Читать книгу: «Слова Королей и Пророков»

Name: Слова Королей и Пророков
Author: Шона Лоулес
ISBN: 978-5-04-232372-0

Шона Лоулес

Шрифт:

Серия «New adult. Магические миры»

Гэльская Песнь 2

Shauna Lawless

The Words of Kings and Prophets

THE WORDS OF KINGS AND PROPHETS © Shauna Lawless, 2023

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

Перевод с английского Дмитрия Перегудова

Действующие лица

Потомки Туата Де Дананн

Томас – предводитель Потомков, верховный друид.

Фоула – целительница, мать Ифы.

Ифа – покойная дочь Томаса и Фоулы, рожденная без волшебного дара.

Роунат – ведьма, сестра Фоулы.

Броккан – сын Роунат и Эгиля из Дублина. Рожден без волшебного дара.

Колмон – верховный воитель, двоюродный брат Фоулы и Роунат.

Фиахра – верховный оружейник.

Гобнет – верховная ведьма.

Аффрика – верховная целительница.

Лег – верховная виночерпица.

Шэй – верховный арфист.

Гронне – покойная верховная пророчица, последняя в своем роде.

Кербал – воитель.

Ардал – воитель.

Тирнах – воитель.

Эхна – друид.

Аннеле – покойный друид, отец Томаса.

Бойне – ведьма, дочь Аффрики.

Эйлиш – ведьма, дочь Бойне.

Мэйв – виночерпица, дочь Кербала.

Кенн – оружейник, сын Фиахры.

Сорнит – покойная ведьма.

Ирмид – дочь Сорнит, рожденная без волшебного дара.

Шила – сестра Анлуна, рожденная без волшебного дара.

Анлун – брат Шилы, рожденный без волшебного дара.

Дублинское королевство

Амлаф Рыжий – покойный король Дублина; отец Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика; муж Гормлат.

Рагналл – покойный сын Амлафа, брат Харальда и Дугалла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика.

Эгиль – покойный незаконнорожденный сын Рагналла.

Дугалл – покойный сын Амлафа, брат Харальда и Рагналла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика.

Глуниарн – покойный сын Амлафа, также известный как Железное колено, единокровный брат Рагналла, Харальда, Дугалла, Гиты, Муире и Ситрика; единоутробный брат верховного короля Шехналла.

Мор – жена Глуниарна, уладская принцесса, мать Гиллы.

Гилла – сын Глуниарна и Мор.

Харальд – покойный сын Амлафа, брат Рагналла и Дугалла, единокровный брат Глуниарна, Гиты, Муире и Ситрика; муж Фригги; отец нескольких дочерей и сына по имени Лейф.

Фригга – жена Харальда, мать нескольких дочерей и сына по имени Лейф.

Лейф – сын Харальда и Фригги.

Гита – дочь Амлафа, единокровная сестра Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Муире и Ситрика.

Муире – дочь Амлафа, единокровная сестра Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Гиты и Ситрика.

Ситрик Шелкобородый – сын Амлафа, единственный сын Гормлат, единокровный брат Рагналла, Харальда, Дугалла, Глуниарна, Муире и Гиты.

Фальк – корабел и друг Глуниарна.

Арни – сын Фалька.

Фрейя – дочь Фалька.

Онгвен – покойная рабыня родом из Корнуолла.

Эдизия – дочь Ситрика и Онгвен.

Асфрид – жительница Дублина, дочь Сванхильды.

Сванхильда – жительница Дублина, мать Асфрид.

Ульф – состоятельный дублинский купец.

Улли – мать Ульфа.

Вальдемар – провидец Дублина.

Ивар из Уотерфорда – король Уотерфорда, друг Амлафа.

Манстерское королевство

Бриан Бору – вождь клана Долкайш, король Манстера и Леа Мога.

Гормлат – вдова Амлафа, жена Бриана, мать Ситрика, дочь Этлинн, единоутробная сестра Рауля, сестра Малморды; фоморка.

Мурха – сын короля Бриана.

Ойнфен – покойная жена Мурхи.

Тарлах – сын Мурхи и Ойнфен.

Тейг – сын короля Бриана.

Слойне – дочь короля Бриана.

Бейвин – дочь короля Бриана.

Кива – воспитательница Слойне и Бейвин.

Оха – племянник короля Бриана.

Туама – дядя Охи.

Отец Маркон – двоюродный брат короля Бриана.

Лонон – покойный друг Мурхи, сын Муирин, муж Сайв, брат Сорхи и Кейлах.

Муирин – мать Лонона, Сорхи и Кейлах.

Сайв – жена Лонона.

Сорха – дочь Муирин, сестра Лонона и Кейлах.

Кейлах – дочь Муирин, сестра Лонона и Сорхи.

Лукреция – освобожденная рабыня, мать Марии и Фелиции, вдова Доухи – покойного родича короля Бриана.

Мария – дочь Лукреции и Доухи.

Фелиция – дочь Лукреции и Доухи.

Подрик – житель Киллало, дальний родственник короля Бриана.

Кринок – жена Подрика.

Кассер – воин Манстера.

Оуан – воин Манстера.

Сестра Марта – монахиня.

Отец Дойре – священник из Килл-Ройша.

Дирмид – сородич Лонона.

Орла – дальняя родственница короля Бриана.

Нив – кузина Орлы.

Эйда – вождь клана О'Фидженти.

Лиадан – теща Мурхи.

Колгу – сын Лиадан, внук короля Эйды.

Ангас – жена вождя Оуанахт Хашил.

Муад – покойный король Манстера.

Имар из Лимерика – покойный король Лимерика, города викингов на территории Манстера.

Келлах – покойный король Манстера.

Митское королевство

Шехналл – король Мита и Леа Куинн; единоутробный брат Глуниарна.

Фланн – сын Шехналла.

Уладское королевство

Торна – дядя короля Улада.

Колум – покойный смертный.

Владения северных О'Нилов

Флаэртах – наследник клана Кенел Ноуан из рода О'Нилов.

Ленстерское королевство

Доннаха – покойный король Ленстера и вождь клана О'Дунхада, сын Доуналла Клоина.

Малморда – король Ленстера и вождь клана О'Фелан, сын Этлинн, единоутробный брат Рауля, брат Гормлат; фомор.

Этлинн – покойная королева Ленстера, вдова Мурхи мак Финна, мать Гормлат, Малморды и Рауля; фоморка.

Король Туахал – вождь клана О'Муиредег.

Конхобар – двоюродный брат короля Туахала.

Остров Оркни

Сигурд Толстый – ярл Оркни.

Гилли – родич Сигурда.

Леон – раб.

Скандинавские королевства

Олаф Трюггвасон – конунг Норвегии, ярл Вендланда, муж Гиты, друг Сигурда.

Свен Вилобородый – конунг Дании.

Олаф Шётконунг – конунг Швеции

Нортумбрия

Вальтеоф – элдормен (эрл) Нортумбрии.

Утред Смелый – сын Вальтеофа.

Этельвольд – племянник Вальтеофа, двоюродный брат Утреда Смелого.

Эдвард – воин Нортумбрии.

Христианское духовенство

Аббат Франциск – настоятель Шеркирена.

Брат Адоннон – монах.

Брат Бекан – монах.

Брат Скуихин – монах.

Животные

Шенна – ворон Томаса.

Торнех – конь Тарлаха.

Тинтрех – конь Мурхи.

Энна – кобыла Фоулы.

Пролог

Девятью годами ранее

ОСТРОВ ФЕННИТ, 991 год

Фоула

– Хочешь похлебки, Ифа?

Я зашла в покои дочери и обнаружила, что она дремлет, закутавшись в два толстых одеяла. Ее длинные седые волосы белой вуалью разметались по подушке.

Поставив миску с похлебкой на стол, я присела на самый край постели, чтобы не разбудить дочь. Должно быть, она сильно утомилась, раз проспала до полудня.

Увы. Кровать скрипнула под моим весом, и Ифа тут же с усилием распахнула веки.

– Доброе утро, любовь моя, – шепнула я. – Собрание наконец-то закончилось: разве это не чудесно?

Ифа застонала и дрожащими руками потянулась к лицу, чтобы смахнуть в сторону пряди волос.

– В чем дело, Ифа?

Я дотронулась до ее лба и почувствовала жар, пылающий под тонкой, словно бумага, кожей.

– Ифа! Почему ты не позвала меня, раз тебе нездоровится?

Я не верила своим глазам. Не успела дочь оправиться от одной лихорадки, как ее тут же принялась мучить другая. Пока ее тонкие костлявые пальцы убирали с лица последние пряди волос, одеяла соскользнули с ее плеч. Кожа да кости – Ифа являла собой еще более удручающее зрелище, чем во время моего последнего визита перед началом собрания.

– Ты хоть что-нибудь ела, пока меня не было?

Я схватила ее за руку, прикрыла глаза и призвала на помощь свой дар, но прежде, чем я успела ее исцелить, Ифа застонала вновь. Я отдернула руку в страхе, что причинила ей боль.

– Кто ты такая? – спросила она, изумленно вытаращив на меня глаза. – Я тебя не знаю. Оставь меня в покое.

– Ифа, это же я – твоя мама.

– Убирайся! Я тебя знать не знаю! – Тонкие пальцы вцепились в меховое одеяло, и она прижала его к себе, словно прочную броню. Острым мечом в ее воображении выступала я сама.

– Ифа, это я. Твоя мама. Фоула.

Мои слова не возымели воздействия: Ифа все так же беспомощно дрожала под одеялом. В последнее время подобное происходило все чаще и чаще. Этой весной память впервые начала ускользать от нее. Сначала мысли дочери мутнели лишь отчасти и ненадолго, но за последние три месяца ей стало намного хуже. Ифа уже не могла вспомнить целые годы собственной жизни. Впрочем, до сей поры она ни разу не забывала меня.

– Ифа, прошу тебя, – взмолилась я дрожащим голосом. – Постарайся вспомнить.

Я отступила от кровати и вместо того, чтобы дальше увещевать дочь, начала напевать знакомый мотив. Я нередко исполняла для Ифы эту песню: и когда она была совсем маленькой, и когда мы вместе пекли хлеб и резали овощи на кухне.

– Любовь моя, – едва слышно запела я, – мы над озером проплыли. Любовь моя, мы промчались вдоль реки. Куда-то вдаль, любовь моя, где умирают тисы…

Ифа не сводила с меня взгляда, вцепившись ногтями в край одеяла. Внезапно охвативший ее страх исчез, как по волшебству, и она разжала пальцы.

– Мама?

– Да, это я.

Она нервно улыбнулась мне и огляделась по сторонам, словно пытаясь понять, где очутилась. Увидев серое платье, сложенное на спинке стула, она нахмурилась:

– Уже пора на работу?

– Нет, сегодня тебе можно не работать.

– У меня день отдыха, да?

– Да, любовь моя. Хочешь похлебки?

Взяв миску со стола, я поставила ее себе на колено. Ифа еще прошлой зимой перестала работать на кухне, но я решила ей об этом не напоминать. Она просто немного запуталась. Я знала, что скоро она обязательно успокоится и снова станет самой собой. Нужно было просто немножко потерпеть.

