Читать книгу: «Отель «Большая Л»»

Эта книга посвящается моей жене Маргье

Ну что, фурычит или нет? Пишет? Раз-раз… Раз- два… Минуточку… [Щелк.] Ага, порядок. Будто мой голос намотали на ленту серпантина.

Если верить Валпюту, этой штуке шестьдесят лет. Я еще уточнил, на чем она работает – на масле или на газе, но, оказывается, из нее торчит вполне обычный шнур с вилкой.

Теперь пора начать мой дневник. Мой катушечный дневник. Я сказал Валпюту, что дневники ведут (и стихи пишут) девчонки, не мальчишки. Валпют ответил: «Мальчишки – нет, а вот взрослые мужики – да. Занятно, правда?» Он утверждает, что дневник помогает привести мысли в порядок. Но я не уверен, остались ли у меня еще мысли. Или это и есть мысль?

Я так устал, что не могу заснуть. Оказывается, такое и вправду бывает. Я думал, это стариковская напасть. Йес! Вот это точно мысль! Сегодня мы стали чемпионами, у отца случился сердечный приступ, мы ездили в больницу и продержали отель на плаву до одиннадцати вечера, пока бар и ресторан не опустели, а потом еще и посуду перемыли. Я едва стою на ногах, но голова моя никак не угомонится. Ну то есть закрываешь глаза, мир окутывает тьма, а у тебя в голове по-прежнему горит свет. А Пел еще хотела завести будильник на шесть утра!

Меня окружают три сумасшедшие девчонки и трое полудохлых мужиков. Спокойной ночи, хороших снов! Сегодня я чуть нюни не распустил, так что от дневника хуже не будет. С кем поведешься, от того и наберешься. Похоже, я превращаюсь в девчонку. Полудохлую девчонку. Кос, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Полудохлой девчонкой. Ну ладно. Поехали…

Папа – единственный, кому можно ерошить мои волосы

12 мая, воскресенье

Утро началось идеально. Будто лето пришло. В такой день радуешься, что живешь у моря: сплошная свежесть вокруг. На тростнике в дюнах и на стульях террасы еще не высохла роса, из-под земли выползает громадное солнце, ты стоишь у себя на балконе и машешь руками, а твоя тень на пляже машет в ответ. Воздух ласково пощипывает кожу. Небо чисто-голубое, пляж еще пуст. Только море лежит себе и дышит, и ты знаешь, что так будет всегда. Ну вроде того…

Я рано проснулся и тут же натянул футбольную форму. Мыться было необязательно – после матча все равно в душ. Папа поднялся еще раньше меня. Стоял на стремянке и, насвистывая, менял на фасаде название нашего отеля. Он собирался это сделать сразу после маминой смерти, но руки не доходили. Такой уж это был день: хотелось осуществить грандиозные планы. Стать чемпионом. Влюбиться. Написать свое имя баллончиком на Луне. Буквы старого названия – «Морской пейзаж» (это я о нашем отеле) – стояли на земле, а отец уже повесил четыре новых. Над входом значилось: Отель Боль. Что ж, тоже неплохо.

Помогать папе мне никогда не разрешалось: детству полагается быть беззаботным. И я пошел за угол тренировать удар по воротам. Шипы на подошвах звонко постукивали по брусчатке. Я забил три гола подряд четко в верхний угол. Если мы и продуем, то не по моей вине. А вот четвертый мяч перелетел через ворота, и я занервничал. Пора было ехать. Тот, кто выходит слишком рано, почти никогда не опаздывает. Но отец хотел во что бы то ни стало повесить название целиком. У него всегда дел по горло, вечно он носится туда-сюда, – у меня при одном взгляде на него пот на лбу выступает. Оставались четыре буквы. Столько времени у нас не было. Последней он водрузил на место букву «Л». Отель Большая Л. Тоже хорошо.

А потом день родился по-настоящему. Со всех сторон стали появляться люди. Словно кто-то взял и прикрыл ночь крышкой.

Первым, как обычно, пришел Феликс – красиво одетый, в дорогих ботинках, с окаменевшими от геля волосами. Из-за всего этого великолепия он выглядит намного старше своего возраста – на самом деле ему лет двадцать пять, не больше. Феликс благоухал, как весенний луг в цвету. Отец крикнул сверху, чтобы Феликс сегодня сам сварил кофе, все едут на игру. Потому что сегодня – важный для меня день. Мы с Феликсом стукнулись кулаками, и он зашел внутрь.

Тут у себя в комнате запела Брик. Слышно было хорошо, даже сквозь закрытое окно. Брик хлестала по струнам маминой гитары и выводила свою коронную песню. [Кос поет. Ха!]

 
У Белоснежки депресняк…
У Белоснежки депресняк…
Молча в гробу она лежит,
От одиночества грустит.
У Белоснежки депресняк…
У Белоснежки депресняк…
Где же ты, принц, приди скорей
И поцелуем обогрей!
У Белоснежки депресняк…
 

Люблю я эту песню, сам не знаю почему. Ну идет она Брик, с ее готическим прикидом.

Я позвал Пел, но Брик так разошлась, что та меня не услышала. А время поджимало.

На дюну вскарабкалась старая «лада». [Вы знаете, что это за Лада такая? А вот я не знала. Пришлось залезть в интернет. Оказывается, это марка русского автомобиля.] Она остановилась у отеля. [Это он про «ладу».] Из салона выскочила сердитая женщина и широкими шагами направилась ко входу. И тут неожиданно из машины вылез Валпют в своем длинном кожаном плаще. Его седой хвост растрепался на ветру.

Точно, это его дочь, я видел ее однажды.

Папа радостно приветствовал Валпюта со стремянки. Это он сделал зря: женщина его заметила.

– Нам надо поговорить. Прямо сейчас!

От такого голоса, как у нее, мрут небольшие млекопитающие.

Тут из отеля вышли две женщины и поинтересовались, даем ли мы напрокат велосипеды, на что я предложил достать их из гаража, но отец не согласился. Он слез со стремянки:

– Детям работать не полагается. Им полагается наслаждаться жизнью.

Я же говорю!

Дочь Валпюта схватила отца за руку, но он вырвался и направился к гаражу.

Я еще раз позвал Пел. Она опять меня не услышала, так что пришлось лезть наверх по стремянке.

Я постучал в окно, и оно тут же распахнулось – от испуга я чуть не сверзился. Пел опять вся была в маме. Пижаму ей заменяло мамино платье, а в ее комнате играла мамина песня. [Кос снова поет!]

 
Четыре поросенка
Купаются в бочонке.
И что, скажи, тут странного?
Что странного? А то,
Что есть пи-пи-пи-писка
Всего у одного.
 

Я сказал ей поторопиться и спросил, готовы ли к выходу Брик и Либби. До отъезда оставалось пять минут. Но сестры с нами ехать не собирались (как же я сразу не догадался!).

– Брик в печали, а Либби нужно делать уроки, – сообщила Пел.

Она подошла к фотографии мамы на прикроватном столике. Я впервые заметил, что на фото мама в том же платье, в котором Пел повадилась спать.

– Кос сегодня станет чемпионом, – рассказала фотографии Пел.

Выслушав ответ, она кивнула и вернулась к окну.

– Мама думает, что ты сегодня забьешь десять голов.

– Три, – возразил я.

Пел добавила:

– Мне тоже надо делать уроки, и я тоже в печали.

И так быстро захлопнула окно, что я снова чуть не грохнулся с лестницы.

От сестер толку маловато. Кто-нибудь хоть раз слышал, чтобы известный футболист рассказывал о своих сестрах? Мне кажется, это неслучайно. Девять месяцев я надеялся, что Пел окажется мальчиком: мы бы вместе играли в футбол, может, даже за один клуб, а потом и в голландской сборной. Но Пел – девочка. Милая, но меня не очень понимает. Ну и ладно. Пусть они с Либби и Брик все делают втроем. Может, они думают, что однажды будут вместе играть в мюзикле, ну или о чем там мечтают девчонки. Или что они выйдут замуж за одного и того же парня. Они есть друг у друга, а у меня есть папа. Так было последние три года, и пожалуйста, пусть так будет и дальше. Пли-и-из!

Папа беседовал с Валпютом и его дочерью. То есть как беседовал: дочь орала, Валпют стоял рядом, как набитый опилками кролик, а папа слушал. С его шевелюры капал пот.

– Но… но… но… – спотыкался он, будто пытаясь забить гвозди в бетон, – но я ведь вам все отдам, как только смогу. Честное слово…

– Это издевательство над пожилыми людьми! – вопила дочь. – К тому же…

Она махнула рукой Валпюту – мол, и ты не молчи.

– А, да! – спохватился он. – Бензин дорожает с каждым днем.

– Вот-вот! – воскликнула дочь. – И еще…

Валпют призадумался.

– А, да! И кошачий корм тоже.

