Читать книгу: «Письма к невесте»

© C. В. Лайне, перевод, статья, 2007

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Зигмунд Фрейд – разрушитель древних скрижалей

Кем был Зигмунд Фрейд? Вопрос непраздный. Ведь дамоклов меч «развенчания» фрейдизма более чем на полвека воспрепятствовал открытому и свободному восприятию психоанализа, отнюдь не бесспорной научной теории, оказавшей ни с чем не сравнимое воздействие на духовную жизнь человечества в XX веке.

Сегодня есть возможность каждому составить самостоятельное суждение о личности Фрейда и его психоанализе.

Суть теории Фрейда в том, что сложные формы социальной жизни, культуры, поведения личности предопределяются «первичными влечениями» (прежде всего половыми), толкающими человека к самоутверждению. Фрейд объяснил первопричины многих явлений человеческой психики, в том числе и разнообразных неврозов. А в нашем суетном мире вряд ли найдется человек, совершенно свободный от них.

Итак, кто же он, Фрейд? Великий ученый – психиатр и психолог, оказавший огромное влияние на всю мировую культуру XX века? Бесстрашный новатор в области исследования человеческого духа? Врач, излечивший от нервных болезней множество детей и взрослых? Друг писателей с мировыми именами – Ромена Роллана, Томаса Манна, Стефана Цвейга? Корреспондент, оппонент великого русского физиолога И. П. Павлова, находившегося с Фрейдом в переписке?

На каждый из этих вопросов можно дать утвердительный ответ. Но прежде всего он, очень не любивший, по его неоднократным признаниям, научных перебранок, был бунтарем в науке, в медицине, готовым «пожертвовать жизнью ради великой идеи». Об этом он писал в письме к невесте Марте Бернайс еще в 1886 году. А в «Очерках истории психоанализа» (1919) утверждает: «Люди сильны, когда защищают великую идею…»

Все это уже достаточно известно. Но, вероятно, для многих будет открытием, что Зигмунд Фрейд был… поэтом. По крайней мере в тех полутора тысячах писем, которые он отправил своей невесте Марте Бернайс за четыре года от помолвки до свадьбы (1882–1886).

Зигмунд познакомился с Мартой в доме своих родителей – она оказалась подругой его сестры. Встреча была случайной. Марта жила в предместье Гамбурга, а Зигмунд работал и учился в Вене. После помолвки мать невесты поставила перед Фрейдом условие: свадьба состоится лишь тогда, когда тот сможет обеспечить благосостояние семьи…

«Сокровище мое, Мартхен» – так начинались многие письма Фрейда, написанные им более века назад. Они мчались почти ежедневно в течение четырех лет из Вены в окрестности Гамбурга, где жила его невеста – «маленькая принцесса». Он называл ее ласково – Мартхен. По-русски «Марточка» звучит неточно, не передает, говоря словами Зигмунда Фрейда, структуру душевных движений. По аналогии с Гретхен из «Фауста» Гёте, на которого Фрейд опирался в своих работах и которого любил, мы решили сохранить этот уменьшительно-ласкательный немецкий суффикс.

О чем же писал Фрейд невесте? Только ли о любви? Естественно, прежде всего о любви. В его письмах и рыцарское служение Прекрасной Даме, своей Корделии – Мартхен («Для меня такая радость дарить тебе что-нибудь», – писал он), и понимание многообразия человеческих отношений («Мы обеднили бы наши взаимоотношения, если бы я видел в тебе только лишь возлюбленную, а не друга», – признавался Фрейд невесте), и сомнение в том, насколько сильно ответное чувство Марты («Я не намерен вести только монологи, обращенные к любимой в разлуке»).

Фрейд писал невесте рано утром и поздно вечером, иногда днем и даже ночью (он сам указывает это в начале почти каждого письма). Писал в лаборатории, в своем кабинете в клинике, в отеле, в гостинице. Почтительное «Вы» почти сразу сменяется в письмах на дружеское и доверительное «ты».

Его письма густо «населены» людьми, мыслями, чувствами и… прозаическими денежными расчетами, поскольку безденежье часто посещало молодого Зигмунда.

Литературный дар Фрейда позволяет без особого напряжения живо представить себе и его возлюбленную, «странствующую принцессу Марту», и ее сестру Минну, и талантливого друга Фрейда – Шенберга, и, конечно, младшую сестру Зигмунда – Долфи, отважную Долфи, совершившую вместе с братом поход через горный перевал в Альпах. Из этих писем узнаешь и о родителях Фрейда, почтенных старых жителях буржуазной, викторианских нравов, Вены, и о его сестрах Розе и Митци, которым он всегда считал своим долгом оказывать материальную помощь, даже тогда, когда в кармане было всего несколько гульденов.

В этих письмах, как и в жизни, – широчайший диапазон мыслей и чувств: от трагических нот (там, где он 16 сентября 1883 года исследует психологические причины самоубийства его друга Натана Вайса) до шутливых, ласковых интонаций.

Но, быть может, самое главное в строчках, обращенных к Марте, – философские раздумья молодого ученого, раздумья о жизни и смерти, о смысле ожидания и терпения, о великой тайне человеческого бытия и загадках человеческой психики, многие из которых он впоследствии глубоко исследовал и по-своему объяснил миру.