Дочь взглянула на содержимое миски и покачала головой.

– Всего глоточек, – вкрадчиво предложила я, поднося полную ложку к ее рту.

– Нет. Сама ешь. – Ифа уставилась на кусочки говядины, моркови, капусты и лука, которые плавали в бульоне. – Это же твоя любимая еда, разве не так?

– Так, – улыбнулась я.

– Папа мне еще вчера вечером сказал, что сегодня она будет у нас на ужин.

– Слишком у тебя умный папа.

Ифа кивнула, хотя в ее глазах по-прежнему стояла пелена. Значит, она все еще путалась в воспоминаниях: Томас уже давно не заходил к ней в покои. Ему было слишком тяжело смотреть на Ифу в таком виде и слышать ее голос, но я не хотела ей об этом напоминать. Она и так выглядела слишком хрупкой. Достаточно было и того, что она перестала прижиматься к стене от страха.

– Можешь попросить папу больше не приходить ко мне? Мне не нравится лекарство, которое он для меня варит.

– Конечно, любовь моя.

Вот-вот. Ифа должна была прийти в себя с вот-вот. Должно быть, сейчас она вспоминала, как отец в детстве давал ей теплое молоко, когда у нее крутило в животе. Я была только рада, что она в кои-то веки ухватилась за приятное воспоминание.

Поставив миску с похлебкой обратно на стол, я подошла поближе, чтобы поправить подушки дочери. Мои пальцы коснулись влажной от пота ткани. Сколько же она провела в постели? Неужели все время, что я была на собрании?

– Расскажи, как прошло голосование, – попросила дочь. – Кто победил: Аффрика или Лег?

Я с облегчением выдохнула: наконец-то она вспомнила что-то из недавних событий. Наклонившись к Ифе, я обвила ее руками и крепко прижала к себе. Впрочем, мое облегчение сменилось тревогой, как только я почувствовала жар ее тела. Усевшись на кровать, я вновь взяла ее ладони в свои руки и приготовилась использовать дар.

– Мама, пожалуйста. Не надо. – Ифа отстранилась. Ее подбородок дрожал. – Не надо меня исцелять.

– Что? Почему же не надо?

– Мне… мне не нравится… Мне страшно. – Она зашлась таким жутким кашлем, что вздрогнуло сердце. – Я помню, как была маленькой девочкой, и помню наш разговор перед началом собрания, а все остальные воспоминания куда-то исчезли. Я их больше нигде не вижу. Не могу вспомнить, как стала такой старой.

– Да, но я же с тобой. Не забывай об этом. Со мной ты в безопасности. Я тебя люблю.

Многие пожилые смертные страдали от потери памяти – исцелить эту болезнь разума мне было не под силу. Я понимала, как Ифу все это пугает. Наблюдать за ней в таком состоянии было невыносимо. Ей уже исполнилось восемьдесят три, а некоторые смертные доживали и до более преклонного возраста, пусть даже они становились забывчивыми и рассеянными. Впереди ее ждали еще долгие месяцы, если не целые годы.

Ифа вздохнула.

– Я чуть не умерла, когда меня охватил жар в прошлый раз, – прошелестела она. – Я знала, что стою на пороге.

– Нет, любовь моя. Тебе было вовсе не так плохо. Уверена, что ты бы и сама обязательно поправилась, но мне так не нравится видеть, как ты страдаешь. Зачем же позволять тебе мучиться от боли, если мой дар может ее унять?

– Я не мучилась. Я… куда-то плыла. Вокруг было так красиво. Я оказалась посреди поля, где росло девять могучих деревьев. Ко мне брел какой-то мужчина, похожий на тебя. – Ее руки задрожали. – Отец ошибается. Да, я смертная, но мне кажется, что я смогу попасть в иномирье, когда умру. Так мне сказал тот мужчина… Дедушка. Да, там я встретила дедушку. – Ифа сжала мою ладонь. – В этот раз ты должна позволить мне остаться в том мире. Ты должна меня отпустить.

Я отвернулась и протерла глаза пальцами. Зачем она все это мне говорила?

– Пообещай мне кое-что, когда меня не станет.

– Давай лучше поговорим про…

– Не позволяй отцу держать тебя здесь взаперти, как он держит меня.

На этот раз мне не удалось сдержать слезы, и я всхлипнула, закрыв лицо руками.

– Прости меня, Ифа. Прошу тебя. Я пыталась тебя отсюда вызволить, но не справилась и подвела тебя. Твой папа… Понимаешь, он ведь тебя любит. Расставаться с тобой для него невыносимо. Ему так трудно видеть тебя…

– Такой? – Ифа уставилась на иссохшую морщинистую кожу своих ладоней. – Давай не будем про папу. Я просто хочу, чтобы ты помнила: я ни в чем тебя не виню. – Какое-то время она молчала. – Впрочем, скоро все изменится, и, когда меня не станет, ты должна снова научиться жить своей жизнью. Пообещай мне. Любовь… Она действительно существует. Ты должна ее обрести.

Я кивнула, позволяя дочери обвить руками мою шею.

– Я люблю тебя, мама.

– И я тебя люблю.

Накрыв ее ладонь правой рукой, левой я дотронулась до ее щеки. Даже не прибегая к помощи дара исцеления, я почувствовала, как медленно стучало ее сердце и как хрипели ее легкие, в которых плескалась жидкость. Если бы она только позволила помочь…

– Нет, мама. – Ифа мягко оттолкнула меня, словно прочтя мои мысли. – Только не в этот раз. – Натужно улыбнувшись, она вновь закуталась в одеяла. – Останься со мной, пока я не усну, и расскажи мне что-нибудь. Какую-нибудь легенду или сказание, которые вы с Роунат слышали от дедушки.

Я дрожала всем телом, но при этом не могла и пошевелиться.

– Пожалуйста, мама, – сказала дочь, прикрыв веки. – Я так хочу послушать твой голос.

Подсев еще ближе, я убрала прядь волос ей за ухо. Когда Ифа опустила голову на подушку, ее морщинистые щеки расслабились, но кожа на ее подбородке продолжала дрожать от напряжения с каждым вздохом.

– Какое сказание?

– О Второй битве при Маг Туиред.

Я прилегла на кровать рядом с дочерью и увидела капельки пота, проступившие на ее лбу.

– Ифа, ты действительно этого хочешь? – Я смахнула слезы, которые стекали по моим щекам. – Прошу тебя, позволь мне помочь. Ты же сразу почувствуешь себя лучше, если я…

– Нет, мама. – Несмотря на кроткий голос дочери, в ее словах слышалась твердость. – Это мой выбор. Мое время истекло. – Она взяла меня за руку, которой я гладила ее по волосам, и положила ее мне на бедро. – Расскажи мне про Вторую битву.

У меня уже не осталось сил с ней спорить. Сдерживая слезы, я поведала Ифе о сражении Луга и Балора – повелителя фоморов, в одном глазу которого горел волшебный огонь. Я поведала ей о том, как наши предки освободили смертных от фоморского гнета, и о том, как Луг низверг короля Балора метким броском копья. Поначалу на губах Ифы играла знакомая улыбка, но совсем скоро она погрузилась в глубокий сон. Вечный сон.

Часть первая

ОСТРОВ ФЕННИТ,

февраль 1000 г.

Колмон

Древние легенды гласили, что на восходе первые лучи солнца пронзают злобных ночных демонов.

Глядя на небо за окном, я понимал, почему люди некогда верили в подобные истории. Считаные мгновения назад я наблюдал непроглядную пустоту. Ныне же над горизонтом поднималась янтарно-охряная рябь, что освещала и сушу, и море.

От местных видов невозможно было оторвать взгляд: начиная с золотого песчаного перешейка, соединяющего остров Феннит с Ирландией, до полуострова и мелких осколков суши на западе, которые клинками пронзали морские волны. Даже дикие цветы, цепляющиеся тонкими корнями за поверхность обрыва, несмотря на утренний ветер, очаровывали меня красотой своих истерзанных лепестков.

И все же, какой бы чудесной ни была эта картина, мои собственные злобные демоны с восходом солнца, напротив, пробуждались ото сна.

Я нехотя оторвал взгляд от окна. В нашей крепости у любого разбегались глаза при виде многочисленных волшебных сокровищ Туата Де Дананн. Каменный потолок украшали шитые золотом ковры, над которыми некогда потрудились друиды. На стенах висели стальные мечи и копья, выкованные великолепными оружейниками: их украшали самоцветы и серебряная филигрань. Главный стол ломился от блюд со спелыми фруктами и овощами, которые выращивали целители.

Не обращая внимания на золото, серебро и драгоценные камни, я направился прямиком к еде. На серебряных блюдах лежали куски жареной свинины, баранины и оленины, а золотые миски полнились похлебками и кашей, диким медом, ягодами, яблоками и овощами с маслом. Такому пиршеству позавидовал бы любой ирландский король.

В дальнем конце стола я приметил корзину с буханками хлеба. Я попробовал одну из них на вкус: неплохо выпечено, пусть хлеб и слегка передержали в печи. Его явно приготовил один из детей, лишенных дара. Некогда выпечкой хлеба заведовала Ифа, дочь Фоулы. В те дни мне не попадалось ни одной подгорелой корочки.

– Доброе утро, друг мой.

Подняв голову, я встретился взглядом с Фиахрой, который уже сжимал в руке кубок с вином.

Заметив, что я смотрю на кубок, он собрался было поставить его на стол и притвориться, будто это не его вино или же что он вовсе не пьет, а помогает наводить порядок. Впрочем, в конце концов он решил не разыгрывать комедию. Кто же еще мог понять оружейника, если не воитель?

– Томаса ждешь? – заметил Фиахра и хлебнул вина. Я кивнул. – Он едва ли будет тебе рад.

– Отчего же?

– Он никому не рад. С тех самых пор, как прикончил Рауля Нормандского.

Слышать эту ложь было ничуть не более приятно, чем в самый первый раз, девятнадцать лет назад. Тогда нас встречали в крепости как истинных героев. Той ночью во время пиршества арфисты пели о том, что Потомки расправились с последним из фоморов и больше ни одному из потомков Де Дананн не суждено было сгинуть в их пламени. Некогда мы и мечтать не могли о подобном свершении.

Тогда я тоже пил вино и поднимал кубок во время тостов, ведь последний фомор действительно был повержен – но убили его вовсе не мы. Эта скотина захлебнулась в собственной рвоте, наглотавшись смертельного яда. Рауль оказался трусом, как и большинство фоморов. Об их малодушии знали все. Впрочем, Томас пожелал, чтобы гибель последнего из них положила начало легенде. Славная победа потомков Туата Де Дананн. Величайший враг нашего рода, поверженный нашими же клинками.

Я заставил Томаса рассказать всем, будто это он нанес Раулю смертельный удар. Эту ложь изобрел он сам, и воителю вроде меня не пристало приписывать себе подобные заслуги.

Фиахра отпил еще немного вина и нахмурился, из-за чего морщины вокруг его губ вмиг сделались глубже.