Видно было, что ему хотелось провалиться сквозь землю. Да и есть ли у него вообще кошка? Его дочери это бы не понравилось. У нее вроде собака. Которую Валпют боится. Спасибо Валпюту за магнитофон, но я никогда не дам ему послушать, что я тут записываю.

Отец потянул Валпюта за собой в отель.

– Прошу тебя, – сказал он, – у нас сегодня все битком, ни одного свободного столика.

Дочь, ворча себе под нос, поплелась к «ладе», а я – к папиной машине. Я хотел было сесть, но дверцы были заперты. На всех сиденьях, кроме водительского, высились коробки с продуктами.

Когда папа вышел из отеля, дочь опять принялась его утюжить:

– Сегодня не заплатишь – завтра я его на работу не пущу!

Папа не реагировал. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Либби надо делать уроки, а Брик в печали, – объяснил я. – И Пел тоже надо делать уроки, и она тоже в печали.

Папа втиснул коробки с переднего сиденья между лежавшими сзади, сел за руль, завел мотор и зажег сигарету. Потел он еще пуще прежнего, будто принял душ не раздеваясь – и не вытерся. Я сел рядом.

Мы съехали с дюны, и я обернулся. Сестры вышли из отеля. Либби и Пел в купальниках, Брик вся в черном.

– Сначала они немного позагорают, – объяснил я.

– Ох уж эти девчонки… – вздохнул папа и улыбнулся.

Своих девчонок он обожает, сразу видно. Но я это и так знаю.

Мы въехали в польдер¹. Я спросил, из-за чего злится дочь Валпюта.

– Ерунда, – ответил папа, – не бери в голову. Валпют – старый хиппи, в банки не верит, требует, чтоб ему платили наличными. Чтобы в карманах шуршало и позвякивало. Но в кассе сейчас пусто. Сегодня вечером заработаем достаточно, и я ему заплачу.

Ясно, подумал я. Тогда мне еще все было ясно. Откуда мне было знать? Теперь-то я знаю побольше. Лучше б не знал.

Папа взъерошил мне волосы.

[Валпют работает поваром в отеле у папы Коса. Он и правда ужасно старый. Дневники люди ведут для себя и поэтому ничего не объясняют. Но раз уж этот дневник станет книгой, читателю стоит знать, что Валпют – повар, а Феликс вечно сидит в баре отеля – с раннего утра до поздней ночи. И смотрит на море. Никто не знает почему. В отеле он не ночует. Где он живет – неизвестно. У Коса три сестры – Либби (ей девятнадцать), Брик (ей пятнадцать) и Пел (ей девять). Косу тринадцать. И мне тоже. Если всего этого не знать, то у вас голова может пойти кругом и вам расхочется читать дальше, потому что тут сам черт ногу сломит. А жаль, ведь это потрясающая история, правда! Мама Коса умерла. Но пусть Кос сам об этом расскажет. У него это получится куда лучше.]

Папа должен ездить со мной на футбол каждую субботу или воскресенье, это важно, но сестры мне там нужны, как пенальти в мои ворота. Если бы они внезапно появились у поля и стали выкрикивать всякие глупости, мы бы, скорее всего, продули ноль – семь.

Мама тоже практически никогда не приезжала на матчи, и хорошо, что не приезжала. Пел тогда была совсем маленькой, да и Либби с Брик еще нельзя было оставлять одних. Сейчас тоже нельзя, но они, конечно, так не считают. А что им еще остается?

Когда мама рассказала нам, что у нее рак и она умрет, я прорыдал всю ночь. Она меня утешала. А ведь это я ее должен был утешать. Но когда она умерла, я не плакал, и на ее похоронах тоже, и потом больше ни разу. Ни о чем. Я так решил. Однажды я сломал запястье, но ни слезинки не проронил. Потому что мама больше не могла меня утешить. Она здорово умела утешать. Каких-нибудь полчаса – и ты уже корчишься от смеха. А вот папа – неуклюжий утешитель. Просто у него опыта мало. Нас всегда утешала мама, а после ее смерти мы больше не плакали. Либби считает, что она осталась за маму, а мамы не плачут, Брик слишком сердита, чтобы плакать, а Пел думает, что мама все равно живет. На фотографиях, в старых платьях или в животных. У Пел такое богатое воображение, что порой мне кажется – она и саму себя нафантазировала.

Если у тебя умерла мама, то у твоего папы больше нет жены. И ты не плачешь, ведь ты не хочешь расстраивать папу еще сильнее. Папа – единственный, кому можно ерошить мои волосы. Иногда я думаю, что он мой лучший друг, но это не так, потому что он намного больше чем друг. Он всегда рядом. Если поссориться с другом, тот может уйти и не появляться несколько дней, а то и вообще никогда. Отец не уйдет. Во всяком случае, мой отец. Отца можно потрогать и крепко обнять, а он прижмет тебя к своему большому телу. С другом так не пообнимаешься. И ты знаешь, что, если кто-то вдруг расстреляет в тебя всю обойму пистолета, отец выскочит перед тобой и подставит под пули свою грудь. Просто знаешь, и все. И я бы сделал для него то же самое. Наверно. Да нет, точно. Я бы все для него сделал. Сделаю. Я сделаю для него все.

Мы слишком быстро переехали через «лежачего полицейского» на выезде из деревни – и оба треснулись головой о крышу. Сигарета вылетела из папиного рта и упала на пол. Он попытался поднять ее и отвел взгляд от дороги. Я принял на себя руль. Это мне не впервой. Я сказал, что «Большаял» – странноватое название для отеля.

– Ты просто неправильно его произносишь, – ответил папа. – Нужно говорить «Отель Большая Эль». Получается в рифму. А слово на «Л» можно придумать какое угодно.

Так мы и сделали. Чего мы только не навыдумывали! Отель «Большая льдина», «лодка», «лопата», «лягушка», «людоедка», «лилипутка», «лапа», «лотерея»… отель «Большая ложка». Мы хохотали до упаду, но слова, которое вертелось на языке, никто из нас не произнес. Папа сказал только:

– Ох уж эти мужики…

Бывают дни, когда знаешь, что способен на все. Что умеешь летать. Что стоит тебе коснуться мяча, и он – бах! – окажется в воротах противника. То воскресенье и было таким днем.

Конечно, где-то еще такой же, как я, мальчик с таким же, как у меня, отцом ехал на стадион и чувствовал ровно то же самое. Игрок команды-соперника. Что ж, не повезло ему.

Я не знаю девочки красивее Изабель

Матч получился неожиданным. На выезде мы уделали этих ребят пять – один, но в этот раз никак не могли прорваться сквозь их оборону. То ли они заиграли намного лучше, то ли мы – из-за мандража – намного хуже. Мы даже почти не атаковали. В отличие от них. Спасало нас одно: Джеффи метался в воротах как разъяренный тигр. Я же по большей части маялся в центре поля в ожидании передачи. Безрезультатно. Папа стоял рядом с воротами противника и время от времени кричал: «Пасуйте Косу! Ну же, ребята! Он свободен!» Да и все видели, что я свободен, но передать мне мяч не могли. Мне это надоело до чертиков. Но кто же стоял рядом с папой?

Изабеллебеллебель!!!

Я не знаю девочки красивее Изабель. На уроках я частенько на нее посматриваю, когда она не замечает, но она все равно заметит, и взглянет в ответ, и улыбнется – и становится еще красивее. И я начинаю краснеть, как идиот. Ну почему нельзя нажать кнопку где-нибудь на носу и отключить этот чертов румянец?! Или потянуть себя за ухо. И принять невозмутимый вид. А я, наверное, похож на морскую свинку, которая пытается сосчитать, сколько будет один минус один. И когда наконец до нее доходит, что ноль, думает, что это про нее.

Когда Изабель стоит у боковой линии и болеет за брата, я вспыхиваю не меньше обычного, но, по крайней мере, на поле я далеко. Бывает, она мне машет, и у меня едва не взрывается голова. Приходится хлопать по ней руками, чтобы затушить пылающие волосы. И первый гол я всегда посвящаю маме, второй – папе, а третий – Изабель.

Но тем утром посвящать было нечего и некому. Я почти заскучал, болтаясь посреди поля. Глянул в сторону Изабель и папы – и увидел, что они разговаривают. Интересно, о чем?

[Отец Коса стоял рядом со мной. В одной руке он держал полусъеденную копченую сосиску, в другой – банку пива и сигарету. Я рассказала ему то, что узнала от брата: среди зрителей сегодня – агент «Аякса». Папа Коса враз поперхнулся сосиской, дымом и пивом:

– Где?!

Я показала на седого мужчину, который стоял у средней линии, засунув руки в карманы плаща.

– Вот так штука, – выдохнул папа Коса, закашлялся и внимательно посмотрел на меня. – А ты ведь сестра…

– Ричарда.

Ричард – капитан команды.

Тут я сказала, что курить вредно для здоровья, и сама испугалась, что ляпнула такое едва знакомому взрослому мужчине. Он внимательно на меня поглядел. Сейчас он мне задаст, подумала я. А он возьми и скажи:

– Девочка, да от тебя глаз не оторвать!