И еще: в письмах к Марте Фрейд рассказывал о своих друзьях со школьной поры и коллегах по научной стажировке и по работе в клиниках. Это помогает представить ту среду, которая окружала его. Прежде всего имею в виду исполненные благодарности строки об ученых старшего поколения, которых Фрейд считал своими наставниками, о профессоре Мейнерте, возглавлявшем психиатрическое отделение Венской городской больницы общего профиля, и, конечно же, профессоре Шарко, с которым он познакомился и подружился во время научной стажировки в Париже, в знаменитой клинике Сальпетриер (1885–1886). Ни одно из парижских впечатлений не оказало на Фрейда столь значительного влияния, как профессор Шарко с его новаторскими теориями психических механизмов истерии в области неврозов и шире – в психопатологии.

Фрейд был покорен талантом и демократичностью Шарко, его медицинскими исследованиями. Он видел в нем одного из великих врачей, чей ум граничит с гениальностью. Восемь лет спустя Фрейд посвятит ему некролог, где есть и такие строки: «Как преподаватель Шарко был просто ослепителен. Каждая из его лекций по своей композиции представляла собой маленький шедевр; лекции Шарко давали богатую пищу для ума…»

Тогда же Фрейд восторженно писал Марте о спектаклях с участием знаменитой Сары Бернар, чьей игрой он не раз наслаждался в парижских театрах, о богатствах Лувра и великолепии собора Парижской Богоматери.

Словом, в этих письмах история любви двух молодых людей конца XIX века, а любовь всегда неповторима. Загадки, тайны и странности любви принадлежат к тем вечным вопросам, над которыми мучается отнюдь не худшая часть человечества. В поисках ответов Фрейд апеллировал к любимому своему поэту и ученому Иоганну Вольфгангу Гёте, к Вильяму Шекспиру, Фридриху Шиллеру, Генриху Гейне, Лессингу. Ссылки на их произведения, свободное цитирование их поэтических творений со всей очевидностью обнаруживают блестящую эрудицию Фрейда. Он словно обращается за поддержкой к гениям мировой культуры: и не только тогда, когда строки его дышат любовью, но и тогда, когда он размышляет в письмах к Марте о свободе, о религиозной терпимости. Одно из писем – 23 июля 1882 года – начинается с вольного цитирования драмы Лессинга «Натан Мудрый» и целиком, до последней строчки пронизано его демократическими, гуманными идеями. К творчеству Готхольда Эфраима Лессинга (1729–1781) автор писем обращается не случайно. Лессинг жил в городе, где спустя век жила вместе с родными невеста Фрейда, Марта Бернайс. Но не только это обстоятельство, вероятно, послужило стимулом ассоциативного движения мысли Фрейда. Не менее важна его солидарность с гуманизмом Лессинга, основоположника немецкой классической литературы, драматурга и теоретика искусства эпохи Просвещения.

В статье «Моя жизнь и психоанализ», написанной уже в конце жизни, Фрейд сообщал, что родился 6 мая 1856 года в Моравии, во Фрейберге, маленьком городке нынешней Чехии, тогдашней провинции Австро-Венгерской империи. «О моих предках с отцовской стороны я знаю, что они некогда обитали в рейнских землях, в Кёльне; в связи с очередным преследованием евреев, в XIV или XV веках, семейство перебралось на восток, и на протяжении XIX века оно переместилось из Литвы через Галицию в немецкоязычные страны, в Австрию». Кроме раннего детства в Моравии и Лейпциге и вынужденной эмиграции в глубокой старости, Фрейд провел жизнь в Вене, в Леопольдштадте, своеобразном еврейском гетто. Там он окончил гимназию, медицинский факультет Венского университета, где начал свою научную деятельность как специалист в области физиологии и неврологии. Вскоре из-за тяжелого материального положения семьи оставил «чистую науку» и стал врачом-психиатром, уже к 1899 году разработав психоанализ, обессмертивший его имя.

Глухая стена изоляции, возникшая поначалу вокруг идей Фрейда, держалась в Европе не один год. Ханжи от науки подвергали его имя едким насмешкам, не давая себе труда тогда, как, впрочем, и в дальнейшем у нас, в России, вникнуть в суть его теории. Фрейд тяжело переживал это, но рядом с ним всегда было его «сокровище», его любимая Марта, теперь уже супруга и друг. Об этом периоде Фрейд вспоминал не без горечи: «Вокруг меня очень скоро образовалась пустота. Утешением за дурной прием, который гипотеза сексуального происхождения, или первопричины, неврозов встретила даже в тесном кругу друзей, служила мысль, что я отважился на борьбу за новую и оригинальную идею».

В создании учения о «вытеснении» Фрейд был, безусловно, самостоятелен. Но однажды ему показали отрывок из книги Шопенгауэра «Мир как воля и представление», где философ пытался объяснить причины безумия. «То, что этот мыслитель говорил о сопротивлении какому-либо мучительному явлению, настолько совпадало с содержанием моего понятия о вытеснении, что только благодаря неначитанности я имел возможность сделать это оригинальное открытие», – иронически признавался Фрейд.

Действительно, читая одного из основателей философии жизни Артура Шопенгауэра (1788–1860), а также Фридриха Ницше (1844–1900), поражаешься сходству их понятий с некоторыми абсолютно самостоятельными идеями Фрейда. К примеру, термин «Оно», обозначающий инстинктивное влечение, впервые встречается именно у Ницше. Правда, в понимании Фрейда «Оно» – одна из трех инстанций психического механизма, наряду с «Я» и «Сверх-Я». «Оно» под пером Фрейда означает средоточие агрессивных и сексуальных влечений, тогда как «Сверх-Я» представляет собой моральное сознание, а «Я» осуществляет приспособление человека к реальности.