– Может, он просто не знает, чем себя занять после того, как цель всей его жизни выполнена и на свете больше не осталось ни единого фомора? Ты об этом не думал? – Я промолчал, но Фиахра не унимался: – Иногда мне кажется, что Томасу стоило бы родиться воителем, а нам с тобой – друидами.

– Отчего ты так считаешь?

Его слова меня действительно удивили. Томас редко брал в руки оружие. Его воротило при виде крови.

Казалось, Фиахра прочел мои мысли:

– Война – это не только поле брани. Скучать можно и по многим другим вещам: по предвкушению битвы, по собраниям Совета, по размышлениям о стратегии. По всей этой… драме. – Фиахра вздохнул, неуклюже плеснув на пол немного вина. – А теперь взгляни на нас. Мы-то всеми этими войнами сыты по горло. Воитель и оружейник, которых все увиденное и пережитое уничтожило изнутри. А вот Томас… Уж ему-то все это не навредило, а как только мы покончили с фоморами, ему стало больше не с кем сражаться. Вот потому-то он сейчас с нами и ссорится. Вот потому-то он смертных и ненавидит.

Взяв со стола яблоко, Фиахра принялся вертеть его в ладони. У него была ужасная привычка сначала говорить, а уже потом – думать, да и вино делало его безрассуднее обычного. Его всегда раздражало то, сколько власти друиды сосредоточили в своих руках по сравнению с остальными хранителями даров, а в последнее время он все чаще направлял свой гнев лично на Томаса. Когда Фиахра брал молот и ковал клинки да стрелы, его мысли были заняты только работой. Сейчас же его голова пустовала, как и его кузня.

Совсем недавно я бы бросился защищать Томаса от любой хулы, но после смерти Рауля делать это стало куда сложнее. Впрочем, здесь я никак не мог согласиться с Фиахрой. Да, решение Совета, что мы должны жить порознь со смертными, далось нам непросто, но поступить иначе было нельзя. Теперь Потомки больше не погибали в их войнах. Нет. Пороком Томаса была отнюдь не ненависть.

– Шел бы ты в постель, Фиахра, – произнес я, устало вздохнув. – А то скажешь что-нибудь, о чем потом пожалеешь.

– А с чего бы мне о чем-то жалеть? Мое мнение значит не меньше твоего. Так отчего же… отчего же мне не говорить то, что я думаю?

– Потому что ты не готов подкрепить слова делом.

Фиахра уставился на меня, часто моргая. Поначалу он напоминал ребенка, которому устроили выволочку, но вскоре его губы расплылись в насмешливой ухмылке.

– Нет уж. Дело – это твоя работа… Впрочем, о чем это я?.. Томас ведь твой приятель. Ты-то на него смотришь совсем другими глазами.

Отвернувшись, я вновь перевел взгляд на блюдо с булками. У меня не было ни малейшего желания общаться с пьяным Фиахрой. После долгого молчания оружейник заковылял восвояси, изо всех сил пытаясь скрыть неустойчивость своей походки.

Сам того не замечая, я обнажил меч и начал обрабатывать клинок точильным камнем. Избавиться от старых привычек было непросто. Тяжелый стальной меч блестел в моих руках, словно его выковали всего лишь днем ранее. Некогда его смастерил дед Фиахры для моего собственного деда. Он не нуждался в заточке, как и любое другое оружие Потомков. И тем не менее клинок требовал моего внимания. Словно растущая в поле пшеница, меч жаждал заботы, добрых слов, песен и любви. Дать ему испить крови я больше не мог, поэтому пришлось довольствоваться малым: порадовать клинок возможностью столкнуться с чем-то твердым и неуступчивым.

– Он тебя ждет.

Заходя в зал, Гобнет помахала мне рукой. Ее щеки светились румянцем, а губы сами собой расплылись в ироничной ухмылке. Как и всегда, она выглядела безупречно: длинное шелковое платье сидело на ней словно вторая кожа, светлые волосы струились по плечам, а чарующие бледно-зеленые глаза обрамляли длинные ресницы. У нее за спиной послышались шаги, и вслед за ведьмой в зал вошли Шэй и Лег – верховный арфист и верховная виночерпица. Лицо Шэя искажала тревога, и он всю дорогу смотрел себе под ноги, не обращая на меня никакого внимания. Лег вежливо улыбнулась мне, но и она предпочла не заводить со мной разговора, а вместо этого сразу направилась в один из коридоров, ссутулив плечи.

Где же была верховная целительница Аффрика? «Что-то случилось», – решил я. И явно что-то скверное. Я тотчас же подумал о Фоуле. Неужели что-то произошло с ней? Нет, это вряд ли. Пусть Гобнет и была той еще прелестницей, она искренне дорожила дружбой с моей двоюродной сестрой. Она бы так не улыбалась, если бы Фоула действительно попала в беду.

Вложив меч в ножны, я вышел из зала через заднюю дверь и направился к башне Томаса. Ветер бросал мне в лицо соленые морские брызги и норовил сорвать плащ. Золотой утренний свет уже выцвел и обратился в серую дымку. С запада надвигалась очередная буря.

Со мной поравнялась Гобнет, уже успевшая завернуться в меховую накидку.

– В чем дело? – спросил я.

– Томас попросил меня поприсутствовать на вашей встрече.

– А ты теперь, значит, не только верховная ведьма, но еще и верховный писарь?

– Нет, конечно. Я всего лишь исполняю его просьбу.

Я остановился и сурово взглянул ей в глаза:

– Если Томас желает со мной поговорить, пусть приходит ко мне в покои. Один.

И я зашагал прочь прежде, чем Гобнет успела открыть рот. Да, Фиахра заходил в своих обвинениях слишком далеко, но я прекрасно понимал, отчего Томас нравился ему все меньше и меньше. Пусть он и верховодил Советом хранителей, день ото дня он вел себя все заносчивее и заносчивее. Главе Совета и хранителю одного из даров подобало общаться с глазу на глаз, вдали от любопытных ушей. Обычно я не лез в политику и позволял Томасу делать все, что он хотел. Я бы запросто мог позволить Гобнет отправиться со мной на верх башни и остаться до конца нашей встречи. В конце концов, я же не собирался говорить ему ничего, что могло породить ненужные слухи.

«Фоула в опасности, Колмон. Ей угрожаешь ты сам и наши сородичи».

– Колмон. – Из узкого окошка башни послышался голос Томаса. – Поднимись ко мне, друг мой. Нам нужно поговорить.

Усилием воли выбросив из головы слова Роунат, я кивнул в сторону Гобнет.

– Наедине, если пожелаешь, – ответил Томас.

Гобнет медленно опустила голову с бесстрастным видом:

– Мы с тобой поговорим позже, Колмон. Расскажешь мне, что ты повидал во время странствий по Миту. Очень уж хочется послушать.

Я подождал, пока она вернется в крепость, и лишь затем зашагал в сторону башни. Воспользовавшись даром воителя, я взобрался вверх по длинной лестнице за считаные мгновения и опустился в кресло, стоявшее перед письменным столом Томаса.

Когда я стянул плащ, он рассмеялся:

– Я настолько привык ждать, пока мои гости совладают с этой лестницей, что ты почти застал меня врасплох.

Я вежливо улыбнулся в ответ. Дар воителя наделял меня нечеловеческими силой и скоростью, и Томас прекрасно знал, как быстро я могу справиться с подобным препятствием. Этой репликой он явно пытался начать непринужденную беседу, а мне полагалось рассмеяться и пошутить про то, что он впустую тратит жизнь среди всех этих книг, или же обратить внимание на гору пыльных свитков у него над головой. Несколькими годами ранее я бы именно так и поступил, но в последнее время мы с Томасом все больше и больше начинали напоминать своих отцов.

– В чем же дело, Томас? Для чего ты меня вызвал?

Он неспешно опустился в кресло и наклонился вперед, крепко сцепив пальцы.

– Ты, должно быть, помнишь, что я отправил Эйлиш наблюдать за королем Коннахта из женского монастыря близ Киллаконена. Она сама попросила послать ее туда.

Втайне радуясь, что он не сообщил никаких дурных вестей о Фоуле, я обдумал услышанное. Я хорошо помнил о просьбе Эйлиш. Ей опостылела жизнь в крепости, и она пожелала хотя бы на время покинуть остров Феннит. Когда она в прошлый раз наблюдала за смертными по поручению Совета сто лет назад, монашеская жизнь быстро ей наскучила, но, поскольку в наши дни у Потомков, желавших отправиться в мир смертных, не было иного выбора, она сочла, что сумеет справиться с этим бременем. Я не винил Эйлиш: не она одна желала вновь побывать в Ирландии. Потомки часто вполголоса обсуждали подобные желания длинными зимними ночами, когда золотисто-бурый эль и медовый хлеб напоминали нам о недавнем прошлом.

– Она разузнала что-то важное? До меня доходили слухи о том, что на севере Коннахта недовольны мирным соглашением между королем Брианом Бору и владыкой Мита Шехналлом.

Томас покачал головой:

– Нет. Она давала королю Коннахта советы. Указывала ему, как поступить. Говорят, они даже делят ложе. Иными словами, она нарушила Новое соглашение. Я собираюсь лично вызвать ее обратно в крепость. Следующей весной на очередном собрании мы будем ее судить.

Теперь я понимал, почему не увидел в зале Аффрику и почему Шэй выглядел таким встревоженным. Аффрика приходилась Эйлиш бабушкой и пользовалась огромным уважением среди Потомков, даже несмотря на свой суровый и надменный характер. Я знал, что подобное известие едва ли обрадует всех остальных. В Новом соглашении было четко обозначено, что любого Потомка, посмевшего вмешаться в жизни смертных, ждала либо смерть, либо утрата дара.

– Ты слишком торопишься, Томас. – Заслышав мой быстрый ответ, он прищурился: обычно у меня уходило куда больше времени на размышления. – Пока речь идет лишь о слухах, а Аффрику и Эйлиш едва ли можно обвинить в легкомыслии. Эйлиш будет отрицать все твои обвинения. – Какое-то время я молча изучал старого друга. Он побледнел и исхудал, хотя глаза его горели все так же ярко. – Ты рассуждаешь об убийстве одного из наших сородичей, словно ее вина – уже решенный вопрос, а ведь дело обстоит совсем иначе. – Я цокнул языком. – Ты столько времени просидел взаперти в этой башне, что в твоих словах нынче не меньше безрассудства, чем в пьяных речах Фиахры.

– Согласен, что добиться от нее признания вины будет непросто, – молвил Томас, не обращая никакого внимания на мой укол. – И тем не менее я его получу.

– Каким же образом?

– Когда она во всеуслышание начнет настаивать на своей невиновности во время суда, я предложу ей выпить зелье истины.

– И она откажется. Заставлять Потомка принимать напиток, сваренный друидом, запрещено.

– Ты абсолютно прав, но подумай, как ее ответ воспримут остальные Потомки. Отказаться выпить зелье – все равно что сознаться во лжи.

– И все же это не признание.

– А это уже не важно. Аффрика лишится права голоса, поскольку судить будут ее близкую родственницу, и принимать решение предстоит остальным хранителям даров. Если четверо из нас сочтут ее виновной, мы обязаны будем наказать ее по всей строгости закона. А это означает смерть или отказ от дара и превращение в смертную. Ей предстоит самой…

– Я не стану этого делать.