Как я обрадовалась! Давно мечтаю услышать что-то подобное от Коса, но он все молчит. Может, трусит, а может, я ему не нравлюсь.

Тогда я еще не знала того, что знаю сейчас. Видели, как эта глава называется?

– Спасибо, – ответила я, надеясь, что вкусы отцов и сыновей совпадают.

Папа Коса спросил, всегда ли я прихожу поддержать брата. А я возьми и признайся:

– Не брата – Коса.

– Ах вот как… – протянул он.

И видно было, что он понял.

Внезапно он завопил:

– Вперед! Вперед!

Ричард жахнул по мячу, тот упал рядом с Косом, и он… Я до сих пор не понимаю, что Кос сделал. Он сам сейчас расскажет, я все равно до конца не поняла. Но это было гениально, потому что агент «Аякса» достал из кармана записную книжку и что-то застрочил.]

Я взглянул на табло. Все еще ноль – ноль. Делать им там, наверху, сегодня особо нечего. Часы отсчитывали время. Кажется, оставалось три минуты и сорок три секунды. Изабель с отцом вели задушевную беседу. Я заметил, что она чему-то обрадовалась. Ни разу я еще не разговаривал с ней так долго, как папа сейчас. Надо бы спросить, как ему это удается.

Чего бы я хотел от Изабель? Думаю, всего лишь быть с ней рядом и не краснеть. Вот просто быть рядом с ней и чувствовать такую легкость в голове, от которой хочется петь. Говорить с ней. Без опаски делиться всем, о чем я думаю. Но, похоже, на этом свете запрещено изобретать хоть что-нибудь новое. Если бы мы с Изабель были вместе, то мне, уж конечно, пришлось бы держать ее за руку, объясняться в любви и целовать. Но этого я не хочу! Я даже не знаю, люблю ли ее, потому что понятия не имею, каково это. Если для этого обязательно целоваться – спасибочки, обойдусь как-нибудь. А может, любовь – это когда хочется быть вместе всегда, не отходить друг от друга ни на шаг. Так было у мамы с папой. Просто у Изабель такое милое лицо, что хочется рассматривать его вблизи. И слушать, что она говорит. Пусть бы она рассказывала что-нибудь совсем обычное. Про бабушку с дедушкой. Неважно. Как она провела каникулы. И мы бы сидели рядышком на дюне и просеивали бы песок сквозь пальцы. Или в дождь укрывались бы под навесом. И смеялись бы шуткам друг друга.

Но я сомневаюсь, что наши желания совпадают. Наверняка Изабель хочется чего-то другого, как и всем девчонкам. Такой, как я, ей не нужен. С таким, как я, ей скучно. Со мной и вправду скучно. [А вот и нет!] Дал бы я ей послушать эту пленку? Наверняка нет. [А вот и да!]

Я очнулся от папиного крика:

– Вперед! Вперед!

Одна минута семь секунд. Мяч высокой дугой летел ко мне. Кажется, от Ричарда. Во всяком случае, сзади, с правой стороны. Их крайний защитник ринулся ко мне. Он был года на три старше и на две головы выше меня, с усами и бакенбардами – полный джентльменский набор. Я стоял ближе к месту, куда должен был приземлиться мяч, и кинулся туда. Но как завладеть мячом? Надо было повернуться и отбить его грудью, но тогда усатый догнал бы меня. Я вдруг понял, что делать. И знал, что смогу: однажды на тренировке мне это удалось. Я метнулся еще быстрее, чтобы мяч приземлился чуть позади меня. Все вышло как надо. Когда мяч находился в полуметре от земли, сзади и справа от меня, я выставил ногу назад и отбил его вправо внешней стороной бутса, так что он красивой дугой перелетел через голову противника. Я промчался мимо него, принял мяч верхней частью стопы, пнул его и побежал. Все это происходило в центре поля, так что бежать было неблизко. Я увидел, что вратарь вышел из ворот, но заколебался. Это означало, что их защитник совсем уже рядом. Я слышал, как трава шелестит у него под ногами. Вратарь вернулся в ворота, снова вышел вперед и внезапно побежал мне навстречу. Это усложнило ситуацию. Я вбежал в штрафную площадь. Что теперь? Бить слева? Справа? Парашютом?

Когда рассказываешь, выходит долго, но думаем-то мы гораздо быстрее. Так что все эти мысли действительно промелькнули у меня в голове. Если бы можно было думать о том, что произошло сегодня, и одновременно как-то фиксировать это на пленке, я бы уже давно закончил. И спокойно спал бы. Хотя нет, я бы ворочался в постели и думал о папе. Смертельно усталый, но сна – ни в одном глазу.

Тот крайний защитник – вылитый зомби! – сам помог мне с выбором. Он ухватил меня за футболку. Всего на секунду. Но все же. Клянусь, я на миг потерял равновесие! Наверно, я смог бы устоять на ногах. С трудом. Но шанс был бы упущен. И я упал. Покачиваясь, сделал еще несколько шагов и упал. Даже удержись я на ногах, зомби все равно совершил нарушение, так что какая разница? Но арбитр мог бы этого не заметить. Так что разница все-таки есть. Однако я не думаю, что все, что было дальше, случилось из-за того, что я решил упасть. Это произошло бы и если б я просто забил гол – слева, справа или парашютом, я уверен. Абсолютно уверен. Это я так, чтоб все знали.

В общем, я это сделал. Я решил упасть, и так на моем месте поступил бы каждый. Я упал как подкошенный. Так сказал бы Феликс: Кос упал как подкошенный. Это он меня научил так говорить. Я упал как подкошенный, арбитр засвистел и указал на одиннадцатиметровую отметку.

Подняв голову, я увидел, что папа и Изабель радостно выплясывают рядом с воротами и, разбрызгивая вокруг себя пиво, распевают «We are the champions»². Все мчались к полю, а дети даже выбежали прямо на него, чтобы лучше видеть. Ричард стоял у меня за спиной. Он ободряюще кивнул мне. Это он молодец. Я положил мяч на отметку. Выпрямившись, я увидел, что Изабель снимает все мобильным. Я подмигнул ей. Если ты не герой, нужно постараться им стать. Хотя бы в глазах одного человека. Я подмигнул, и в эту секунду сосиска и пиво выскользнули у папы из рук, он схватился за грудь и согнулся вдвое. Он попытался выпрямиться. Его лицо… На нем отражалась не боль, даже не испуг. Удивление. И тут он рухнул на землю. В панике завопив «Папа!», я наобум толкнул мяч носком в сторону ворот и кинулся к отцу.

[Кос долго молчит. По-моему, я слышу, как из крана бежит вода и кто-то стучит в дверь. Или пинает стену.]

Добраться до папы я не смог. Вокруг вопили и улюлюкали, будто с неба посыпались тысячеевровые банкноты, зрители выбежали на поле и схватили меня, я отбивался, но без толку, меня подняли и, подбрасывая в воздух, потащили куда-то, и я не видел папы и кричал, чтобы меня отпустили, поставили на ноги, но мои крики были не громче писка мыши в желудке у льва, и толпа, распевая «We are the champions», уносила меня все дальше и дальше от папы, а в голове у меня только и вертелось: папа умрет… папа умрет… и он тоже умрет. Все смотрели на меня и ухохатывались, думая, что я плачу от счастья, а я и не плакал вовсе. «Косси!», «Косси!», «Косси!»…

Тут завыла сирена скорой – и через полчаса я сидел в могильной тиши больничного коридора.

С золотой медалью на шее.

По-моему, белизна больничных постелей заразна

Когда умирала мама, меня не было рядом: все решили, что лучше мне при этом не присутствовать. Да я и сам струсил. С ней был папа. И Либби. По-моему, важно, чтобы кто-нибудь ласково на тебя смотрел, когда ты умираешь. Чтобы ты видел: этот человек рад, что ты жил. Чтобы этот человек поблагодарил тебя, даже если ты промолчишь в ответ, потому что не можешь ничего сказать. Но ты это видишь. Поэтому я обязан был быть рядом с папой. Он должен был видеть меня и то, что я его любил. Люблю. Я так рад, что все-таки успел в последний момент запрыгнуть в скорую! И папа был рад, я видел. Он мне улыбнулся. И взял меня за руку. И не отпускал, пока мы не приехали в больницу.

Там с папой стали делать всякие вещи, при которых присутствовать не разрешалось. Я сидел и ждал в коридоре. В футбольной форме, в бутсах, с грязными коленями. Только там я заметил медаль у себя на шее. Понятия не имею, кто мне ее повесил. Из папиной палаты доносились тихие голоса – папы, какого-то мужчины и женщины. Потом оттуда вышла медсестра. Я хотел ее обо всем расспросить, но она только сказала:

– Скоро придет врач.

И ушла.

Тогда я стал подглядывать. Дверь палаты была приоткрыта. Папа лежал в кровати у окна, от его тела к машинам бежали провода. В носу у него была такая штука для подачи кислорода. Выглядел он жутко больным. Но еще шевелился и разговаривал с медбратом.