Эту концептуальную близость чувствовал и сам Фрейд. В ту пору он, по его словам, «вполне сознательно отказался от громадного наслаждения, которое дает чтение книг Ницше», полагая, что влияние идей немецкого философа уменьшит самостоятельность и объективность его собственного научного поиска. Фрейд был твердо убежден, что «никакие предвзятые идеи не должны служить помехой в переработке его психоаналитических впечатлений».

С начала 20-х годов книги Фрейда начинают завоевывать признание многочисленных читателей во всем мире. Томас Манн произнес знаменитую речь о Зигмунде Фрейде. Стефан Цвейг посвятил соотечественнику впечатляющее по силе воздействия художественно-документальное эссе.

Учение о психоанализе, родившееся из врачебной практики, шагнуло далеко за рамки медицины, оказало огромное влияние на философию, искусство, литературу XX века.

В чем же причины того, что учение Фрейда охватило европейское и американское искусство и философию? Почему именно Фрейд стал своеобразным символом многих особенностей новейшей культуры XX века, а его учение воспринималось как «климат общественного мнения»?

Дело в том, что влияние Фрейда на Западе не было ограничено какими-нибудь рамками. Фрейдизм, по словам Джеймса Олдриджа, стал целой этической концепцией, а не простым механическим приложением к искусству, которое можно легко распознать и отличить от традиционных творческих методов.

В Европе и США учение Фрейда нередко и в наши дни рассматривается как катализатор современного искусства. На основе обобщения богатейших эмпирических данных фрейдизм обосновал новое, более глубокое представление о природе человека. Он оказал особенно значительное влияние на содержание, форму и творческий метод искусства XX века. Фрейд привнес авторитет строгой науки в исследование побудительных стимулов и коренных целей человеческой деятельности. То, что интуитивно изображали мастера кисти и слова, у Фрейда обрело системность и аргументацию. Благодаря психоанализу широко распространилась точка зрения, что человеческие влечения и страсть – это гораздо большая сила в жизни людей, чем социально обусловленная мораль. Вследствие этого искусство углубляется в исследование внутренней реальности человека, проявляющейся, согласно психоанализу, в мифах, символах и сновидениях.

С Мартой Зигмунд прожил долгую семейную жизнь с момента свадьбы, с сентября 1886 года. Книгой, которую мы предлагаем вниманию читателя, мы обязаны его сыну Эрнсту. Это он опубликовал некоторые лирические послания своего отца в издательстве «Фишер», книга так и называется – «Письма к невесте».

Мы публикуем письма, на наш взгляд, наиболее раскрывающие личность неизвестного нам, влюбленного Фрейда. Ведь писем было 1500!

О Зигмунде Фрейде можно рассуждать бесконечно, но нам остается добавить: в те четыре года (1882–1886), когда его письма летели на крыльях любви к невесте, молодой, тогда еще малоизвестный ученый был, несомненно, счастлив.

Светлана Лайне

Письма к невесте (1882–1886)

1882

Большой науке я сделаю серьезный комплимент, если скажу: «Высокая наука, я остаюсь Вашим покорным слугой, Вы внушаете мне глубокое благоговение, но не сочтите меня безнравственным, Вы никогда не смотрели на меня по-дружески, никогда не говорили мне утешительных слов. Вы не отвечаете, когда я пишу; Вы не слышите, когда я говорю; я знаю другую Даму, которую ценю больше, чем Вас, и она стократно вознаграждает меня за служение ей».

Вена, 10 июня 1882 г.

Моя дорогая, горячо любимая девочка!

Я знал, что, как только нас будет разделять расстояние, ясно пойму всю меру своих лишений. Но все еще не могу осознать глубину своих чувств. Твой нежный образ неотступно стоит передо мной. Это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления.

Друзья говорят, что это и есть настоящая любовь. Вспоминаю отдельные черты твоего облика, такие прелестные и необычные, дарящие чувство такого блаженства, что никакая фантазия никогда не создаст ничего подобного.

Моя Марта – очаровательная девушка, о которой все говорят почтительно, с уважением. И это при первой встрече пленило меня, а благородное доверие наряду с любезностью усилило во мне веру в собственную ценность и вселило новые надежды, я почувствовал прилив творческой энергии, что так необходимо мне.

Если мы встретимся снова, я смогу преодолеть робость и некоторую натянутость наших отношений. Мы вновь окажемся одни в Вашей милой комнатке, моя девочка опустится в коричневое кресло, а я сяду у ее ног на круглую скамеечку. И мы будем общаться друг с другом… Ни смена дня и ночи, ни вторжение посторонних, ни прощания – никакие заботы не смогут разлучить нас.

Твой прелестный портрет, твой образ… Признаюсь, я сначала недостаточно ценил, когда перед глазами был прообраз, прототип. Но теперь чем чаще я всматриваюсь в портрет, тем больше вижу и сходство, и различия с моей любимой. Я ожидал, что на портрете бледные щеки станут алыми, как те розы, которые держали твои нежные руки. Но дорогой образ остается спокойным и словно говорит мне: терпение, терпение… Я ведь пока только образ, знак, тень на бумаге, а сущность снова явится тебе, и ты никогда не сможешь меня забыть.

С удовольствием помещаю твой портрет среди моих домашних богов, которые висят над рабочим столом. Но суровые мужские лица, о которых я думаю с уважением, как бы подсказывают мне, что нежное девичье лицо должно быть отделено от них. И я готов хоть двадцать четыре часа в сутки вновь и вновь воскрешать свои воспоминания.