Томас пристально поглядел на меня:

– Что именно? Не признаешь ее виновной, даже если это так, или не приведешь приговор в исполнение? Разве убивать предателей и врагов – не обязанность воителя?

– Я не стану делать ни того ни другого. – Я не сводил взгляда с его лица и потому увидел, как черты его исказило глубокое удивление. – Все это зашло слишком далеко. Мы приняли этот закон затем, чтобы предотвратить гибель наших сородичей. Тогда я поддержал тебя, потому что множество Потомков сложило головы на полях брани по всей Ирландии, защищая жизни своих возлюбленных смертных. Но какой же прок держать нас взаперти в этой крепости, если мы начнем убивать друг друга?

Томас задумался, поглаживая губы пальцами.

– В этом есть доля истины. Я часто вспоминаю твои слова и гадаю… не пора ли нам покинуть мир смертных окончательно? Как знать, вдруг Потомки не способны совладать с искушением, даже если просто наблюдают за ними из монастырей? Мы по-прежнему слишком вовлечены в их конфликты.

Я обдумал его слова, которые на первый взгляд казались разумными. Зачем нам подвергать себя ненужной опасности? Мы уже обсуждали это прежде, но другие хранители даров твердо настаивали на своем. Наши предки отправились в иномирье и оставили нас присматривать за смертными друзьями. Когда смертные сражались друг с другом, наши целители спешили на поля сражений и помогали раненым женщинам и детям. Когда скверна губила урожай, друиды и виночерпии помогали земле исцелиться и спасали смертных от голода. Новое соглашение стало первым шагом назад в наших взаимоотношениях. Нам более не дозволялось заводить связи со смертными, помогать им советом и сражаться с ними бок о бок, но мы по-прежнему чувствовали ответственность за их судьбы. Их жизни и благополучие зависели от нас. Если мы окончательно покинем их, то предадим все наши убеждения.

Я со вздохом провел пальцами по заплетенным в косы волосам, а затем моя правая рука скользнула вниз по бедру. Мне не составило труда нащупать старую рану, оставленную вражеским копьем. Шрам продолжал болеть даже много лет спустя.

– Отчего же ты передумал, Томас?

– Я желаю смерти собственным сородичам не больше тебя. И тем не менее, если Эйлиш признают виновной, ее ждет либо казнь, либо отказ от дара. Я размышляю над причинами ее проступка, и, когда я вспоминаю об изгнании Роунат, ответ напрашивается сам собой. Мы обязаны полностью отстраниться от смертных. Кажется, иного выбора у нас не осталось. – Томас отпил воды из кружки. – Я вспоминаю и о Фоуле, которая по-прежнему живет при дворе Бриана Бору. Мы с тобой знаем, сколь порочны сердца смертных, а вот Фоула об этом и не подозревает. Она должна вернуться домой и жить здесь, среди нас. Вдали от опасности.

Когда Томас неожиданно сменил тему, мое сердце заколотилось быстрее. Все это время я изо всех сил старался позабыть о том, что сказала мне Роунат. Сколько я ее помнил, она всегда была… немного не в своем уме, но разве я мог отрицать, что ветер принес мне ее послание и призвал меня к ней? А значит, нельзя было забывать и о предупреждении, которое встревожило меня до глубины души.

«Фоула в опасности, Колмон… Ей угрожаешь ты сам и наши сородичи. Тебе суждено либо навредить ей, либо спасти ее. Я точно не знаю».

Роунат утверждала, что благополучию ее сестры угрожали не смертные манстерцы, а сами Потомки.

Я набрал воздуха в грудь. Слова никогда не давались мне легко. Я был оружием – человеком, который исполнял чужие приказы. Это Томас вел переговоры, умасливал, плел интриги и искусные речи. Смогу ли я убедить его поступить так, как желал я?

– Сначала нужно, чтобы твое решение о нашем уходе одобрили на собрании, – произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал бесстрастно. – Ты и сам знаешь, что перемены Потомкам не по душе. Тебе следует быть осторожнее: сначала ты собрался воссоединить наши сокровища, а теперь – еще и это. Ты становишься тем еще смутьяном. Если ты настроишь против себя достаточно Потомков, они вполне могут потребовать, чтобы твое место занял другой друид.

Томас задумчиво постучал пальцами по губам. Судя по тому, как он нахмурился, мои слова действительно его встревожили. Отец Томаса, Аннеле, тоже был верховным друидом и главой нашего Совета. Сколько я помнил, во главе совета всегда стоял верховный друид, и все известные мне летописи говорили о том же. Таким образом, Томасу с самого рождения было суждено однажды занять место Аннеле. Он внимательно изучал поступки отца и чуть ли не боготворил его, но на первых же выборах после смерти Аннеле победа далась ему с огромным трудом. Томасу недоставало отцовской сдержанности, и он не пользовался таким же влиянием и популярностью. Вполне вероятно, что, если бы Аннеле на смертном одре не умолял близких друзей отдать голос за сына, сейчас во главе Совета вполне мог бы стоять кто-то иной.

– Все пройдет иначе, если я смогу на тебя положиться. Если на следующем собрании ты публично поддержишь мое решение вернуть сокровища в крепость и прекратить участие в жизни смертных, я не сомневаюсь, что получу большинство голосов. Гобнет проголосует за меня. Убедить Лег несложно. Пожалуй, если ты заявишь о своей поддержке прямо сегодня, она наверняка с тобой согласится.

Слова Томаса извивались, подобно змеям, и я видел каждую гибельную петлю, возникавшую у меня на пути. Он поделился со мной своими доводами и желал услышать ответ, не сводя с меня выжидающего взгляда ярких глаз.

– Сокровища… Что ж, может быть. Я все еще не уверен, что это необходимо. Но навсегда покинуть смертных? Сейчас для этого не время. Я своими глазами видел, как отчаянно дублинцы сражались с воинами Манстера. Нутром чую, впереди Ирландию ждет немало других битв. Сейчас не время укрываться за стенами крепости. Вскоре нам придется отправлять к смертным целителей. Надвигается кровопролитная война.

– Чепуха, – поспешно отмахнулся Томас. – Смертные постоянно друг с другом воюют. Мы никогда от них не уйдем, если будем вечно дожидаться мира.

– Это не так. Да, смертные всегда воюют, но до сих пор речь шла о мелких распрях – стычках между двумя кланами, которые в конце концов заканчиваются перемирием. С тех пор как на этих берегах высадились викинги, все стало гораздо хуже. Теперь ирландские короли нападают друг на друга по малейшему поводу. Нет, Томас… Сейчас все иначе. Грядет великая война. Я чую ее приближение.

Я опустил взгляд на свои сандалии. Потрепанная кожа выцвела до бурого цвета грязи, а лямки на лодыжках почти истерлись. Остальная моя одежда выглядела не лучше. Меховую подкладку штанов давно пора было заменить, а у шерстяной туники и льняной рубахи, которую я носил под ней, уже расходились швы. Испытание временем выдержал лишь мой доспех из бычьей кожи.

В конце концов Томас вздохнул:

– Я хочу послать тебя в Дублин.

Я приподнял бровь.

– Ты проследишь за восстановлением монастыря на островке возле порта, – пояснил он. – Король Ситрик также возводит новую церковь в стенах города. Раз уж ты не желаешь покидать смертных, нам придется и дальше за ними следить, а эти строительные работы дают нам превосходную возможность поселиться прямо у них в городе. Если ты действительно прав и надвигается большая война, нам нужны глаза и уши.

– Но почему именно мои?

– Ты сам знаешь почему.

Когда я промолчал, Томас взял меня за руку.

– Совсем ненадолго – пока я не сумею убедить кого-нибудь другого тебя заменить. Викинги по-прежнему печально известны своей привычкой предавать огню священников и монахов, поэтому отправить к ним воителя – наилучший выбор. Только вы способны дать викингам отпор и опередить пламя, но воителей, друг мой, ныне раз-два и обчелся. Придется мне послать тебя.

Да, нас осталось совсем мало. Не считая меня, лишь три Потомка обладали даром воителя: Кербал, Ардал и Тирнах. Кербал уже старел, и его дар угасал, а молодой, опрометчивый и неопытный Тирнах еще никогда не бывал за пределами крепости.

– Хорошо, – ответил я, решив не ссориться с Томасом. – Значит, мне снова доведется пожить со смертными, как в старые добрые времена.

Томас задумчиво поджал губы, уже не обращая внимания на мои слова, а затем сдержанно улыбнулся.

– Когда я отправлюсь в Коннахт за Эйлиш, на обратном пути я собираюсь заглянуть в Киллало. Жду не дождусь новой встречи с Фоулой.

Вот почему я никак не мог воспринять слова Роунат всерьез. Томас не просто любил Фоулу, а обожал ее. После смерти Ифы между ними не все было гладко, но глубоко внутри я ни на миг не сомневался, что однажды они помирятся.

– Удивляюсь, что ты до сих пор с ней не повидался. Я помню, как ты переживал после известий о битве при Гленмаме.

– Фоула не вернулась в Киллало с войском короля Бриана. Вместо этого она решила навестить семью смертного мужчины.

В его голосе отчетливо слышалось глубокое неодобрение.

– Какого еще мужчины?

– Если верить простому люду, его звали Лонон. Говорят, он спас ее во время битвы, а потом пал от руки викинга.

– Достойный поступок достойного мужа.

Томас кивнул. Когда он вновь заговорил, из его речи исчезла прежняя неприязнь.

– Да. Я рад, что в тот день он оказался рядом.

– Что ж, друг мой, нам пора прощаться. Скоро мы увидимся вновь.

– До встречи, – ответил Томас, пожимая мою руку. – Когда придет час, я призову тебя обратно в крепость. А пока постарайся помочь монахам закончить строительство и не позволяй викингам перебить их всех.

– Я сделаю все, что в моих силах. Впрочем, речь о Дублине, поэтому не могу ничего обещать наверняка.

Мы с Томасом дружно рассмеялись. Почти как в старые добрые времена.

Когда я вернулся к себе в покои, Фиахра валялся в изножье моей кровати. В руке он сжимал кубок с вином и, судя по встрепанному виду, успел не раз наполнить и осушить его за время моей беседы с Томасом.

– Когда я посоветовал тебе отправляться в постель, я не свою имел в виду.

Фиахра даже не пошевелился – лишь понуро поглядел на опустевший кубок, а затем потряс его. Он тут же до краев наполнился виски – крепким отваром, который не так давно изобрели смертные.

– Томас рассказал тебе об Эйлиш?

– Да.

– Тогда тебе пора решать, Колмон.

Фиахра поднял руку и попытался устроиться поудобнее на моей кровати, но потерял равновесие и скатился на пол, беспомощно прижимаясь спиной к стене. Каким-то образом ему удалось не пролить ни капли виски.

– Что мне пора решать?