– Надо было надеть кепку, – сказал он. – Это все от солнца.

– Через несколько дней мы узнаем больше, – ответил медбрат.

– Несколько дней? У меня же отель!

– У вас только одно сердце. Если оно не выдержит…

Так я и знал, я сразу понял: это инфаркт!

– Но мне было больно здесь, – папа показал на середину груди, – а сердце тут, – он ткнул пальцем левее.

– Это распространенное заблуждение, – ответил медбрат.

И папа вдруг так испугался! Он побелел как мел, серьезно. Казалось, ему лет сто.

– Пожалуйста, скажите моим детям, что все будет хорошо, – попросил он медбрата.

– Могу соврать.

– Спасибо.

Медбрат скользнул взглядом по двери и увидел меня.

– Тебя же попросили подождать в коридоре, – строго сказал он.

Я быстро помахал папе, и он помахал в ответ, не поднимая руку с кровати.

Опять я сидел в коридоре. Сестры еще не пришли. А что если они опоздают?

Мне так хотелось быть с папой! Он, конечно, не при смерти, но мама тоже долго не умирала, хотя мы уже знали, что это неизбежно. Тогда хочешь не хочешь, а становишься другим человеком. Иногда мы забывали об этом, но, когда она вдруг улыбалась, мы знали: улыбаться ей осталось недолго. Вот и теперь мне было страшно. В скорой папа мне улыбался и даже шутил, но видно было, что он тоже боится. И он отчего-то выглядел ужасно усталым. По-моему, белизна больничных постелей заразна.

«У вас только одно сердце», – сказал медбрат. Лучше бы у человека были два сердца и одна ноздря, но я тут не главный.

Если папа умрет, мы останемся сиротами: ни дядей, ни теть у нас нет. Мама и папа были единственными детьми, поэтому сами родили четверых. Если папа умрет, то кроме нас самих у нас никого не останется. Вот был бы у меня старший брат!..

Так думал я в коридоре, но не успел додумать, как явились сестры. Впереди, как полагается матери, шагала Либби. Рядом, держа ее за руку, скакала Пел. За ними следовала Брик в полном боевом облачении – размалеванная, со всеми своими цепями, браслетами и пирсингом. Все это блестело и переливалось в противном свете больничных ламп. Брик надела свою самую короткую юбку.

Пел подбежала ко мне.

– Папа уже умер? – поинтересовалась она чуть ли не с надеждой в голосе.

Я спросил, где они так долго пропадали.

– Брик надо было нарядиться, – сообщила Пел.

– Да вы сдурели? – рассердился я. – Не в театре же!

– Знаешь, что мы сейчас видели? – вступила в разговор Брик. – Палату, где мама…

Не в силах продолжать, она сжала зубы и показала туда, откуда они пришли. Она имела в виду палату, где мама лежала перед смертью.

– Мама не умерла, она изменилась, – заявила Пел.

Такое она говорит часто. И верит в это. Мы с Либби не хотим ее разочаровывать, но Брик подобные заявления на дух не переносит.

– Да уж, довольно сильно изменилась, – желчно ответила она.

Под глазами у нее растеклась тушь.

Медбрат поманил нас в палату.

– А ну соберитесь! – приказала Либби. – Брик, держи себя в руках, Пел, веди себя нормально.

Папа сидел в постели. Рубашки на нем не было, грудь была вся заклеена проводами. На лице у него играла широкая улыбка. Будто уголки его рта были подвешены на рыболовные крючки, а сверху кто-то тянул за леску. Боже, как папа старался!

Пел тут же подскочила к нему и чмокнула в нос.

– Привет, сокровище! – сказал папа.

Либби поцеловала его в щеку и спросила:

– Ты как, ничего?

– Мне прописали лекарства, – ответил папа. – А в худшем случае сделают пластику. И тогда… – Он взглянул на медбрата.

– Ваш папа ведет не слишком здоровый образ жизни, – принялся объяснять тот. – Мы боимся, что у него забилась артерия. Она должна быть вот такой ширины. – Он раздвинул большой и указательный палец на сантиметр. – Но, возможно, она теперь такая. – Он почти соединил пальцы. – Кровь дальше не проходит, сердцу не хватает кислорода, и…

– Не будем о мрачном, – перебил его папа.

– Но мы вставим в забитый сосуд металлическую трубочку – стент, это называется ангиопластика, и сосуд опять станет вот таким. – Сантиметр.

– И тогда… – папа угрожающе взглянул на медбрата.

Тот глубоко вздохнул и закончил:

– И тогда все будет хорошо.

– Нужно только вставить стент, и здоров наш пациент! – продекламировал папа.

– Пап, да ты поэт! – восхитилась Либби и нервно захихикала. – Смотри, как бы твоя поэтическая жилка тоже не забилась!

Она махнула все еще стоявшей на пороге Брик: мол, скажи что-нибудь тоже. Что-нибудь ободряющее.

– Иначе придется тебе переквалифицироваться в… стентап-комика.

Никто не засмеялся, кроме Пел, – та покатилась со смеху.

– Или в его ассистента! Ассистента! – заверещала она.

Сейчас я ненавидел их, всех трех.

Я отошел к окну и отвернулся: пускай по моей спине станет ясно, как я их ненавижу.

По улице шли люди в легкой одежде и улыбались. Нельзя умирать, когда на дворе весна.

– Не сердись, Кос, – сказал папа. – Они перепугались.

Я тоже перепугался, подумал я. Но промолчал и не обернулся.

Папа спросил, кто присматривает за отелем.

– Валпют, – ответила Либби.

– О боже! – вздохнул папа. – Вам нужно позвонить в страховую компанию и объяснить…

– Погодите! – осадил его медбрат. – Сейчас лучше не говорить о делах.

Но папа сказал, что это чрезвычайно важно: мы должны позвонить в страховую компанию, все объяснить, и они пришлют временного управляющего. Он попросил Пел подать ему пиджак. Все еще икая от смеха, она послушалась. Папа вынул из кармана бумажник, и вместе с ним оттуда выпала пачка сигарет. Надо было видеть лицо медбрата! Казалось, будто у него из ушей, из носа и изо рта пошел дым, так он рассердился. Словно каждое из его ребер закурило по сигарете.

– Курение запрещено здесь под страхом смерти! – закричал он.

Пел сладко улыбнулась и убрала пачку в верхний ящик тумбочки.

Папа протянул Либби свою банковскую карту.

– Если кто придет требовать денег, ничего не плати, – сказал он. – Это только для вас, если вам что понадобится.

Либби сунула карту к себе в сумочку и поцеловала его. Папа сказал, чтобы она не вздумала ничего делать в отеле, спокойно готовилась к экзаменам и больше ни о чем не беспокоилась.

– То же относится и к вам, – повернулся он к нам с Пел и Брик. – Просто ходите в школу и живите в свое удовольствие. Молодость не вернешь.

Медбрат начал подталкивать нас к выходу. Папа снова лег.

– И пожалуйста, не особо ругайтесь, – напоследок добавил он.

Сестры вышли в коридор. Сам не знаю зачем, я снял с шеи медаль и отдал ее папе. Толку от нее никакого, но я должен был что-то сделать. Что-то такое. Дать ему медаль.

Кажется, папа понял.

– Теперь ты в доме хозяин, – сказал он и подмигнул.

Подмигнул он неудачно. Одно веко опустилось, но подняться уже не смогло. Второй глаз тоже закрылся.

Я пошел к выходу, но в дверях передумал, вернулся и поцеловал его.

– Как приятно, – пробормотал папа.

Уже в дверях я услышал, как что-то звякнуло. Медаль выскользнула у него из пальцев и лежала на полу у кровати.

– Больше я сюда ни ногой, – заявила Брик на улице. – Тут все умирают.

Мы шли к автобусной остановке.

– Если папа умрет, он может жить с мамой, – сказала Пел. – В моей комнате.

Подъехал автобус, и Брик заскочила первой. Пробежав весь салон, она плюхнулась на заднее сиденье. Я сел впереди, где было место для четверых – по два сиденья друг напротив друга, но Либби и Пел тоже прошли назад. Наплевать. Я все еще злился на них из-за идиотских шуточек, которыми они обменивались у папиной постели. Но когда автобус выехал из города в польдеры и я увидел кружащие там стаи птиц, то подумал: а может, как раз правильно шутить у постели полуумирающего? Может, лучше умирать смеясь?

Не понимаю, как может все просто взять и закончиться. Папа рассказывал нам про маму. Как все было. Сначала она жила, дышала, смотрела на него живыми глазами, а потом вдруг…

– Теперь я понял про ту тетку с косой, – рассказывал папа. – Над мамой как будто кто-то взмахнул острым лезвием, и оно что-то перерезало, мгновенно. Жизненную нить или что-то в этом роде, какую-то пуповину, которая привязывала ее к жизни.