У меня не выходит из головы, что я как будто где-то читал об одном человеке, который ни при каких обстоятельствах не расставался со своей возлюбленной, но после долгих размышлений оставил это занятие. Это кажется сказкой в драме Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Этот сюжет смутно напоминает и о моих желаниях. Спустя долгие годы я перечитал эту книгу и нашел подтверждение своим догадкам. Притом нашел больше, чем искал. Забавнейшие легкие намеки внезапно то здесь, то там вызывали у меня ассоциации с нашими отношениями.

Но когда вспоминаю, какое значение придаешь ты моему самоутверждению, я то сержусь на эту книгу, то с наслаждением отбрасываю ее, утешая себя тем, что моя Марта не русалка, а прелестное человеческое дитя. Мы находим общий язык с помощью юмора и хорошо понимаем друг друга, хотя ты, возможно, будешь разочарована, когда вновь перелистаешь эту маленькую книгу о Вильгельме Мейстере. Но мне не хотелось бы забивать твою голову дикими фантазиями и серьезными идеями, которые одолевают меня.

Это письмо, любимая Мартхен, я написал не сразу. Эли¹ и Шенберг были вчера и сегодня вечером у меня; вчера, кроме них, было еще несколько девушек. Чтобы не возбуждать никаких подозрений, я казался обходительным, компанейским, хотя охотнее остался бы наедине с собой.

Только взгляд Шенберга доставил мне отраду, и рой самых дорогих воспоминаний – в красках и звуках – ожил во мне, когда я смотрел на его энергичное, честное лицо. Главный человек в этих воспоминаниях ты, волшебница… И потому Шенберг, которого ты и я знаем, становится мне с каждым днем приятней.

Помню прощание с тобой на вокзале и твой последний привет. А сегодня услышал от Эли известие о твоем приезде, о котором страстно мечтаю.

Твой брат, мне кажется, хорошо себя чувствует у нас в Вене. Я не пошел с ним дальше, сказав ему, что с момента известия о твоем приезде я не одинок. Кроме того, я нашел забвение в работе и утешил себя верой в то, что Марта будет моею так долго, как долго останется Мартой.

Моя дорогая невеста! Если я не решался раньше связать твою судьбу с моею и разделить не только радость, но и суровое несчастье, если я должен тебя все-таки увезти, то позволь это сделать теперь. Постарайся забрать у твоих любимых родственников все фото, на которых ты еще ребенок. Мне думается, я смогу сохранить старые фотографии, которые принадлежат твоей матери, по меньшей мере до твоего возвращения. Если тебе нужно что-нибудь отсюда, я буду счастлив, как никто другой, выполнить любое поручение.

Позволь мне знать все о твоих нынешних отношениях (деловых, дружеских). Это даст мне возможность легче перенести твое отсутствие.

Используй пребывание в Гамбурге для укрепления своего здоровья. Я бы с удовольствием посмотрел на твои щеки, пухленькие, как на детских фотокарточках.

День уже заканчивается, письмо уже полностью написано, лист бумаги кончается, и я вынужден завершить таким образом беседу с тобой… Будь здорова и не забывай бедного мужчину, чью душу ты спасла и осчастливила.

Минна² передала мне сердечный привет через Шенберга.

Вена, вторник, 27 июня 1882 г., до полудня, в лаборатории

Моя милая невеста, я вырвал несколько листов из моей расчетной книжки, чтобы написать тебе во время эксперимента, который провожу. Перо я похитил с рабочего стола профессора. Коллеги думают, наверное, что я занят только экспериментами, и один из них даже задержал меня минут на десять. Рядом со мной врач для бедных исследует в лаборатории мази, не представляют ли они вреда для здоровья.

Передо мной в аппарате кипят и вздымаются клубы газов, за которыми я должен начинать наблюдение.

В целом здесь все располагает к самоотречению, ожиданию. Химия состоит на две трети из ожидания; жизнь, очевидно, тоже, и самое прекрасное, что можно себе позволить, это то, что я сейчас делаю.

Твое милое письмецо пришло неожиданно и потому вдвойне желанно. Я чувствовал себя на седьмом небе от счастья, ощущая в дорогих строках очаровательное смущение. Будь внимательна, девочка, наведи снова порядок в своих выдвижных ящиках, я надеюсь, новый порядок… Хотел еще что-то сказать, но мой по натуре глупый сосед втянул меня в беседу о солях ртути. Да осудит его Бог за это.

Твое письмецо как бы компенсировало сегодняшнюю скверную погоду, оно словно солнечный луч в голубом небе, хотя на самом деле туманно и дождливо.

Твое письмецо (я не хочу больше говорить «милое») прибыло из Берлина. Я хотел бы сказать все самые ласковые слова в твой адрес, сожалею только, что знаю их так мало.

На конверте – почтовый штемпель Гамбурга. Вандсбек так близко от Гамбурга? Ты уже видела море? Шлю ему большой привет, мы еще придем к морю вместе. Земля и море должны действовать сообща, а моя невеста должна оставаться цветущей. Разлука сделает ее еще более привлекательной.

Я так тщеславен, что хочу уважать и признавать тебя все-таки не больше, чем родину. Как это дерзко с моей стороны, если знать, что ты – любима.

Бедная Минна должна была выдумывать пять страниц длинного письма. Что за опасные вещи написала ей Мартхен? Позволь мне все-таки знать, что пишет обо мне Эли. Это должно быть довольно забавно.

Ты делаешь меня ленивым, Мартхен. Я работаю в течение дня, но вечером я совершенно не способен даже книгу почитать. Поэтическими произведениями не интересуюсь. Потому что сам переживаю прекрасную поэзию.