– На чьей ты стороне. Новое соглашение приняли уже шестьдесят лет назад, и сейчас мы пожинаем его плоды. Нас становится все меньше, а наши души… погибают, пока мы торчим взаперти. – Он стукнул себя кулаком по груди. – Я здесь больше оставаться не могу, Колмон. Знал бы ты, как я ненавижу эту гребаную крепость.

– Хочешь, чтобы было как раньше? Служить О'Нилам и ковать для них мечи, которыми они потом будут потрошить смертных из Мита? – Я облизнул губы. – Мой отец сражался бок о бок с воинами Мита. В одной из битв он пал, и в животе его я нашел один из твоих клинков.

– Твоего отца убил не я.

– Я и не говорил, что ты. – Подскочив к Фиахре в мгновение ока, я схватил его за горло. – Будь это так, ты бы давно был мертв. А вот клинок был твоим. Ты выковал этот клинок для своих смертных приятелей, и в результате погиб мой отец. И твой отец. И все воители, которых мы знали. В этих бесконечных войнах полегло немало Потомков. Посмотри по сторонам! Среди нас осталось всего четыре воителя и два оружейника. Вот почему Томас наслаждается подобной властью. В его распоряжении – сорок друидов, а у Гобнет – сорок ведьм. Пятьдесят целителей, двадцать виночерпиев и тридцать пять арфистов… А вот нас – тех, кто бился в войнах смертных, – уже почти не осталось. – Я ослабил хватку. – Во всем виноваты мы сами и наша жажда крови.

– Колмон, мы с тобой настолько же смертные, насколько и Туата Де Дананн. Отрицать это бессмысленно. И неужели ты думаешь, будто Томас держит нас здесь лишь затем, чтобы построить рай на земле? Он всегда был охоч до власти. Говорю тебе, он что-то затевает.

Я отпихнул оружейника.

– Но это действительно так! Зачем ему, по-твоему, наши сокровища? Он желает полноценной власти над Потомками – да и над смертными тоже. Вот зачем он хочет, чтобы мы навсегда их покинули. Чтобы мы перестали считать их друзьями, а вместо этого думали о них как о… чужаках. – Фиахра почесал нос, силясь оторвать голову от пола. – Он же тебе рассказал про тот слушок?

– Успокойся, Фиахра. Иди спать.

– Говорят, что Фоула спасла смертному жизнь с помощью дара, – произнес он с многозначительным взглядом.

– Не говори ерунды. Она бы никогда не нарушила этот закон. Уж кому, как не ей, знать о последствиях.

– Тогда почему, по-твоему, Томас собирается в Киллало, чтобы с ней поговорить? Ходит слух, что они с тем смертным… танцевали. Томасу все это… не понравится.

Я молча глядел, как Фиахра сползает ниже и ниже. Он сказал все, что собирался, и теперь его безжалостно тащил на дно сон заправского пьянчуги. Бедняга. Когда-то он был полон достоинства, а теперь превратился в такую же развалину, что и я. Не позволяя этому чувству жалости укорениться, я взвалил друга на плечо и отнес в его собственные покои. Я не сомневался, что скоро его начнет тошнить: уж лучше пусть замарает свои простыни, а не мои.

Когда я опустил его на кровать, Фиахра застонал, и меня обдало перегаром и вонью соленой рыбы. Один из его зубов медленно загнивал. Любой из наших целителей исправил бы это в мгновение ока, но вот его разум… Я понятия не имел, насколько прогнила его голова. Стоило ли верить тому, что Фиахра рассказал о Фоуле? А если допустить, что слух был правдив и Томас в него поверил, как он поступит дальше?

«Фоула в опасности, Колмон. Ей угрожаешь ты сам… и наши сородичи».

Чувствуя в голове зародыш плана, я отправился на тренировочную площадку, где по утрам собирались оставшиеся воители. Кербал и Тирнах уже вышли из крепости. Старый шатун и юный медвежонок стояли бок о бок – нечастое зрелище, ведь обычно Кербал терпеть не мог младшего товарища. Да и медвежонок, справедливости ради, едва ли испытывал к старику большую любовь. Тирнаху не довелось поучаствовать в войнах смертных, и его будоражили истории о битвах, прошедших мимо него.

Ардал пришел на площадку вскоре после меня, но предпочел держаться подальше от остальных – впрочем, как и всегда. Он превосходил ростом всех воителей, кроме меня, и предпочитал коротко стричь свои светло-каштановые волосы. Благодаря невозмутимому характеру он часто помогал Тирнаху и Кербалу находить общий язык, поскольку с одинаковым терпением относился к непоседливости первого и непрошеным советам второго. Ардал обнажил секиру – совсем новую и, судя по внешнему виду, выкованную сыном Фиахры. Кенн уступал отцу в кузнечном мастерстве, а свои творения любил украшать самоцветами. В секире Ардала их было четыре. Камни ему подарил двоюродный брат – Томас.

Кого же из них попросить о помощи?

Очевидным выбором был Ардал: самый умелый воитель, самый спокойный характер… и все же я очень сомневался, что он сохранит мой план в тайне от Томаса.

Я перевел вдумчивый взгляд на остальных двоих. Кербал уже седел, а морщины вокруг его глаз и на щеках становились все глубже. Сколько же оставалось моему давнему другу? Год? Два? Меня всегда поражало то, как внезапно старели Потомки, когда приходил наш час. Если возраст Кербала все же возьмет свое и его дар угаснет в самый неподходящий момент… Впрочем, я ему доверял – настолько, насколько один воитель мог доверять другому.

Он вонзил клинок в щит Тирнаха и разбил его в щепки. Молодой воин нахмурился и швырнул на землю бесполезные куски дерева, которые сжимал в руке. Он был полон энергии, но ему недоставало терпения. Мне доводилось видеть, как яростно он убивал животных: рвал их на части голыми руками, пока еще бились их сердца. Полагаться на Тирнаха было нельзя. Мое поручение требовало осторожного подхода, и воитель, который все еще принимал лязг стали за славную музыку, едва ли мог исполнить его как подобало.

– Кербал! – Я подозвал старика жестом. – Надо поговорить.

Он побрел ко мне, радуясь выигранной схватке, и хлопнул по спине Ардала, который направился к тренировочной площадке, чтобы бросить вызов Тирнаху.

– Мне нужна твоя помощь.

– Правда, что ли, малец? – хмыкнул Кербал. Однажды этот седовласый воитель был моим наставником. В те времена он наводил на всех ужас лютым нравом. – Ну что ж, тогда выкладывай.

– Я хочу, чтобы через три месяца ты попросил у Томаса разрешения отправиться на охоту в уладские болота.

Кербал стряхнул с плеча седеющие волосы.

– Совет больше не дозволяет нам покидать крепость, кроме как по поручению Томаса.

– Для тебя он сделает исключение.

Старик издал хриплый звук, словно кто-то провел камнем по скале.

– Томас не посмеет отказать мне в предсмертном желании – ты это имеешь в виду? – Я пристально взглянул бывшему наставнику в глаза, и его ухмылка сошла на нет. – Так чем же я буду заниматься на самом деле, кроме как ждать своей смерти?

– Отправишься в новый монастырь на острове Око Эрин.

Тяжелые веки Кербала поползли вверх.

– В Дублин? Пф-ф. Вот уж чего не хватало: проводить последние дни в обществе монахов.

– Это не займет много времени.

Старик обернулся и смерил взглядом Тирнаха, который колотил мечом по деревянному столбу. Молодой воитель обладал немалой силой для своего возраста, пусть он до сих пор и не научился уклоняться от выпадов Ардала.

– Значит, медвежонку и Ардалу ты не доверяешь?

– В этом деле – нет.

– Тогда я тебе помогу, – сдержанно кивнул Кербал.

– Возможно, за тобой будет следить Шенна. Ворон не должен увидеть, как ты поворачиваешь в сторону Дублина.

На лице Кербала промелькнула улыбка – всего на мгновение; я даже засомневался, не почудилась ли она мне.

– Тебе не придется делать ничего интересного. Всего-навсего притворяться мной.

– Да ну?

– Я отправляюсь туда по поручению Томаса, – объяснил я, – но в какой-то момент мне понадобится покинуть Дублин – да так, чтобы он об этом не узнал. Пока меня нет, ты будешь жить в моей келье. Я скажу монахам, что желаю помолиться Господу в уединении.

Кербал закусил левую щеку, не сводя глаз с Тирнаха и Ардала. Их поединок по-прежнему продолжался: два воина переступали с места на место и выжидали, пока соперник сделает первый выпад.

– Ардал! – рявкнул он. – Будь внимательнее! А ты, Тирнах, ноги расставь пошире.

– Как я уже сказал, прямо сейчас тебе никуда уходить не нужно. Прежде чем я смогу уединиться в келье, мне надо завоевать доверие монахов.

Кербал кивнул:

– Ты – хранитель моего дара. Я сделаю то, что ты велишь.

– Вот и славно. Тогда я препоручаю остальных воителей тебе и сегодня же отправляюсь в Дублин. – Я протянул руку, и старик крепко обхватил мое предплечье. Его челюсть задрожала от напряжения, а морщины вокруг рта казались глубже обычного. Во время нашего прощания он не сказал ни слова, но я без труда прочел все по его глазам. Он не желал покидать нашу крепость, потому что боялся скорого приближения смерти.

Да, друг мой. Все боятся смерти. И она идет за каждым из нас.

Я сразу же помчался к себе в покои, чтобы собрать вещи. Облачившись в монашескую рясу, я поспешил к песчаному перешейку, пока его не поглотило море. После полудня подгоняемые ветром волны вздымались особенно высоко, а морская пена и брызги дождем разбивались о камни. Я ускорил шаг. До прилива оставалось совсем немного времени, и у меня не было ни малейшего желания провести в крепости еще одну ночь.

– Тебе пока некуда торопиться.

На каменных ступенях, за которыми начинался перешеек, меня поджидал Томас. Он свернул свиток, который держал в руке, и спрятал его под плащом. Ворон, сидевший на его плече, тотчас улетел.

– Не хочешь вернуться и пообедать со мной и Гобнет перед тем, как отправиться в путь?

– Ты же знаешь, что мне не сидится на месте.

Томас действительно знал меня достаточно хорошо, чтобы отказаться от попыток меня переубедить.

– Тогда в добрый путь. Увидимся на собрании в следующем году, а то и еще раньше.

– Прощай, Томас. Передавай привет Фоуле, когда увидишься с ней.

Я выбрался на песчаный берег и поплотнее завернулся в рясу, убрав волосы под капюшон. Лучи зимнего солнца не приносили с собой тепла, а на горизонте маячили тучи. Такое скверное время года едва ли подходило для странствий по диким землям, но я спокойно относился к холоду и уж точно предпочитал его палящей жаре континента: впрочем, я подозревал, что уже через несколько часов странствий запою совсем другую песню.

Томас не стал дожидаться, пока я переберусь с острова в Ирландию. Когда я оглянулся, он уже брел назад в крепость. «Друг». Я всегда считал его другом, но теперь это слово окутывали сомнения. Слова Роунат занозой сидели у меня в мыслях. Я то и дело повторял их про себя, и сейчас, пока я глядел на то, как Томас исчезает в своей башне, у меня екнуло сердце от недоброго предчувствия.