Миг – и мама лежала на кровати мертвая, не дышала и не смотрела. Ее глаза еще были открыты, но уже не видели. И ведь тогда и думать ни о чем больше не можешь, вот штука-то. Смотришь на своего мужа, думаешь о детях (ну мне кажется, она о нас думала, потому что они только что о нас говорили) – и тут все вокруг чернеет, и ты ничего больше не чувствуешь, не слышишь и не думаешь. Может быть, еще видишь сны, но папа считает, что нет. Поэтому лучше умирающего рассмешить. Ведь потом уже не получится. Но все же мне было до чертиков стыдно за сестер, когда они шутили у папиной постели. Будто и не расстроились, что папа заболел. Когда умираешь, не хочется думать, что никто не расстроится. Кроме твоего сына.

Папа утешал меня, прямо как мама когда-то. Странно, что умирающие утешают неумирающих. Хотя вообще-то не так уж и странно: ведь неумирающим еще жить с их горем, а мертвый уже не помнит. По-моему, с умирающими нужно ударяться в воспоминания. Чтоб они знали, что хорошо пожили. Как при замене игрока в конце игры: зрители еще успеют изо всех сил поаплодировать ему, перед тем как матч закончится.

Я вдруг заметил, что могу наблюдать за сестрами на экране перед собой. В автобусах я езжу редко. Обычно на велике. Или папа меня возит. Пел хихикала, Брик пыталась хоть что-то увидеть сквозь свои неподъемные от туши ресницы, а Либби по-взрослому хмурилась. Тут на экране возник я сам. В жизни не видел такой злющей физиономии! Это ж надо! Потом опять показали сестер.

Пел заметила, что я на нее смотрю. Она помахала и крикнула:

– Кос! Что-то случилось?

Когда я грущу, но не хочу плакать, я пробую – очень редко – говорить с Богом. Но если он есть, выходит, он создал и девчонок, а значит, мне с ним разговаривать не о чем.

Теперь ты в доме хозяин

Едва мы добрались до дома, как начался бедлам. Я носился туда-сюда как угорелый, причем без толку. И непонятно, зачем я сижу тут глубокой ночью и битый час бубню в эту штуковину, никак не могу остановиться. Как это я еще не свалился без сил, прямо носом в эти крутящиеся катушки. Они бы небось меня перемололи и растянули в магнитную ленту.

По-моему, из нашего отеля до сих пор еще не съезжал ни один недовольный постоялец. А вот сегодня – да. Целые толпы. Мы только подошли к отелю – и началось. У входа стояла машина, мужчина и женщина забрасывали в нее свои чемоданы.

– Такой паршивый отелишко, и приходится два часа ждать размещения!

Я подошел к ним и спросил, могу ли я чем-то помочь. Но они хлопнули дверцами и уехали.

Тут меня чуть не сбила с ног еще одна пара. Они тоже волочили за собой чемоданы.

– И хоть бы извинился! А то лопочет что-то про трюфельный картофель!

Я назвался временным управляющим и спросил, что случилось.

– Об этом ты прочтешь в интернете! – отрезал мужчина.

Женщина оказалась поразговорчивей:

– Бар закрыт, ресторан закрыт, на кроватях – кошмар! – постель от предыдущих постояльцев.

– Я поставлю этому отелю единицу в отзыве, – сообщил мужчина. – Жаль, что ноль нельзя. Первый случай в моей практике. Поздравляю!

Он быстренько заснял отель с сестрами у входа, и они уехали. Уже четыре человека. А после я и счет потерял.

Внутри поднялось восстание. Орущие постояльцы толпились у стойки регистрации, за которой торчал Валпют в своей поварской форме и высоком белом колпаке, в одной руке у него был салатный кочан, в другой – ощипанная цесарка.

Кто-то вопил:

– Уже половина седьмого!

Валпют явно был в панике:

– Я эту цесарочку обваляю в масле, слегка поджарю – она язык будет щекотать, словно пробуешь каждое пятнышко на перьях. И подам ее на подушечке из ризотто, которая…

– Уж номера-то пора было убрать!

– А почему ему пива дали?

Я заглянул в зал ресторана. Там никого не было. Один Феликс сидел с бокалом у барной стойки и что-то писал на подставке для пива. У его ног стояла мусорная корзина: туда он выбрасывает свежесочиненные стихи, которые ему разонравились. Обычно корзина набита до отказа.

– Вон они! – закричал Валпют.

Он показал на меня и побежал прятаться на кухню.

Один из постояльцев обошел стойку и принялся барабанить по клавиатуре нашего компьютера.

– Сам зарегистрируюсь, раз тут такой непрофессионализм.

Тут я увидел папин белый официантский пиджак. Он висел на крючке за стойкой и словно протягивал ко мне рукава. Я протиснулся сквозь толпу и надел его. Прямо на футбольную форму. И мне сразу стало понятно, что делать.

– Прошу прощения! – прокричал я. – Обычно отелем занимается мой отец, но сегодня его нет: он обслуживает королевский фуршет.

По-моему, у постояльцев челюсть отвисла от изумления. У сестер тоже.

Я оттащил мужчину от компьютера и сказал:

– Через пять минут откроются ресторан и бар. Первый бокал – за счет отеля.

Надо было видеть, как все туда ломанулись!

Я и не подозревал, что способен на такое: жестом я попросил незарегистрированных гостей подождать, и они молча послушались, потом поманил сестер, и они даже подошли. Мне уже показалось, что вот-вот все наладится. Но дальше все отчего-то разладилось.

Я сказал, что кто-то должен заняться баром, и взглянул на Либби.

– Кто-то же должен позвонить в страховую компанию, – ответила она и убежала.

Ладно.

– Брик будет на баре, – предложил я, – а Пел…

Но Пел хотела взять бар на себя. Брик была не против, и Пел ускакала в ресторан. Я успел прошептать ей, чтобы она никому не рассказывала, что папа в больнице.

– Ну конечно! – ответила она. – Он же прислуживает королю.

Иногда мне хочется ее задушить, иногда – зацеловать до смерти. Хотя это почти одно и то же.

– Тогда ты убери в номерах, – предложил я Брик.

– Ты мне не отец! – рявкнула она.

Слишком громко. Постоялец, который пытался взять регистрацию в свои руки, хлопнул кулаком по звонку.

– Я ведь не просила папу курить целыми днями, пить пиво и работать до упаду? Все всё делают мне назло! – закричала Брик.

И тоже убежала. Вверх по лестнице. А мужик у стойки ухмылялся. Вот гад! Мне не хотелось, чтобы люди знали о папиной болезни, – сразу неудобные вопросы пойдут.

– Вы желаете зарегистрироваться? – спросил я его.

Как это делается, я понятия не имел. Папа никогда не разрешал нам помогать, и теперь, когда пришла пора действовать, я ничего не умел. Ничегошеньки.

– Вы когда-нибудь останавливались в отеле?

Не знаю, зачем я это спросил. Дебильный вопрос.

Мужик оттолкнул меня и снова забарабанил по клавиатуре.

– Я только хотел спросить, как вы предпочитаете регистрироваться, – пробормотал я.

И направился в ресторан. Гости уже расселись за столиками, изучили меню и нетерпеливо озирались по сторонам.

В кармане папиного пиджака нашлись блокнот и ручка. Я подошел к ближайшему столику и спросил, можно ли принять заказ. Женщина хотела цесарку. Хорошо прожаренную. И конечно, тут же посыпались вопросы:

– А тебе можно здесь работать?

– Разве это не эксплуатация детского труда?

Я ответил, что учусь на факультете гостиничного дела и страдаю задержкой роста. Пел, как раз проходившая мимо с дохлым кроликом под мышкой, услышала меня и тут же подключилась к разговору:

– Господин директор, я сейчас открою бар.

– Хорошо, детка, – сказал я. – Встретимся после закрытия?

– Конечно.

Я объяснил, что у Пел тоже задержка роста.

– У тебя сегодня, похоже, еще и задержка с душем, – сказала женщина и показала на мои колени.

Я и забыл, что все еще был в форме и бутсах.

Мужчина заказал палтуса. Я все записал.

Подошел сердитый постоялец и пожаловался, что номер все еще не убран. Я объяснил, что горничные застряли на дамбе: они возвращаются из-за границы, куда ездили по программе обмена в рамках европейского сотрудничества, и машина сломалась.

– А, тогда понятно, – ответил он.

Тут у бара позвали:

– Официант!

Эх, жалко, что я не страдаю синдромом гиперактивности.

Я ожидал увидеть за стойкой Пел, но ее не было. Я спросил у Феликса, не видал ли он ее. От неожиданности он перепугался до смерти. Видно, битый час не отрывал глаз от слов на бумаге. Или от моря. И все же он хороший парень. Либби, кстати, тоже так считает.

Внезапно кто-то пискнул:

– Привет!