Большой науке я сделаю серьезный комплимент, если скажу: «Высокая наука, я остаюсь Вашим покорным слугой, Вы внушаете мне глубокое благоговение, но не сочтите меня безнравственным, Вы никогда не смотрели на меня по-дружески, никогда не говорили мне утешительных слов. Вы не отвечаете, когда я пишу; Вы не слышите, когда я говорю; я знаю другую Даму, которую ценю больше, чем Вас, и она стократно вознаграждает меня за служение ей. У нее только один слуга, не тысячи, как у Вас. Вы поймете, что теперь я посвящаю себя невзыскательной, милостивой Даме. Вспомните меня добром, я снова вернусь. Я должен писать Марте».

Но все будет выглядеть по-иному, лучше, если смогу ежедневно видеть мою Мартхен и говорить с ней.

Обе Дамы (и Наука, и Марта) смогут тогда мирно уживаться, ладить друг с другом, и гордая, неприступная Дама должна будет уступить другой – ласковой и скромной, чтобы направлять на путь истинный и вознаграждать.

Вчера я был у своего друга Эрнста фон Флейшля³, которого я до сих пор не представил тебе. Раньше я во всех отношениях завидовал ему. Теперь у меня есть преимущество. Он десять или двенадцать лет был помолвлен; она была его ровесницей и готова была сколько угодно ждать его, а он поссорился с нею по неизвестным мне причинам.

Эрнст – отличный человек, по натуре и воспитанию он принадлежит к числу лучших. Его физическое совершенство, развитое упражнениями, сочетается с глубоким умом и многообразными дарованиями.

Красивый, благородный, наделенный всеми талантами и прилежанием, имевший оригинальное суждение о большинстве вещей, он был моим идеалом. Когда мы стали друзьями, я искренне радовался его достоинствам. На этот раз поделился с ним мнением об одном памфлете, а он учил меня японской игре в го. Он поразил меня тем, что изучает санскрит. Я обещал держать это втайне, но заранее знал, что раскрою Марте эту тайну, как и другие, более важные.

Я думал о друге, который превосходит меня во многих отношениях, и меня вдруг пронзила мысль, как он мог бы поступить с такой девушкой, как Марта, какое сияние он мог бы придать такому алмазу, как Марта? Ведь ты уже привела в восторг наш бедный Каленберг. И Альпы, и водный путь в Венецию, и великолепие собора Святого Петра в Риме меркнут по сравнению с тобой. Наверное, это прекрасно – ощущать значимость и влияние любимого, такого мужчины, как Эрнст, у которого немало преимуществ предо мною. И возможно, девять лет ее счастливой жизни резко контрастировали бы с девятью годами моего скромного бытия. Но я умею ждать, и Бог вознаградил меня, послав такое сокровище, как ты, Марта. Я испытал настоящее мучение, живо представив себе, как легко могла бы случиться твоя встреча с Эрнстом. Ведь он ежегодно проводит два месяца в Мюнхене, вращается в обществе образованных людей. Его вполне могла бы увидеть Марта, например у своего дяди⁴. Хотел бы я знать, какое впечатление произвела бы на него она.

Затем я отбросил прочь мрачные плоды своего воображения. Мне стало ясно, что я не уступлю свою возлюбленную, если даже она поступит неверно по отношению ко мне. Часть счастья, от которого Марта добровольно отреклась в час нашей помолвки, мы еще наверстаем. Девушка должна оставаться довольно долго молодой, бодрой и свежей и даже спустя девять лет так прелестно удивляться всему новому и прекрасному, как она это делает теперь.

Надеюсь, Марта все-таки не уйдет с головой в домашние заботы, ведь Марта не Лизетта⁵.

Должен ли я в будущем иметь нечто лучшее, если заслужу? Мечтаю только об одном: Марта станет моею.

Сердечный привет моей дорогой от Зигмунда.

Гамбург, воскресенье, 23 июля 1882 г.

 
Натан называет тебя еврейкой.
Какой жизнерадостный еврей!
Говори дальше,
Что еще скажет бравый Натан?
 

Эти строки из драмы Лессинга или нечто подобное. Я не могу сейчас побежать в городскую библиотеку, чтобы проверить цитату. Тот, кто навечно стоит на Генземаркт⁶, простит меня за такую вольность.

…Вспоминаю первые дни нашего знакомства. Признаюсь, я сразу влюбился в маленькую девушку и неожиданно для себя оказался в Гамбурге⁷. Помнишь, ты прислала мне кольцо, которое твой отец некогда подарил матери. По аналогии я заказал другое маленькое кольцо для твоего крошечного пальчика. Но оказалось, что настоящее кольцо, то есть подлинник вещи, у тебя дома. Все, кто видел его, говорили, что это копия подлинника, совсем как в драме Лессинга. Мне было досадно от этого. В голову лезли мрачные мысли, казалось, никого не смогу полюбить. Меня осенила грустная мысль: не любит ли она другого, а может, другие без ума от нее. Вот с таким умонастроением я приехал в Гамбург. Утро было, как всегда, теплым и прекрасным, а вечер похож на утро. День же я благодарил за то, что он так естественно заполняет время между добрым утром и не менее добрым вечером.

Разумеется, я предполагал, что девушек могут отпугивать деспотические свойства моей личности. Но это не заставило меня отказаться от своих стремлений. Я жаждал чего-то исключительного, требовал от жизни великого и в малом хотел увидеть символы значительных явлений.