Я ускорил шаг и безмолвно обратился к предкам, моля их о том, чтобы Кербалу хватило сил добраться до Дублина.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

– Да нет, не это. Серебряное ожерелье с белыми самоцветами.

Орла съежилась под моим взглядом и вновь побежала к деревянному сундуку возле моей кровати. Она принялась перебирать мои украшения трясущимися пальцами, судорожно пытаясь сообразить, какое из них я потребовала подать. Почти пятнадцать лет, скоро замуж, а ума как у младенца. Видят боги, толку от Орлы было немного, но, чем скорее на ней кто-нибудь женится, тем лучше для меня. Эта девица уже сидела у меня в печенках.

Следовало признать, что недостатка в женихах у нее не наблюдалось. Личико у нее было прелестное, пусть и глуповатое. Мужчины обычно предпочитают женщин, которые не слишком много думают, хотя из Орлы и служанка была никудышная. Живи я в Дублине, я бы давно заменила ее на новую рабыню, но в Манстере рабов не держали. Я вновь оказалась в ирландском королевстве, где хозяйством сообща занимались вся семья и ее друзья. Орла приходилась дочерью троюродному брату короля Бриана и прислуживание королеве Манстера почитала за честь. Она была достаточно тупа, чтобы действительно в это верить. Уверена, что отец Орлы пристроил ее ко мне, чтобы подыскать ей хорошего мужа вместо того, чтобы содержать ее и ждать у моря погоды. Орла каждый вечер приходила со мной на ужин в королевские чертоги, где лучшие воины Бриана пялились на ее длинные каштановые волосы и не замутненные мыслями глаза.

– Вот это? – спросила она, достав из сундука искомую серебряную цепочку.

Я сдержанно кивнула и позволила ей застегнуть украшение на моей шее.

Орла не смогла удержаться от восторженного вздоха, когда сделала шаг назад и с горящими щеками уставилась на ожерелье, ласкающее мои ключицы. Я почти улыбнулась. Несмотря на близкое родство с королем Манстера, одевалась она как крестьянка. Местные женщины – даже приближенные к правителю – носили украшения и шелковые платья только во время больших торжеств. Их отцы и мужья не доверяли викингам и не торговали с ними, поэтому в дуне Бриана я выделялась на фоне прочих. Великолепный, сияющий лебедь среди унылых серых гусынь.

– Кольца.

Орла снова побежала к сундуку, наверняка радуясь, что уж в этот-то раз она никак не могла оплошать. Она высыпала мне на ладонь все кольца, и я сама нанизала их на пальцы – шесть на правую руку, четыре на левую – а затем поднялась на ноги.

– Вы неотразимы, королева Гормлат.

– Знаю.

Орла покраснела, и на этот раз я не сдержала улыбки. В Ирландии высоко ценилась женская скромность. Ни одна женщина во всеуслышание не признавала собственных заслуг и не принимала комплиментов своей красоте. Когда мне было тринадцать и я все еще жила с отцом, он бы выпорол меня за подобный ответ. Впрочем, я была уже не девчонкой, а женщиной. Королевой. Королевой, которая непременно покинет этот дун уже через год. Я могла говорить все, что вздумается.

– Пойдем. – Жестом я приказала Орле следовать за мной. – Смотри не наступай на мое платье.

Она опустила голову и послушно побрела за мной, хотя ее карие глаза исподтишка поглядывали то вправо, то влево – словно она была самкой оленя, крадущейся по лесу.

– Кого-то ищем, дитя мое?

Орла помотала головой и устремила взгляд себе под ноги.

– Тебе полагается следить, чтобы я не замарала платье, а не заигрывать с мужчинами. Если я расскажу о твоем поведении священникам, им это очень не понравится.

– О нет, королева Гормлат, я не заигрываю ни с кем, честное слово. – У нее на глазах проступили слезы. – Я просто надеялась увидеть…

– Довольно, – отрезала я. – Твои оправдания меня не интересуют.

Она кивнула с несчастным видом и дрожащей челюстью. Будь прокляты боги! Дразнить Орлу было совсем неинтересно. От ее скудоумия сводило зубы – все равно что снова общаться с моей приемной дочерью Гитой.

Прошествовав мимо конюшен и других домов, где жили сородичи Бриана, мы в конце концов добрались до сердца крепости – королевских чертогов. Зимнее солнце опустилось совсем низко, и высокие стены дуна повсюду отбрасывали тени. Дождя утром не было, но из-за нехватки солнечного света слякотное болото вокруг дорожки так и не высохло.

Я понятия не имела, как Бриан и его семья могли жить в таком безрадостном сыром месте. Следовало отдать королю должное: по крайней мере, внутри его стен было просторно. Его дун вдвое превосходил размерами крепость моего отца. Впрочем, у Бриана и семья была больше, да и гостей он принимал куда чаще. Вдобавок ко всему владыка Манстера приказал окружить свой круглый форт сразу тремя рвами. Подобного ранее не делал ни один ирландский король. И все же Бриан поступил так не тщеславия ради – нет, моим мужем двигало что-то иное. Но что именно? Я по-прежнему не могла распознать, о чем думал этот хладнокровный мужчина с каменным лицом.

Зато я точно знала, что роскошь не приносила ему удовольствия. Дома, построенные в стенах дуна, уступали размером даже той дублинской лачуге, в которой я жила после смерти Амлафа. Одна только крепость выглядела настолько впечатляюще, насколько и подобало королевской обители. Она чем-то напоминала и строения викингов, и ирландские ро: зодчие Бриана возвели каркас из мощных и прочных деревянных столбов и балок, а на крышу положили плотно переплетенную солому. Постройка получилась необычной, но определенно радовала глаз.

Впрочем, в отличие от королей-викингов, Бриан почивал не в своих чертогах, а в небольшом домике на заднем дворе. В чертогах он устраивал пиры и принимал гостей, и с тех пор, как мы вернулись из Дублина, недостатка не было ни в том ни в другом. Весь последний месяц воины Манстера праздновали великую победу Бриана в битве при Гленмаме. День за днем в Киллало прибывали новые и новые повозки с дублинскими мехами, драгоценностями и золотом. А затем король и его приближенные целый месяц делили добычу.

Я с отвращением наблюдала за тем, как Бриан и мелкие корольки Манстера разглядывали украшения и по очереди примеряли меха, а в перерывах хлебали вино, точно омерзительный эль, который варили христианские монахи. По крайней мере, мне удалось добыть еще несколько вещей, которые раньше принадлежали мне: два браслета, три фибулы, два шелковых платья и серебряные кубки. Серебро и золото до того ослепили мелких правителей, что они ничего и не заметили – разумеется, за исключением Бриана, который предпочел промолчать. Он даже помахал мне рукой, словно позволяя мне взять все, что я захочу. Мне стоило бы улыбнуться или поклониться в знак признательности, но я не смогла заставить себя это сделать.

Королевы разрешения не спрашивают.

Однажды, когда мой первый муж Амлаф еще был жив, я сорвала ожерелье с одной из его дочерей, самозабвенно обсуждавшей какие-то слухи, и повесила его себе на шею. Она уставилась на отца, явно ожидая, что тот на меня накричит. Вместо этого Амлаф рассмеялся и сказал, что новое украшение подходит к моим глазам, а его дочь в ярости выбежала вон из чертогов.

– Ой, – прошептала Орла. – Как же вкусно пахнет жареное мясо!

Я прекратила предаваться воспоминаниям и глубоко вдохнула. Служанка была права, хотя я никак не могла взять в толк, что это за мясо. Слишком сладкий запах для оленины и слишком резкий – для говядины. Я ускорила шаг. Когда я миновала дом Охи и добралась до открытого двора, на котором обычно готовили еду, я обнаружила там сразу семь костров. На двух вертелах висели свиньи, еще на двух – олени, а над остальными тремя кострами стояли котлы, в которых тушили говядину и баранину. В дальнем углу двора языки еще одного пламени ласкали огромный чан, в котором повара варили похлебку из рыбы и овощей.

И как же следовало это понимать? В дуне Бриана проживали двадцать пять его родственников, а еще здесь гостили двадцать манстерских корольков, но даже у них ушел бы целый месяц, чтобы расправиться с таким количеством еды.

Схватив Орлу за руку, я подтащила ее к себе:

– Зачем нам столько еды?

– К нам прибыли правители всех манстерских королевств – даже те, кто не бился у Гленмамы. А еще король Бриан пригласил их жен и детей. – Орла широко улыбнулась. – Сегодня на пиру будет еще сотня гостей, а может, и больше!

– Что?

Ее улыбка тотчас потухла.

– Почему все это держали в тайне от меня?

– Но ведь вы… В последнее время это обсуждал весь дун… Может быть, вы… просто… не услышали.

Под конец голос Орлы звучал едва слышно, а ее покрасневшие щеки задрожали: она явно ждала, что я снова начну на нее кричать. Впрочем, на сей раз я приструнила свой гнев. Если об этом собрании действительно говорил весь дун, то мне оставалось винить только себя саму. С тех пор как я прибыла в Киллало, в этом уголке Ирландии бушевали зимние бури и проливной дождь, поэтому я покидала свои уютные покои с теплым очагом лишь затем, чтобы поужинать в королевских чертогах. Мой новый муж также предпочитал держаться от меня в стороне.

– Здесь чересчур много еды даже для сотни гостей.

– Ой, король Бриан ведь поручил Кринок приготовить столько мяса, чтобы хватило для трех сотен, – пояснила Орла, переставшая разводить нюни. – Ведь он пригласил на пир все семьи, живущие в Киллало, а еще аббатов и епископов из земель клана Долкайш. Кажется, они будут у нас гостить до праздника в честь Имболка¹ в конце недели. Смотрите, вон идет отец Маркон.

При виде священника я тотчас воспрянула духом. Я часто говорила с ним во время долгого путешествия из Дублина в Киллало, осыпала его лестью и чуть ли не смотрела ему в рот. А потом отец Маркон охотно ответил на интересовавшие меня вопросы о мужских и женских монастырях Манстера. Впрочем, как только мы добрались до королевского дуна, Бриан отправил священника молиться о павших воинах вместе с их семьями.

Его возвращение пришлось как нельзя кстати. Теперь я могла попросить его показать мне прибрежные монастыри – возможно, имело смысл даже пообещать ему, что я пожертвую драгоценности одной из женских обителей. Малморда утверждал, что Потомки обитают в монастыре близ моря, который на первый взгляд казался полуразрушенным или вовсе заброшенным. Я не сомневалась, что с помощью отца Маркона мне не составит труда присмотреть подходящие места.

– Тогда пойдем. – Я улыбнулась Орле, отпуская ее руку. – Опаздывать никак нельзя.

Служанка послушно последовала за мной в королевские чертоги. Мой новый муж, король Бриан, сидел в самом центре главного стола, а по левую руку расположился его второй сын, Тейг. Кресло справа от Бриана пустовало. Обычно там сидел Мурха: он вернулся в Киллало вместе с войском, но с тех пор я ни разу не видела его в чертогах. Празднованию победы и дележу добычи он предпочел общество сына, но его место всегда оставалось свободным вне зависимости от причины его отсутствия – на тот случай, если Мурха все же соизволит почтить нас своим присутствием.