Из-за стойки на миг высунулась голова Пел – и опять исчезла. Сестра была слишком маленькой, и ей приходилось подпрыгивать, чтобы ее заметили. Вот опять появилась:

– Кос…

За один прыжок ей удавалось произнести только одно слово. Я подставил ей под ноги ящик. Она забралась на него, положила кролика на стойку и по всем правилам приняла заказ. Одно белое вино и один ром. Заказавшая вино женщина пару раз погладила кролика. Пока не заметила, что он настоящий. Она заорала:

– Тьфу, какая мерзость! Это же труп!

– Сейчас он еще мертвый, но скоро ему вставят стент, – успокоила ее Пел.

Она поставила бокал вина и пивную кружку, до краев наполненную ромом, на стойку и положила кролика под низ. В смысле, под стойку.

– Ром полагается наливать вот в такую рюмочку, – скупо улыбнувшись, женщина двумя пальцами показала размер рюмки.

– Девочка старается, – сказал мужчина и подмигнул Пел.

Я обошел все столики и подбежал к кухонному лифту в вестибюле. Просунул голову в окошко и окликнул Валпюта, но ответа не получил. Внизу на полную громкость играла музыка. Рок-н-ролл. Валпют ее часто ставит, но так громко – никогда. Я сбежал вниз по лестнице и постучал в дверь – Валпют это любит. Но он не услышал. Тогда я вошел.

На большом столе высились ящики с овощами, рыбой, мясом. Поднос с креветочными коктейлями. В углу стоял мопед – древний экземпляр марки «Пух». Под ним лежал не менее древний Валпют. Он ковырялся в механизме, подпевая музыке, доносившейся из его древнего магнитофона.

На кухню я захожу редко. Валпют этого не любит, а мне там нечего делать. На стенах развешаны фотографии певцов, которые были популярны лет шестьдесят назад, я даже не знаю, как их зовут. Ну да, один из них – Элвис Пресли, но кто именно – понятия не имею. Среди всех этих напомаженных голов висит репродукция картины, на ней – сидящая в траве полуобнаженная женщина.

Я подошел к Валпюту:

– Шесть цесарок, три палтуса.

Он подскочил от испуга:

– Никогда не заходи на кухню без стука!

– Я стучал. Три раза. Ты что, оглох?

– Вовсе я не оглох!

Он убавил громкость, и мы неплохо поболтали. Разговор протекал примерно так:

– А у тебя есть сестры?

– От женщин нужно держаться подальше.

– Но сестры-то у тебя есть?

– Нету. У меня есть жена и дочь. Видел мою дочку сегодня? Она у меня есть, потому что я недостаточно далеко держался от своей жены.

– Разве ты ее не любишь?

– Жену?

– Ну да. Разве ты в нее не влюблен?

Воцарилось молчание. Валпют взглянул на картину с полуголой женщиной и заулыбался. Он указал на магнитофон.

– Когда я пел в этой группе…

– Так это твой голос?

– Давно это было. Однажды мы отправились в тихоокеанское турне, и на одном из островов я познакомился с девушкой. Вот это была любовь! Настоящая любовь. А потом я ушел от нее. Прыгнул в лодку – и до свидания.

– Но почему?

– Потому что вдали всегда ждет еще один остров.

– И на нем жила твоя жена?

Валпют расхохотался – я прямо вздрогнул от испуга. Вид у него был невеселый.

– Если ты не понимаешь женщин, – сказал он, – то не можешь научить их понимать тебя, вот они и не понимают мужчин и не могут научить их понимать себя, вот мы ничего и не понимаем в женщинах. Понял?

– Нет.

– Теперь я влюблен только в свой мопед.

– Я от сестер с ума сойду. Мне кажется, чтобы их понять, нужно взорвать бункер. Три бункера.

– Тебе стихи надо писать.

– Я же не девчонка.

– Тогда заведи дневник. У тебя в голове полно мыслей, которые не дают тебе покоя и о которых хочется кричать с крыши. При этом никто не должен о них знать. Как тут быть? В таких случаях люди заводят дневники. Или начинают писать стихи.

– Ну не мальчишки же.

– Мальчишки – нет, а вот взрослые мужики – да. Забавно, правда? А если тебе лень писать… – Он выключил магнитофон и протянул его мне.

Ого, тяжеленный.

– Наговаривай свои мысли на пленку. Это тоже помогает.

Вот тогда-то я и спросил, работает он на масле или на газе. Магнитофон этот. Не Валпют.

– Сам разберешься. А сейчас вали с моей кухни!

Я выволок аппарат в вестибюль и вот теперь сижу почти час уже и рассказываю.

Валпют шумно захлопнул за мной дверь. Но мне показалось, он забыл про заказы, и я снова просунул голову внутрь:

– Ты заказы-то еще помнишь?

Так я застукал Валпюта. Я еще никого никогда так не застукивал и не видел, чтобы кто-то выглядел таким застуканным. Он целовался с полуголой теткой на картине! Клянусь!

Валпют покраснел так, будто у него во рту заполыхал стог сена. Такое не забывается, доживи ты хоть до двухсот лет. Он покраснел и повторил:

– Шесть цесарок, три палтуса.

Можно подумать, это я так неудачно шучу, но он правда это сделал. Я не выдумываю. Он все еще влюблен в ту островитянку.

Пожалуйста, только ничего не трогай!

Вечером все пошло наперекосяк. Сестры не желали меня слушать – а ведь кроме меня никто ничего не предлагал. Либби сразу же отправилась звонить в страховую компанию, чтобы те прислали временного управляющего. Ну да, все правильно – без него нам никак, но она вполне могла бы чуток задержаться и помочь хоть немного разгрести этот бедлам. Но она сбежала. И Брик тоже. Мама с папой никогда нас не били. И что касается Брик – зря, по-моему. Может, была бы польза. Это же свинство – ничего не делать. Но папа, конечно, опять скажет, что она перепугалась или грустит и что у каждого это проявляется по-своему. А мне кажется, если бы все так себя вели, на свете не прекращались бы войны. Пел, надо отдать ей должное, сразу же взялась за дело и с таким рвением, что все вокруг завертелось.

Ну и все, конечно, свалилось на меня. Но ведь папа сказал, что я теперь в доме хозяин. Да и ему тоже удавалось со всем справляться одному. Ну а мне – нет. Поэтому я отправился на поиски Либби и нашел ее у папы в комнате. Ох и бардак у него там! Всюду набитые окурками пепельницы да пустые пивные банки. Прям как в пивнушке. Постель не заправлена. На ночном столике – мамина фотография, та же, что у Пел в комнате. Рамка блистает чистотой, вокруг фотографии тоже прибрано. Рядом в вазочке роза.

Либби сидела под папиным столом среди бумажных завалов и разговаривала по телефону. Перед ней лежала открытая папка.

– Вы уверены? Но он всегда говорит, что дела идут хорошо.

Она заметила меня и махнула рукой – мол, убирайся. Я сказал, что гости ждут своих заказов и что один я не справлюсь. Она опять замахала рукой, но я не сдвинулся с места. Одному мне и в самом деле не справиться.

– Но, может быть, он просто один раз забыл, – сказала она в трубку, направила на меня указательный палец и трижды выстрелила. Затем провела большим пальцем у шеи. Намек понятен. Я развернулся и удалился.

– Четыре месяца? – донеслось до меня. – Но что же делать? Нам запрещено говорить с ним об отеле!

На этом я побежал вниз разносить креветочные коктейли.

У Пел дело спорилось. Бар был полон, она наливала до краев и болтала без умолку. Когда ее несет, она начинает говорить голосом, которым можно шинковать валуны. Пел показала на Феликса и представила его посетителям:

– Вот Феликс.

Феликс помахал ей и показал большой палец.

– Он никогда не слезает со своей табуретки. Даже чтобы пописать. Он жутко богатый, но когда у него кончатся деньги, он войдет в море и утопится.

В баре и за столиками воцарилась тишина, все смотрели на Феликса.

– И он это правда сделает, он мне обещал.

Феликс положил ладонь на сердце. Плохо дело. Знаю я эту историю.

Я со стуком поставил поднос на стойку. Пел обрадовалась моему появлению:

– Эй, Кос, смотри, как я могу!

Она со свистом пронеслась вдоль стойки. Голова ее при этом торчала над стойкой: она поставила ящик на скейтборд.

Пел снова взглянула на Феликса.

– Эй, Феликс, а когда ты уйдешь в море, ты ведь наденешь свои дорогие ботинки, правда?

Феликс водрузил один дорогой ботинок на стойку.

– И вот Феликс утонет и начнет гнить. А мне он разрешил его найти, когда его вынесет на берег. Какого цвета ты тогда будешь?

– Синего, – ответил Феликс.

– А что вылезет из твоего глаза?

– Угорь.

Пел сложила руки на груди и посмотрела вверх. Ее глаза лучились.

Двое постояльцев со стуком поставили свои бокалы на стойку и поднялись.

– Пел, – сказал я, – давай не будем о мрачном.

Но ее уже было не остановить. Ее несло, как поезд, срывающийся с обрыва.