Моя любимая из семьи ученых – и занимается она сейчас писательством, то есть в данное время неутомимо пишет мне письма, как и я. Естественно, ей приходится тратить небольшие деньги на почтовую бумагу. Мне тоже. И вот для моей любимой прилежной девушки я выбрал такую бумагу, на которой она может писать только мне – в этом и состоит мой деспотизм. Внутри каждого листа бумаги – по моей просьбе гравер великодушно поставил монограммы «М» и «З» – начальные буквы твоего и моего имени. Таким образом, эту почтовую бумагу можно использовать только для общения со мной.

Человек, которому я в пятницу заказал эту необычную бумагу, обещал выполнить заказ только в воскресенье. «Поскольку в субботу, – сказал он, – мы не работаем. Так у нас принято испокон веков». Ох, я знаю эти старые обычаи!

Коммерсант, к которому я обратился, был моложавым, покровительственно-любезным господином. На вид я дал бы ему пятьдесят четыре года. Я сильно заблуждался. Оказалось, что ему семьдесят четыре года. Он хвастался своей работоспособностью и страстью к наслаждениям. Более того, он уверял, что и не думает скоро расставаться с жизнью. Этот человек мне понравился. У меня тоже было оптимистическое настроение в тот момент. В воскресенье мы встретились вновь. Он очень гордился качеством и элегантностью выполненных монограмм. Видимо, я тоже немного импонировал ему, ибо он обошелся со мной не только как с клиентом, но и решил показать здание немецкого банка напротив своего магазина.

Там лежат деньги гамбургских коммерсантов, не желающих хранить их дома. Подвалы банка до отказа заполнены золотом и серебром.

Я высказал предположение, что часть драгоценных металлов, вероятно, находится и на складах его магазина. Тогда он мне подробно объяснил, почему так много богатых людей стремится положить свои сбережения именно в банк.

– Если клиент виноват и задолжал мне, то, вместо того чтобы платить наличными, он идет в банк и переводит деньги со своего счета на мой, – пояснил мой собеседник.

Должен признаться, что я так и не понял особенностей банковского дела, связанных с уплатой долгов. Но старик не отпускал меня, и мне пришлось поставить стул рядом с ним. Он расспрашивал, где я уже побывал, рекомендовал мне кое-что другое и сказал:

– Я охотно показал бы вам город, но я старый еврей, вы только посмотрите на мою внешность.

Его борода была взлохмачена.

«Мог бы вчера побриться в парикмахерской», – подумал я.

– Не правда ли, вы знаете, какой пост скоро наступит?

К сожалению, я знал. По преданию, спустя несколько лет после Рождества Христова был разрушен Иерусалим. Но нужно ли все это рассказывать тебе, моя любимая? «Что мне Гекуба?»⁸ Мне совершенно безразлично это. Иерусалим разрушен, а Марта и я живы и счастливы. Возможно, будущие историки докажут, что если бы Иерусалим не разрушили, то евреи погибли бы, как многие народы до этого события. Только после разрушения древних храмов началось формирование иудейской религии.

– За девять дней до иудейского поста мы отказываемся от любых удовольствий. Это – память о разрушении Храма в Иерусалиме. Нас здесь немного, людей старой закалки, и мы крепко придерживаемся религиозных традиций. Но, правда, от жизни не отгораживаемся. Многим мы обязаны одному человеку.

Раньше в Гамбурге и Альтоне⁹ была одна еврейская община, позже она разделилась. Религиозным образованием занимались раввины, уже давно осевшие в Германии. Пригласили мы известного тогда раввина Бернайса¹⁰, незаурядную личность. Этот человек и занимался нашим духовным воспитанием. Был ли он уроженцем Гамбурга? Нет, он приехал из Вюрцбурга. Наполеон Первый в свое время послал его туда учиться. Он прибыл сюда, в Германию, совсем молодым человеком, но до тридцатилетнего возраста он жил не здесь.

– Знали ли вы его семью? – поинтересовался я.

– Конечно. Я рос вместе с его сыновьями.

И он напомнил мне два имени: Михаэля Бернайса в Мюнхене и Якоба Бернайса¹¹ в Бонне.

– Да, – подтвердил он, – но был еще и третий сын, который жил в Вене. Он умер там. При жизни он все время был как бы в тени по сравнению с братьями. Я тоже знал его. Богатая натура отца удачно воплотилась в детях. Отец был лингвистом, филологом, комментировал старинные трактаты. Дети тоже стали выдающимися людьми, унаследовав отцовский талант. Первый сын стал известным филологом, продолжившим исследования отца. Второй обладал тонким художественным вкусом и в своих работах раскрыл огромное эстетическое богатство творений наших великих поэтов. Третий сын¹², серьезный и замкнутый, осмыслил жизнь глубже, чем это возможно с помощью науки и искусства. Он, по мнению многих знавших его, был идеальным человеком. Он создавал новые духовные богатства, а не истолковывал уже созданные сокровища человеческой мысли.

Копию его кольца – драгоценный сувенир на память о нем – подарила мне Мартхен. Если бы этот старый еврей, с таким воодушевлением рассказывавший о благотворном влиянии своего духовного учителя, мог догадаться, что доктор Вале¹³ из Праги завтра будет целовать ручки внучке того высокочтимого господина!