– Добрый вечер, Гормлат, – поприветствовал меня Бриан, когда я подошла к столу. – Ты неотразима, как и всегда.

Его комплимент звучал сухо и неискренне. Тем не менее я улыбнулась в ответ:

– Благодарю тебя, муж мой.

Орла снова порозовела. Правила приличия требовали, чтобы я возразила, будто другая гостья выглядела еще лучше, или и вовсе выразила несогласие, застенчиво нахмурившись. Впрочем, теперь на Орлу можно было не обращать внимания. Сегодня за ужином она сидела в дальнем конце стола и могла там краснеть и заикаться, сколько ей вздумается.

Бриан мельком покосился на меня, когда я села по правую руку от пустующего кресла Мурхи, а затем устремил взгляд на собравшихся с широкой приветливой улыбкой. Гости постепенно заполняли зал. Провинциальные короли и королевы по очереди подходили к Бриану, чтобы поприветствовать и благословить его. Он неизменно встречал их кивком и благосклонными речами. Улыбка не сходила с его лица, но при этом отнюдь не выглядела натянутой.

Амлафу тоже нравилось пировать с подвластными ему королями: при этом, правда, он всегда готовился к тому, что какой-нибудь сородич или давний друг решит взбунтоваться. Эта мысль, как ни странно, тоже его радовала. Даже в столь почтенном возрасте его по-прежнему будоражило чувство опасности. Когда Глуниарн и Рагналл устраивали очередной спор, а их руки опускались на эфесы мечей, его глаза чуть ли не блестели. «Боги всегда за нами наблюдают, – говорил он мне. – Им по нраву, когда их развлекают. Вот почему они посылают нам тяготы и врагов. Богам хочется поглядеть, как мы поступим».

Я повнимательнее пригляделась к Бриану. Нет, его-то лицо сияло отнюдь не от возбуждения. Он выглядел спокойным, довольным, умиротворенным.

– Дедушка! – Тарлах ворвался в королевские чертоги, промчался между столами по центральному проходу и повис у Бриана на шее. Король крепко обнял внука, приглаживая его волосы рукой.

– Запаздываешь, мальчик мой. Да и что это за наряд такой?

Его словам недоставало укоризны: Тарлах захихикал, как чертенок, пусть и тотчас поправил тунику. Мой отец не поглядел бы на юный возраст Малморды и не задумываясь угостил бы моего брата подзатыльником за то, что тот явился на пир в столь неряшливом виде, но невозмутимость Бриана нисколько меня не удивила. Он и сам-то не желал надевать золотые и серебряные безделушки, а семью и вовсе любил превыше всего: Тарлаху сошло бы с рук, даже если бы он вывалялся в грязи – лишь бы меч мог держать.

Ни Мурха, ни Тарлах не могли разочаровать короля Бриана, что бы они ни делали. Именно они воплощали собой будущее его рода. Даже Тейг, сидевший по левую руку, не вызывал у короля такого же интереса. Второму сыну Бриана предрекали величие, но уж я-то знала, что люди редко достигали величия, находясь в чужой тени, а у Тейга этих теней было сразу три.

Не переставая ухмыляться, Тарлах соскользнул на подлокотник королевского кресла и протянул деду золотой браслет.

– Нашел у отца в комнате. Спрячь и никому не говори, где он!

– Опять бедокуришь? А я ведь сегодня слышал, как твой отец на тебя кричал. Что ты такое натворил?

– Мы с Брокканом перестарались во время занятий.

– Ах вот как, – ответил Бриан и взял внука за подбородок, на котором красовался небольшой набухший синяк. – Понятно.

Тарлах поморщился:

– Да мы же не хотели. Просто увлеклись, и все.

Он вывернулся и вновь протянул деду золотое украшение с озорной улыбкой:

– Отец поймет, что это я взял браслет, но ни за что не догадается, что он у тебя.

Бриан колебался, силясь сдержать улыбку.

– Давай я возьму, – предложила я, протягивая руку. – Меня он точно не заподозрит.

Тарлах и Бриан уставились на меня, явно удивляясь, что я вообще открыла рот. Я ухмыльнулась еще шире:

– Славный будет розыгрыш, разве нет?

Тарлах покосился на деда, и тот едва заметно кивнул. Мальчик наклонился и передал браслет мне:

– Только не отдавай ему, пока я не скажу.

– Обещаю.

И Тарлах забрался в отцовское кресло, болтая ногами от переполнявшего его возбуждения.

Будущая жертва розыгрыша не заставила себя ждать. Мурха мак Бриан был мужчиной статным – рослым, широкоплечим и столь приятной наружности, что при виде него покраснели несколько манстерских королев. Впрочем, ему едва ли нравилось всеобщее внимание. Он пожимал протянутые руки, улыбался шуткам собеседников и справлялся об их здоровье. Именно так и полагалось вести себя наследнику короля… И все же я-то видела, что под этой безупречной наружностью скрывается мужчина с каменным сердцем. Точь-в-точь как Олаф.

– Что это ты забыл на моем кресле? – Мурха картинно поднял брови, подхватив сына на руки, но уголки его губ уже ползли вверх. – И что ты стащил из моих покоев?

– А откуда ты знаешь, что я что-то стащил?

– Это особый отцовский дар, – объяснил Мурха. – Мы всегда нутром чуем, когда наши сыновья затевают какую-то шалость.

Тарлах хихикнул и пожал плечами:

– Но у меня же ничего нет. Сам посмотри. – И он провел руками по тунике и штанам, наглядно показывая, что между его одеждой и телом не было посторонних предметов.

– Вот только не надо думать, будто ты уже слишком взрослый и я не решусь тебя раздеть догола при гостях!

Мурха принялся щекотать сына под мышкой, и тот обхватил себя обеими руками, чтобы помешать отцу исполнить обещанную угрозу.

– Отдай ему, – пропищал Тарлах, задыхаясь от смеха.

Я с улыбкой достала золотой браслет из рукава. Мурха посмотрел на украшение, на мгновение нахмурился, а затем с ухмылкой перевел взгляд на сына, прекращая мучить его щекоткой:

– Повезло тебе, что у меня хорошее настроение.

Тарлах расхохотался во весь голос и запрыгнул Бриану на колено. Король снова принялся разглядывать опухший синяк на подбородке у мальчика и расспрашивать внука, как именно тот им обзавелся.

– Держи. – Я вложила браслет в руку Мурхи, когда он устроился в кресле между мной и Брианом. – Не хватало еще, чтобы ты и меня пригрозил обыскать так же дотошно, как и сына. Не очень-то хочется раздеваться на глазах у гостей.

– Да, лучше обойтись без этого, – ответил Мурха, никак не отвечая на мой дразнящий тон. Поправив плащ, он откинулся на спинку кресла.

– Для кого же украшение? – не унималась я. – Кому-то из девушек посчастливилось удостоиться твоего внимания?

Мурха стиснул зубы. Наконец-то хоть какое-то проявление чувств. К сожалению, Тарлах тоже услышал мой вопрос и поднял взгляд на отца в ожидании ответа.

– Да, это так. – Голос Мурхи внезапно зазвучал низко и скорбно. – Я купил этот браслет для очаровательной юной принцессы.

– Одной из тех, что прибыли из Мита? – прищурился Тарлах.

Мурха чуть наклонил голову.

– Что ж, какое-то время она действительно пробыла в Мите, но, боюсь, я все-таки заблуждался на ее счет. Принцесса, которую я люблю, – нежное и чуткое создание. У нее в роду уж точно нет племянников-воришек.

– Так ты купил браслет для Бейвин? – Тарлах сердито упер руки в боки, хотя в его голосе слышалось облегчение. – И вовсе я не воришка. Я просто хотел тебя разыграть.

– Знаю, – подмигнул ему Мурха. – Можешь оставить себе, если хочешь. У меня для Бейвин есть и другой подарок.

Тарлах повесил браслет себе на запястье, но он оказался великоват и соскользнул по руке мальчика до самого локтя.

– Нет, – нахмурился Тарлах, снимая украшение. – Я лучше сам подарю его Бейвин, когда она вернется домой.

Мурха улыбнулся и потянулся за кубком с вином. Тарлах покрутил браслет в руке, глядя на отражения свечей, а затем лихо спрыгнул на пол, словно олененок, и помчался к другим детям, которые сидели за отдельным столом в дальней части зала.

Мурха проводил сына невидящим взглядом. Он так и не дотронулся до мяса, лежащего на блюде. Мой муж подобной сдержанности не проявлял и уминал ужин за обе щеки, обсуждая с Тейгом захваченных в Дублине лошадей.

Осторожно взглянув на Мурху краем глаза, я отпила вина из кубка.

– Браслет великоват и для Бейвин.

Он покосился на меня и опустил взгляд на тарелку.

– Она еще вырастет.

– Ну же, признайся, – ухмыльнулась я. – Кому ты на самом деле хотел его подарить? Я же знаю, что не сестре.

– Да ну?

– Да. – Я собралась с мыслями. – Ты за весь вечер ни разу не притронулся к еде, а твой полный томления взгляд мне прекрасно знаком. Да и подобный браслет кому попало не дарят. Его смастерил сам Пьер Нормандский: я видела его клеймо на застежке. Редкая находка.

– Значит, он станет отличным подарком.

– Высокородному принцу не нужны безделушки, чтобы покорять женские сердца. Это им полагается тебя впечатлять.

– О, ничего подобного. Женщины из благородных семей никого впечатлять не обязаны. – Он хлебнул вина. – В отличие от их отцов, которые стремятся заполучить выгодный брачный договор… или братьев… или даже сыновей.

Я расхохоталась. Таких коварных речей я от Мурхи еще не слыхивала.

– Да уж, это верно. Мы, женщины, никак не можем повлиять на то, за кого нас выдадут замуж, но иногда нам нравится притворяться, будто это так.

– Иногда это нравится и мужчинам.

Продолжая посмеиваться, я положила в рот кусок лосося.

– Ты все морочишь мне голову, а на вопрос отвечать так и не желаешь. Ну же, признайся: кому ты купил браслет?

Мурха промолчал, но, судя по тому, как крепко он обхватил пальцами кубок, вопрос вывел его из равновесия.

– К чему эта показная скромность, Мурха? В этом зале ты один из немногих, кто может выбрать себе невесту. Любой ирландский король охотно отдаст свою дочь за тебя замуж. Мы оба знаем, что твой отец не станет вынуждать тебя жениться, если этого не захочешь ты сам.

Мурха прекрасно понимал, что я имела в виду. Изначально Малморда договорился о том, чтобы я вышла за старшего сына манстерского короля, а не за него самого, но по какой-то причине я получила в мужья Бриана. Впрочем, меня удивило, что Мурха никак не ответил на мой намек. Я-то думала, жениха заменили из-за пожелания Ситрика, чтобы я вышла за короля, а не за его сына. Неужели это сам Мурха отказался стать моим мужем? Да не может быть.

– Северные О'Нилы терпеть нас не могут, – в конце концов ответил он. – Полагаю, ни один из их правителей ни за что не выдаст за меня свою дочь.