– А как ты думаешь, пиписка у него еще будет на месте? – Она заглянула прямо в глаза жене любителя рома. – А?

Женщина отвела взгляд.

– Нет, конечно! – воскликнула Пел. – Ее обглодают креветки с крабами.

Феликс поднял средний палец и другой рукой показал, как креветка его грызет. Он всегда ласков с Пел. После папы он самый добрый мужчина, которого я знаю. На третьем месте – Валпют. Среди моих знакомых не так уж много взрослых мужчин.

– А Феликс и не против, – заявила Пел, – потому что он поэт. Сейчас он прочтет стихотворение.

Феликс полез было в карман за подставкой для пива, но все уже разбежались. На стойке осталось десять недопитых бокалов. И пивная кружка, в которой было еще полно рома. Феликс метнул подставку в поэтическую корзину, а Пел положила кролика обратно на стойку. Она обмакнула пальцы в ром, окропила кроличью голову и забормотала:

 
Абракадабра, мертвый зверек.
Абракадабра, рому чуток.
Сим-салабим, стент тебе в лапу —
И ты сможешь бегать. Точно как папа.
 

– Красиво, – похвалил Феликс.

– Как думаешь, оживет? – спросила Пел.

– Конечно! – ответил Феликс. – Я это на своем отце попробую.

Барные стулья опустели, но многие столики еще были заняты. Из кухни донесся звонок. Я забрал блюда из лифта и потащил тяжелый поднос в зал. Пел дала мне пару бокалов вина, и вот тут-то и начался кошмар.

Дело было примерно так. Я не преувеличиваю. Ну, может, самую капельку. Неважно. Все равно никто никогда не услышит, что я тут рассказываю. [Хи-хи-хи. Здоровенный смайлик.] По пути к первому столику я споткнулся, но чудом подхватил падающий бокал, из-за чего с подноса соскользнул пышущий жаром палтус и приземлился на колени даме с бокалом вина в руке, та в панике всплеснула руками, из-за чего вино выплеснулось на голову сидевшему позади мужчине, из-за чего ему на глаза съехала накладка для волос, из-за чего он с воплем «Я ослеп!» ткнул свою соседку в глаз, из-за чего та повалилась на стол и ударилась лбом о край тарелки, из-за чего с тарелки соскочила цесарка и наполовину воткнулась в бокал у меня на подносе, из-за чего бокал опрокинулся и вино пролилось за воротник человеку за первым столиком, из-за чего он вскочил и отодвинул свой стул назад, из-за чего сидевший там мужчина повалился на стол и ударился лбом о край тарелки, из-за чего лежавший на ней палтус взмыл в воздух и на время завис там, страшно довольный. Наверное, потому, что на пороге появилась Либби.

Я стоял посреди зала в полном ступоре, держа на ладони поднос, с которого капало вино. В ушах звенело, другие звуки до меня не доносились. Либби поманила меня.

Тут пышущий жаром палтус плюхнулся мне на голову. Звуки снова включились. Пошатываясь, я подошел к Либби.

– Кос, что ты творишь? – спросила она.

– Ты о чем?

– Где Брик?

Я показал наверх.

– Скажи ей, чтоб спустилась.

– Но они же расходятся! – Я показал на стройную колонну постояльцев, решительно топающих по лестнице наверх.

– Пожалуйста, только ничего не трогай! – сказала Либби. – Позови Брик и иди в душ. Если ты хотя бы это способен сделать самостоятельно.

Она вошла в ресторан, Пел последовала за ней. С кроликом под мышкой.

И я почувствовал себя Золушкой. Я теперь в нашей семье Золушка наоборот. Меня считают таким никчемным, что ничего не доверяют. Даже пепел из очага вымести. Точнее, золу.

Теперь я понимаю, почему мама хотела только девочек

Я забарабанил в дверь Брик.

– Меня нет! – крикнула она.

С Брик со смеху можно помереть. Я добавил, что ее зовет Либби, но ответа не получил. Вместо этого она запела. Блюз, без гитары.[Кос опять поет. Это я люблю!]

 
Смысла в жизни этой нет,
Смысла в жизни этой нет.
Но куда же нам деваться?
Будем здесь уж тусоваться.
 

Эту песню я слышал впервые.

Сестра продолжала петь. Я нагнулся и заглянул в замочную скважину. Мне нужно было выманить Брик к Либби, а для этого хорошо бы знать, в каком она настроении. По ней всегда видно, грустная она, или раздраженная, или сердитая, или злющая-презлющая. Мне запрещено входить к ней в комнату, так что иногда приходится подглядывать. Комната у нее дурацкая. Среди постеров с певцами, которые будто бы только что восстали из гроба (серьезно, полутрупы какие-то), висят диснеевские Белоснежка, Бэмби и Русалочка. А гитара, на которой Брик наяривает свои свирепые песни, раньше принадлежала маме. Она украшена розовой ленточкой.

Брик сидела перед настольным зеркалом и пыталась наглухо замазать макияжем все поры у себя на лице. На ней были только короткая юбка и лифчик. Вот это да! Она, конечно, моя сестра, но где ж еще такое увидишь? Брик пела:

 
Если вы не родились, то и не умрете.
Если вы не родились, то и не умрете.
Как же я хочу, как же я хочу,
Как же я хочу назад, в мамин животик!
 

Брик понюхала подмышки красного свитера, сморщила нос и положила свитер на стол. А потом… взяла две рукавички для мытья и засунула их в лифчик. У Брик нету сисек! Или есть, но невидимые. Запомним на будущее. Внезапно ей в голову пришла еще одна строчка: «Или в папин мешочек». Хорошая песня. Брик тоже так показалось: она довольно кивнула. Встала, взяла свитер и перешла в другую часть комнаты. Я едва не втиснул глаз в замочную скважину, но все равно потерял сестру из виду. Тогда я стал ждать, пока она вернется в зону видимости, и думал о всяких глупостях. Чтобы убить время. Я думал о реинкарнации. Что толку от нее никакого. По крайней мере, если после смерти забываешь, как думал до смерти. Если ты реинкарнировался в девочку и продолжаешь думать как мальчик, то можно посмотреть, как ты выглядишь без одежды. Но если думаешь как девочка, то ничего особенного в этом нет, и ты даже внимания не обратишь. А жаль! Я хочу сказать: пока я ничего такого с девочками делать не желаю, но это ведь удивительно, как они выглядят. И потом все равно придется делать всякое. Хочешь не хочешь. Уж лучше хорошенько подготовиться.

[Ну все, я долго сдерживалась, пока речь шла про это мерзкое подглядывание, но теперь все-таки хочу написать: мальчишки всегда так! Хотеть они ничего не хотят, но о чем только не мечтают! И подглядывают. То есть они хотят, но не осмеливаются. Ладно, Кос, рассказывай дальше. Я все уже один раз слышала, так что знаю: дальше будет смешно.]

Тут Брик распахнула дверь, и я, потеряв равновесие, ввалился к ней в комнату. Упал как подкошенный. Она переступила через меня, как через собачью какашку. [Вот это правильно. Так тебе и надо!] На Брик был черный свитер, красный она держала в руках. Я благоразумно промолчал.

По всему отелю грохотали колесиками чемоданы потерявших терпение постояльцев. Я лежал, пока не надоело. Тогда я встал и пошел вниз. Мне нельзя было ничего трогать, да и сестры меня достали, но что-то же нужно было предпринять. Я ведь обещал папе. Все-таки я же теперь хозяин в доме.

Феликс сидел в углу барной стойки и ужинал, одновременно сочиняя. Он никогда не дает нам читать свои стихи. Либби стояла по другую сторону бара, напротив Феликса. Я вдруг заметил, что она ужасно худая и лицо у нее белое-белое – она смахивала на ватную палочку. Либби попыталась дотронуться до руки Феликса. Вроде как случайно. Но Феликс не заметил, потому что Пел только что положила рядом с его тарелкой своего кролика:

– Его зовут Зомби.

Пел подошла к окну, распахнула его. И со словами «Скачи к своим деткам!» выбросила кролика на улицу. Окоченевший кролик грохнулся на песок и остался лежать на боку.

Брик открыла бутылку колы. Она любит все черное. Либби унаследовала мамин характер, Брик – мамину гитару, Пел – мамино платье, а я – маминых дочерей. Либби жестом подозвала сестер и начала им что-то рассказывать. Я подошел к ним.

– Его еще не хватало, – буркнула Брик.

– Да ладно, – отмахнулась Либби. – Папа четыре месяца не платил за страховку, так что она больше не действительна.

– За медицинскую страховку? – спросила Брик.

– Черт, не знаю. Может, и за медицинскую тоже.

– А за какую тогда?

– Временного управляющего не будет.

Сестры пристально смотрели друг другу в глаза. Словно могли так общаться между собой. Либби едва сдерживала слезы, Брик положила свой вонючий красный свитер на стойку, а Пел заулыбалась.

