был такой красивой. Такой мокрой.

Она была для меня. Моя. Моя Мол-Мол.

— Я сейчас кончу, — выдохнул я.

— Я тоже, — она простонала.

— Нет, — её голос стал резким, хриплым. — Жди.

Я остановился. Всё тело дрожало. Я сжимал член и чувствовал, как оргазм подступает, но не давал ему вырваться. Я чувствовал, как пульсирует в руке. Как капелька смазки выступает на головке. Я хотел кончить. Хотел разрядиться в неё. Но я ждал. Я делал это для неё.

Через неё прошла волна судороги. Она выгнулась дугой, застонала громко, её пальцы замерли внутри неё. Я видел, как её тело дрожит, как она кончает, глядя на меня. Её влага потекла по пальцам. По бёдрам. Она была прекрасна.

Она убрала руку. Встала на колени. Подползла ко мне на каблуках — туфли стучали по полу. Села передо мной на колени.

Открыла рот. Достала язык — влажный, розовый, горячий. Я смотрел на него и хотел войти в её рот. Хотел чувствовать, как её язык облизывает меня. Хотел кончить в неё. Хотел, чтобы она проглотила всё.

Я начал двигать рукой снова. Смотрел на свой член, на её губы, на её глаза снизу вверх.

— Ты хочешь этого, Нейт? — прошептала она.

— Да, — выдохнул я. — Боже, да.

Я кончил. Прямо ей в рот.

Сперма потекла по её подбородку, оставляя влажный след. Я смотрел, как она стекает по её шее, по ключицам, на грудь. Она не вытирала её. Она не отводила взгляд от меня. Она просто смотрела, позволяя этому оставаться на её коже. На её теле. На ней. Я чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Я лишь на мгновение прикоснулся членом к её языку — и всё тело пронзила судорога. Я закрыл глаза. Чувствовал, как пульсирует, как она принимает всё, не отстраняясь. Я чувствовал, как её язык касается головки. Как она не даёт мне упасть.

Она смотрела на меня. Она проглотила. Не отводя от меня взгляда.

— Я скучала по тебе, — повторила она.

— Я тоже, — ответил я.

Она встала. Медленно. Сначала — выпрямилась, провела рукой по волосам, откинула их с лица. Потом — шагнула в сторону, переступила через свои трусики на полу, даже не взглянув на них. Нагнулась, подняла пальто — оно скользнуло по плечам. И ушла. Не оглянулась. Её каблуки зацокали по паркету. Она прошла через приёмную, мимо стола Элис, мимо пустых стульев. Дверь закрылась. Щелчок.

Я стоял и смотрел на дверь. На ручку, которую она касалась. На пол, где ещё лежали её трусики. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. Она ушла. Оставила их. Специально. Как обещание. Как напоминание. Я наклонился, поднял их. Ткань была тёплой. Влажной. Я сжал их в кулаке, чувствуя, как они пахнут ею.

Я остался один. Застегнул джинсы дрожащими пальцами. Ноги не держали. Я опустился в кресло. Член всё ещё был твёрдый.

На столе всё так же лежал телефон. Экран горел. Сообщение Лили:

«Я жду тебя».

Я смотрел на него. Потом на трусики в своей руке. Потом в пустой коридор, где только что исчезла она.

Я не знал, какой ответ написать. Я не знал, что сейчас вообще делать.

Я знал только одно — она разрушила меня. И я позволил ей это. Снова.