А старый еврей все предавался юношеским воспоминаниям, и черты Мудрого Натана, героя драмы Лессинга, виделись мне в его колоритном облике. Он отзывался о незабываемом наставнике юности, раввине Исааке Бернайсе, как о человеке духовно щедром, гуманном и глубоко религиозном. Мудрый раввин полагал, что не следует навязывать свои взгляды тому, кто ни во что не верит. Порой он становился очень требовательным. То, что нам по легкомыслию казалось не столь важным и даже безрассудным, он осмысливал как непреложный закон. Например, он считал, что грех безразлично относиться к религиозным заповедям о пище. Вообще, это может стать предметом глубоких размышлений. Действительно, человечество в течение столетий верит в Бога. Следовательно, веру, религию ни в коей мере нельзя считать безрассудством. Напротив, в религии есть некий высший смысл. Когда Бог создал первых людей, поселив их в садах Эдема, земного рая, то первой его заповедью стала, как известно, заповедь о пище – от какого древа они могли вкушать… И если одна из первых заповедей Господних касалась пищи, то вправе ли мы равнодушно наблюдать, когда ее нарушают.

Он поделился со мною еще несколькими глубоко содержательными толкованиями религиозных заповедей. Святое Писание претендует исключительно на истинность и предполагает покорность и послушание верующих. Но все это никак не связано с неотъемлемым правом человека на сомнения и уж тем более на ниспровержение каких бы то ни было авторитетов.

Но Лессинг прав в том смысле, что религиозное воспитание многих поколений обусловило прогресс человечества. Влияние религии на сознание человека огромно, особенно когда религиозные, глубоко философские идеи перестали быть застывшими догматами. Они стали объектом глубоких научных размышлений и, конечно, оказали огромное влияние на мировое искусство, поэзию и литературу. Сколько гениальных мыслителей и поэтов черпали из религиозных сюжетов духовную пищу для своих творений. Даже если отвлечься от глубокого содержания религии, то надо признать, что ее необычайная одухотворенность и логическая стройность вдохновляли лучшие умы человечества.

Старый еврей хорошо запомнил все наставления гамбургского раввина. Не потому, что воспринимал его как святого, нет.

– Он учил нас радоваться, постигая глубокий смысл религиозного учения. Он был настроен критически по отношению к земной жизни и давал нам ясные представления о благих и совершенно определенных целях религиозного воспитания.

И все это хранил в своей памяти старый еврей, сделавший нашу монограмму для внучки своего Учителя.

– Раввин не был сухим аскетом. Напротив, он внушал нам, что все люди, и евреи в частности, созданы для радости, труда и наслаждения. Он жалел каждого, кто не мог радоваться и наслаждаться.

Здесь я вспомнил Эли с его жизнерадостным мироощущением: «Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо». А старый еврей продолжал говорить о необходимости радоваться даже малому в этой жизни, а за каждую удачу благодарить Бога. И главное, помнить, что все в этом прекрасном мире взаимосвязано. Человек создан для радости, повторял он, радость – для человека. Его наставник особенно настойчиво провозглашал это в дни празднеств.

– В Новый год христианин обычно полагает, что наступят лучшие времена, а все плохое уйдет. Для еврея Новый год – торжественный день примирения и согласия, день, определяющий его судьбу на целый год. Казалось бы, мы должны испытывать страх перед решением Господним, но этого, к счастью, не происходит. Напротив, мы стремимся доказать, что любим Бога, и целый день постимся. Мы соблюдаем пост, потому что любим Бога. А любовь может принести и не такую жертву. Новый год, таким образом, – это праздник любви к Богу. Иудейская религия учит, что человек в этот день должен ощущать радость. Словом, это праздник Божьей радости.

В это время пришел другой клиент, и Натан, прервав свою речь, мгновенно превратился в ловкого коммерсанта. Все еще взволнованный, я откланялся, но старый еврей, наверное, так и не догадался, какое отношение имею я к его Учителю. На прощание он обещал, что если будет по делам в Праге, то не откажет себе в удовольствии разыскать меня.

Увы, он не найдет меня в Праге. Но чтобы не огорчать его, хотелось бы доставить ему другую радость. Если моя Мартхен приедет в Вену и возьмет что-нибудь из семейных реликвий, напоминающих о ее благородном деде, мы зайдем на Адольфплац к тому старому еврею, ученику твоего дедушки, и ты назовешь свою фамилию: Бернайс. И старый еврей поймет, как много воды утекло с тех пор, когда он благоговейно внимал своему Учителю, однако благородство раввина Бернайса живет в его внучке.

Верю, это важно знать и нам с тобой. И если религия способна придать жизни высокий смысл и радость, то она не покинет наш дом.

Вена, 18 августа 1882 г., ночью

 
А мне любовь лишь
Твоя нужна.
Дает мне радость
И жизнь она.
Мой друг, для счастья,
Любя, живи, —
Найдешь ты счастье
В своей любви¹⁴.
Моя любимая!
 

Один мой друг, неисправимый грешник, с которым охотно делюсь жалобами на несовершенство мира, сегодня вдруг вытащил из книжного шкафа томик Гёте и прочел из его неподражаемых стихов эти строки. В них столько глубокого внутреннего чувства.

Эти поэтические строки созвучны сейчас моей душе гораздо в большей степени, чем моему другу. И я, чтобы не выдать своего волнения, поспешил расстаться с ним. Хотелось остаться наедине со своими мыслями.

Работа уже не спорилась, сосредоточиться в тот день после обеда, как ни старался, не смог. После обеда мне встретился давний товарищ, с которым вместе учились в университете. К сожалению, трагические неудачи отбросили его далеко от первоначальных замыслов юности. Общение с друзьями приобретает теперь особую притягательность; почти одновременно мы ощутили серьезность жизни. Идеалы, казавшиеся нам в юности высокими и легко достижимыми, отодвигались все дальше и дальше. В результате они стали еще дороже. Некоторые из друзей замкнулись в себе и уже молча старались сохранить в своем сердце эти высокие стремления.