– Йес! Тогда можно я завтра снова буду за бармена? – спросила она. – Можно я все буду делать? Я встану в шесть утра или совсем не лягу спать – я ведь все равно никогда не устаю.

Тогда до меня еще не дошло, что это значит – что временного управляющего не будет. Я злился, потому что мне приказали привести Брик на это совещание, а меня самого не пригласили. И я спросил – почему.

– А ты сам как думаешь? – отозвалась Брик.

Я не успел ответить – у Либби зазвонил мобильный. Она взглянула на экран.

– Это папа.

И тут же сунула телефон Брик. Будто боялась обжечься. Брик тут же передала его мне.

Мобильник был ледяным. Пел уже подпрыгивала в надежде забрать его у меня. Но отдавать его я не собирался.

– Привет, пап! – поздоровался я и спросил, как дела.

Папа не ответил, но спросил, как дела у нас. Я представил, как он там сидит на своей белой постели, и сразу понял, что ему хочется услышать. И рассказал ему. Кто считает это враньем, у того никогда не болел папа. Я ответил, что дела идут хорошо.

– Пел легла спать, – сказал я, – Либби готовится к экзаменам, а Брик… кто ее знает? Скорее всего, горланит блюзы у себя в комнате.

Брик показала мне средний палец.

Папа спросил, что происходит в отеле, но я напомнил ему, что говорить об этом нельзя, медбрат запретил.

– Но ты не волнуйся, – успокоил я его, – временный управляющий – очень приятный парень.

Папа спросил, сколько ему лет. Управляющему этому. Я ответил, что он молодой, а зовут его Йохан. Подходящее имя, по-моему. Фамилию его я не запомнил, но он закончил факультет гостиничного дела, а потом два года стажировался за границей.

– На Арубе, – уточнил я. – У него и загар еще не сошел.

Что-то странное творилось в моей голове. Этот Йохан вдруг совершенно ясно предстал у меня перед глазами. Он и вправду был черен от загара. На нем был папин пиджак. Который был на мне. И я знал, что отец Йохана работал учителем истории в средней школе в Лейдене, а его мать имела привычку выдергивать травинки, пробившиеся между плитками в саду. Она делала это даже в гостях. Я мог бы часами рассказывать о Йохане, его родителях и трех братьях, но папа вдруг сообщил, что завтра его будут оперировать. Сделают небольшой разрез в паху и введут в вену мини-камеру, чтобы посмотреть, что там творится. А если где-то что-то забилось, то вставят стент.

– И здоров наш пациент! – сказал он. Как сегодня в больнице. А потом добавил: – Боже, как же курить хочется!

Я пообещал, что навещу его завтра после школы, а он возьми да и выдай такое, что я чуть со смеху не лопнул, честное слово, я слова вымолвить не мог от смеха. Он сказал, что я должен крепко поцеловать сестер! Икая, я выдавил:

– Хорошо.

Вот так мы поговорили.

Сестрам обычно нет никакого дела до братьев, но если брат вдруг засмеялся, то им обязательно надо знать почему.

– Что он сказал?

– Что он сказал?

– Что он сказал?

– Что я вас всех трех должен крепко поцеловать.

Пел захихикала, но Либби хотела знать, неужели это меня так рассмешило.

– Нет, – ответил я. – Я засмеялся, потому что папа попросил передать Йохану, чтобы он в твоем присутствии не распускал руки.

– Кто такой Йохан? – поинтересовался Феликс.

И мы все рассмеялись. Ну кроме Феликса, конечно. И кроме Пел, потому что ей этот вопрос показался глупым. По-моему, она с самого начала знала, что отец Йохана преподает историю в Лейдене. И Брик тоже не рассмеялась, потому что она этого не любит. Смеялись только мы с Либби. Но Либби быстро перестала.

– Отель «Большая Ложь», – сказала Брик, а Пел зааплодировала.

– Кос молодец, правда? – сказала она. – Он всем рассказывает, что у меня задержка роста, и все ему верят! Я и сама поверила!

Либби улыбнулась:

– Назначаем Коса директором по внешним связям.

На мгновение мне показалось, что и для меня в этой компании нашлось место.

– Все-таки хорошо, что я зашел.

Никто на это не ляпнул никакой гадости, даже Брик, и я добавил:

– Что будем делать? По-моему…

Тут Либби вновь заговорила, и до конца дня мне, кажется, не удалось вставить ни слова.

Либби сказала:

– Во-первых, папа не должен знать, что временного управляющего не пришлют. От этого он еще сильней разболеется. Во-вторых, отель закрывать нельзя, иначе мы ничего не заработаем, а дела и так плохи, а если пойдут еще хуже, отель мы потеряем, и папе от этого лучше не станет. В-третьих, об этом никто не должен знать, только мы, иначе к нам все начнут цепляться – трудовая инспекция, соцзащита, школа. Давайте втроем со всем разберемся.

«Втроем» – это же надо! Ух как я разозлился! Но не ушел: мне нужно было знать, о чем они говорят. Я принялся надраивать барную стойку.

Либби сказала, что не понимает, как папе три года удавалось одному удерживать отель на плаву. А Брик фыркнула:

– Вот наивная, да ему и не удавалось. Потому-то он сейчас на последнем издыхании.

Не вру – она правда такое выдала.

Либби уставилась на нее с открытым ртом и разрыдалась.

– А я еще и в алгебре ни бум-бум! – возопила она, выбежала из-за стойки и бросилась в объятия Феликса.

Феликс так испугался, что не обнял ее, а наоборот – широко раскрыл руки. Как баклан на свае в жаркий день. Как Иисус на кресте. С каждой секундой я все больше злился на Брик. Я чуть не упомянул рукавички для мытья, но подумал: это надо приберечь на потом.

Пел единственная вела себя нормально. То есть как – нормально? Скорее, гениально. Она подошла к Феликсу, взяла его руки в свои и сомкнула их на спине Либби. Пел обожает помогать людям. И животным. И у нее это хорошо получается.

– Скажи что-нибудь красивое, Феликс, – посоветовала она.

Но Феликс промолчал. Она прижал свою щеку к щеке Либби, а Либби продолжала плакать. И все же видно было, что им обоим это приятно. Мы засмущались. Еще ни разу ни один из нас не плакал в чужих объятиях. Кроме маминых.

Пел сказала:

– Рассчитаемся, Феликс? – Она распечатала чек. – Тридцать шесть восемьдесят. Но ты лучше дай сотню. Тогда твои деньги быстрее закончатся, и ты сможешь уйти в море.

Феликс достал из внутреннего кармана бумажник. Для этого ему пришлось просунуть руку между грудями Либби. Он протянул Пел сорок евро.

Я убрал его тарелку и вытер стойку. И вдруг Брик завопила:

– Это же мой любимый свитер! А этот дебил им стойку начищает!

Оказывается, я держал в руках красный шерстяной свитер Брик. Я только что смахнул им со стойки немного риса и пару салатных листьев.

И тут Брик прокричала ужасное:

– Теперь я понимаю, почему мама хотела только девочек! Трех девочек – такое у нее было заветное желание!

– Брик! – закричала Либби.

– Ты был ошибкой, Кос! Как думаешь, почему они после тебя еще Пел родили?

Брик убежала. Мы смотрели ей вслед с открытыми ртами. Из которых ничего не выходило. Либби хотела было сказать что-то утешительное, по крайней мере, мне так показалось, но на сегодня я наслушался достаточно.

Я ушел к себе в комнату и вот рассказываю эту историю. Хотя нет, сначала я еще убрал посуду и засунул скатерти и салфетки в стирку. И свитер Брик заодно. Вообще-то я много чего могу, больше, чем они думают.

[На пленке слышен храп. Недолго, совсем чуть-чуть. Потом щелчок. Потом опять голос Коса.]

Брик врет. Я точно знаю. Я только что вспомнил, что мама мне однажды рассказала. Она тогда уже болела. Она сказала, что иногда играла сама с собой. Устраивала небольшой спектакль. Когда я должен был вот-вот прийти из школы, она притворялась, что уже давно меня не видела, с моего младенчества, потому что очень долго была в отъезде. Или я был в отъезде. Неважно. Она ждала меня, и ей было очень любопытно посмотреть, как я теперь выгляжу, каким стал. После стольких лет. Тут появлялся я, въезжал на дюну на велосипеде, и при виде меня у нее текли слезы. Сам я этого ни разу не видел, это она мне рассказала. Слезы были непритворные. Настоящие. И ее объятия тоже. Я заходил в дом и говорил: «Привет, мама!» – как ни в чем не бывало, как будто мы с ней виделись каждый день всю мою жизнь. Но она знала, что мы наконец встретились после долгого расставания, и когда она меня обнимала… Это я очень хорошо помню. На тебя будто наваливался целый автобус мам. Она говорила: «Кос, мой любимый мальчик, мой красавец сын, я так тобой горжусь!» Вот что она говорила: «любимый мальчик», «красавец». Так что Брик врет. [Опять щелчок.]