Сейчас я расстроен, устал и уже с меньшей надеждой смотрю в будущее. Но, размышляя о своей судьбе, я не хотел бы променять ее ни на какую другую. Я думаю не столько о себе, сколько о Мартхен, моей Мартхен, и мне так хочется предложить ей что-нибудь хорошее.

Почти все мои друзья очень бедны и обещают друг другу помочь, если смогут. Они хорошие люди, иначе я не считал бы их своими друзьями. Но, по сути, мы, к сожалению, так мало можем помочь друг другу. И тем не менее редко кто из нас не стремится вселить надежду и поддержать другого. Я задумался о психологии этого состояния. Ведь человек, поддержавший другого, и сам становится сильнее, увереннее оттого, что сделал благое дело. Таким образом он как бы возвысил и собственную душу. А глубинный психологический механизм этого явления, мне кажется, таков: благодетель, принимающий хотя бы частично несправедливости мира на себя и отводящий их от друга, подсознательно, а может быть, сознательно надеется, что аналогично поступят и по отношению к нему.

Это счастье – быть любимым девушкой, которая стала твоей избранницей. И все-таки я не вправе отрекаться от того, что многие мужчины помогают мне выжить.

…Итак, я легко примирился с тем, что мы так бедны. Рассуди, моя милая, если бы успех точно соответствовал заслугам, то задушевные отношения между людьми, возможно, и поубавились бы.

Я не знаю, любишь ли ты, или тебе лишь приятно мое признание в любви. Если бы со мною случилось несчастье, разве могла бы моя девушка сказать: «Я больше не люблю тебя. Ты потерял всякую ценность в моих глазах». Это было бы чудовищно и напоминало бы мир официальных чинуш, о заслугах которых можно судить по мундиру, погонам да наградам на груди.

Неужели все в жизни зависит от капризного случая? Богатых баловней судьбы благополучно минуют несправедливости и несчастья. А что же остается бедным? Может ли для них верная любовь стать такой ценностью, без которой все на свете меркнет или становится фальшивым? Без тебя я невзрачен и беден, с тобой я стану богатым и сильным, равнодушным ко всеобщему признанию, верю в это.

О моя дорогая Мартхен, мы так бедны. Но это не причина отступать от добрых традиций: мы должны сообщить всем родственникам и знакомым, что любим друг друга и хотим жить вместе. Но тогда нас спросят: «А что у вас за душой, какой капитал?» – «Ничего, кроме того, что верно любим друг друга». – «И больше ничего?»

Что же нам нужно практически? Две или три комнатки, где можно жить, есть, встречать гостей. Печь, в которой всегда пылал бы огонь для приготовления пищи.

А каким должно быть внутреннее убранство жилья? Столы и стулья, кровати, зеркало, напоминающее нам, счастливым, о стремительном беге времени, кресло для приятных размышлений, ковер, помогающий хозяйке содержать пол в чистоте. Белье, изящно перевязанное лентой и уложенное в ящики шкафа; твое платьице нового фасона и шляпы с искусственными цветами, картина на стене, посуда для каждодневного обихода и бокалы для праздничного застолья, тарелки и блюда да еще крохотная кладовка с маленькими запасами. Туда можно заглянуть, если сильно проголодался или неожиданно нагрянул гость. Большая связка ключей… Мелочи? Но все это приносит с собою радость и уют. Да, прежде всего, домашняя библиотека, ночной столик и лампа, чей мягкий свет располагает к доверительности и интимности. И каждый предмет в доме должен содержаться в хорошем состоянии, иначе хозяйке не понравится.

Многие вещи будут безмолвно свидетельствовать о серьезной работе, благодаря которой содержится такой дом. Другие вещи – символы художественного вкуса хозяев и память о дорогих друзьях, о городах, где они побывали и с большим удовольствием вспоминали о приятных часах, которые так хочется возвратить.

Все это – маленький мир счастья, мир благородной человечности. И это так необходимо каждому. Однако это еще не фундамент семейного очага. Настоящую жизнь в него могут вдохнуть только два человека, невыразимо любящие друг друга. Могут ли влиять на нас такие мелочи, как каждодневный быт? Пока не пробил час великой судьбы, самоотречения, могут – и без всяких сомнений. Но мы должны каждый день говорить, что все еще крепко любим друг друга. Ужасно, когда два любящих сердца не способны найти ни достойной формы, ни времени для ласковых слов. Они как бы берегут нежность на случай неожиданной беды, болезни, когда сама ситуация вынудит их к этому. Не надо скупиться на нежность. Чем более тратишь ее, тем более она обоюдно восполняется. Если о нежности забывают, то незаметно утрачивается душевная связь, и отношения супругов бывают подобны в таком случае ржавому замку. Вроде бы и есть замок, да что им откроешь, если весь заржавел? Не единожды два любящих сердца оказывались в подобной ситуации.

Думаю о тебе. Ты так далеко от меня. Усилием воли заставляю себя смириться с этим. Мое бедное, милое дитя, сколько печали уже выпало на твою долю, хоть ты и не склонна делиться своими переживаниями. Наверное, не сразу сможешь вздохнуть с облегчением. Ведь порой тебе кажется, что счастье покинуло тебя. Нет, надо стремиться достойно получить свою долю радости жизни. Верю, ты принесешь много счастья. Ты сама – мое счастье, без тебя я падаю духом, все валится из рук. С тобой, для тебя мне хочется энергично действовать, работать и наслаждаться этим миром вместе с тобою.