– Повезло тебе, что ты ни с одной из этих дочерей не знаком.

Мурха зевнул, прикрыв рот ладонью, и вновь воззрился на блюдо. Вооружившись ножом, он подцепил кусок оленины.

– А я ведь все равно узнаю, – прошептала я. – От меня ни одна тайная интрижка не укроется. Раз ты отказываешься называть ее имя, она либо уже замужем, либо и вовсе одна из рабынь.

– У нас нет рабынь.

Голос Мурхи вмиг ожесточился. Я так обрадовалась долгожданной возможности поддразнить его остроумным замечанием, что перестала следить за языком.

– Прости, не подумала. Просто я уже заметила, что в дуне живут не только ваши родные. Некоторые мужчины и женщины работают здесь потому, что им больше некуда пойти. Они подают вам вино, готовят пищу, пасут скот, зажигают костры и свечи. Во многом они не отличаются от дублинских рабов. Как вы их тут называете? Фуидиры? Кажется, это означает «безземельный»? Как по мне, все это очень похоже на рабство.

– Фуидир – отнюдь не то же самое, что и раб. Закон фениев предоставляет фуидирам те же права, что и всем остальным. В отличие от викингов, которые распоряжаются своими несчастными жертвами, как пожелают, мы не сжигаем их заживо, не избиваем и не насилуем. Любой манстерский фуидир волен уйти, когда пожелает. И женщины, и мужчины берут в супруги кого захотят. Здесь они могут построить счастливую жизнь.

– Когда Ситрик заглянет в гости, – заметила я с беззаботной улыбкой, – тебе стоит обсудить с ним различия между ирландским и датским правом. Уверена, беседа увлечет его.

– Теперь твоя очередь морочить мне голову. Я немало общался с Ситриком после битвы при Гленмаме и могу с уверенностью сказать тебе, что подобный разговор наскучит ему в два счета.

Мурха опустил нож, так и не доев оленину, и направился к друзьям, сидевшим на соседней скамье. Сказать, что он мне нравился, было бы ложью: отнюдь, я ненавидела его за то, что он убил Харальда. И тем не менее Мурха вызывал у меня неподдельный интерес. На мгновение я даже представила, каково было бы иметь в мужьях его, а не Бриана. Безусловно, лежать в одной постели с мужчиной, от рук которого погиб мой приемный сын, означало бы обрекать себя на душевную боль, но вот заскучать я бы точно не заскучала.

Как только Мурха покинул королевский стол, я утратила к пиршеству всякий интерес. Не важно, сколько в чертоге собралось гостей – пятнадцать, восемьдесят или все три сотни. Беседовать с королевой Дублина никто из них не желал. Обычно, насытившись, я находила удобный повод покинуть пир и возвращалась в свой дом, стоявший у дальней стены дуна. Сегодня же меня ждали важные дела. Отец Маркон поменялся местами с Тейгом и теперь сидел рядом с моим мужем, но еда пока интересовала их больше общения. Я поняла, что мне предоставилась подходящая возможность.

Наклонившись вперед, я подняла кубок:

– Рада снова вас видеть, отец Маркон.

Священник улыбнулся и торопливо проглотил кусок лосося, не успев толком его дожевать.

– И я вас, королева Гормлат.

– Я уже так давно хотела с вами поговорить. Я мечтаю помочь одному из женских монастырей Манстера и нуждаюсь в вашем совете.

– Какая отрадная весть! Многим нашим монастырям не помешает помощь добрых христиан.

– Когда мы покидали Гленмаму, вы упоминали женские монастыри на побережье, которые пострадали от набегов викингов и пришли в упадок. Я бы хотела искупить вину за жестокость Амлафа и стать покровительницей одного из них.

Король Бриан неискренне улыбнулся:

– Монахиням из Россманахера тоже нужна помощь. Думаю, тебе следует навестить именно их.

Едва ли. Монастырь, о котором он говорил, располагался всего в часе пути от Киллало, и никакого моря там не было и в помине.

– Но ведь у Россманахера и так немало обеспеченных покровителей, разве не так? Нет, я бы хотела сделать доброе дело в одном из отдаленных уголков Манстера. Например, на побере…

Король Бриан поднял руку:

– Отец Маркон, сделайте одолжение: передайте Охе, что я хочу с ним кое-что обсудить.

Священник встал из-за стола. Бриан, с лица которого по-прежнему не сходило бесстрастное выражение, потянулся за куском молодой баранины. Его зубы скользнули по верхней губе.

– Что-то не так, муж мой?

– Ни на какое побережье ты не поедешь, Гормлат.

– Почему же?

– Ты красивая женщина – возможно, самая красивая из всех, что я встречал. Ты станешь желанной добычей для любого викинга. Если один из твоих дублинских приятелей – а то и сам король Норвегии или ярл Оркнейских островов – найдет тебя на побережье, он уплывет с тобой прочь. У меня не останется иного выбора, кроме как прийти тебе на выручку, а терять хороших воинов из-за подобной затеи я не желаю.

Я цокнула языком:

– «Найдут меня»? Да откуда они вообще узнают, где я?

– Ты сама им и скажешь.

– Я не посылаю никому писем.

– Гормлат, я не смогу воспринимать твои слова всерьез, пока не начну тебе доверять, а сейчас я тебе не доверяю. Ты – моя жена. Я тебя уважаю. В Киллало тебя ждет жизнь со всеми удобствами, но покидать дун без моего дозволения тебе запрещено. Если пожелаешь, можешь посетить с отцом Марконом монастырь в Россманахере, но не более того.

– Но я же…

– Хватит, Гормлат. Я все сказал.

Бриан направился к одному из соседних столов, где сидел предводитель клана Оуанахт Хашил, а может, и Оуанахт Ойне: я точно не помнила. Я вновь осталась одна.

Покрутив в руках кубок с вином, я задумалась: сколько же еще таких дней мне по силам вынести?

Малморда попросил меня разузнать побольше про манстерские монастыри, прежде чем я навсегда покину ирландские берега, но за минувший месяц у меня так ничего и не получилось. Теперь мне стало ясно, что подозрительный Бриан не позволит мне добиться успеха.

Я бросила взгляд на собственное отражение в серебряном кубке и увидела там красивую женщину. Слишком красивую. В Дублине моя внешность играла мне на руку, здесь же, в Манстере, она стала проклятием. Она давала королю Бриану повод держать меня взаперти, а вот стареющих рыхлотелых баб скандинавские ярлы не похищали. Если бы я больше походила на Фриггу, Бриан не стал бы ни в чем мне препятствовать. Бедная Фригга. Мало того что старая и жирная, так теперь она еще и потеряла Харальда. Когда я видела ее в последний раз, у нее во рту оставалось всего четыре зуба. Интересно, сколько их было теперь?

Глотнув еще немного вина, я задумчиво провела языком по задней стороне зубов. Мне нужно было завоевать доверие Бриана, но я знала, что на это уйдет не один месяц. Чтобы я смогла чего-то добиться, моя красота должна была померкнуть. Я вознамерилась стать куда менее привлекательной добычей – такой женщиной, из-за которой ни один мужчина не захочет плыть через целое море.

Я медленно поднялась на ноги и подошла к другим столам, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться словечком с манстерскими королевами, которые пришли на пир с мужьями. На одной из них – Ангас, жене вождя Оуанахт Хашил, – красовался меховой плащ, который некогда принадлежал Онгвен. Ситрик сам купил его в подарок для своей любимой рабыни.

– Прекрасно выглядишь, Ангас, – заметила я. – Серая волчья шкура замечательно идет к твоим глазам.

– Благодарю тебя за добрые слова, королева Гормлат, но твоя красота сияет ярче, чем мы все.

Она почтительно наклонила голову, а когда снова подняла ее и встретилась со мной взглядом, на ее губах играла самодовольная ухмылка. Вот ведь зазнавшаяся маленькая ведьма. Это мое внимание должно быть для нее честью, а не наоборот.

– Прошу прощения, но я очень устала, – объявила я. – Приятного пира.

Услышав мой невежливый ответ, Ангас нахмурилась. Мне полагалось сделать ей еще один комплимент, расспросить ее про детей и наполнить ее кубок. Да, мне стоило приложить больше усилий, но на все это не было времени. Меня ждали другие неотложные дела. Перед тем как выйти из зала, я обернулась взглянуть на мужа. Даже и не заметив, что я ушла из-за стола, он, смеясь и улыбаясь, беседовал о чем-то с Лукрецией и ее дочерями, старательно притворяясь радушным хозяином.

Вернувшись к себе в покои, я перекинула через запястье три длинных пряди. Проходя мимо конюшен по дороге домой, я выдернула их из хвоста любимой кобылы Бейвин. Лошадиные волосы сияли белизной даже на фоне моей бледной кожи. Они оказались толще моих собственных волос, но я была к этому готова. Верхом я ездила крайне редко, но я прекрасно знала, каково это – пропускать лошадиную гриву сквозь пальцы.

Сработает ли моя уловка? Раньше я никогда не задумывалась о старении. Я считала окружавших меня людей либо старыми, либо молодыми, а все, что происходило между этими крайностями, никогда меня не волновало. Удивятся ли они, если я лягу в постель с полностью черными волосами, а проснусь – с тремя седыми прядями?

К счастью, в Киллало никому не было до меня особого дела. Вместо этого жители Манстера предпочитали пялиться на моего мужа и его сыновей. А вот Бриан меня тревожил – он-то за мной наблюдал. Не так, конечно, как мужчины обычно смотрят на своих женщин: ему не было дела ни до моих ресниц, ни до грудей, ни до бедер. Он не хотел меня даже так, как Олаф хотел Гиту, ведь он не испытывал нужды в потомках. Судя по нашей последней беседе, он относился ко мне настороженно. Со мной он не спал с первой брачной ночи: поначалу я этому радовалась, но сейчас понимала, что в противном случае мне было бы намного проще. Я терпела вонючее дыхание и обвисшее брюхо Амлафа, потому что взамен мне дозволялось ночевать в его покоях. Иногда мы с ним разговаривали: так я постепенно заслуживала его доверие и узнавала новые сведения. Он даже разрешил мне оставить ожерелье его дочери, когда я сорвала украшение с ее шеи.

Я неспешно намотала одну из бледных прядей на палец и вплела ее в свои черные локоны у самого корня. Грубые бледные волосы кобылы казались чем-то чужеродным среди моих шелковистых прядей, но я не позволила себе об этом задумываться. Я тщательно закрепила лошадиный волос среди своих густых кудрей, пока он не стал их естественной частью. Затем я повторила это же с двумя другими белыми прядями.

Такова была новая Гормлат. Я верила, что уж ей-то не составит труда стать частью новой семьи, доказать мужу свою преданность и завоевать его доверие.

В дверь моих покоев постучали, и Орла на цыпочках зашла внутрь.

– Королева Гормлат, почему же вы не сказали, что хотите уйти?

– Но тебе же было так хорошо на пиру. Я не хотела лишать тебя такого веселья.

Орла закусила губу и подняла мой плащ с кровати.

– Вы выглядели безупречно. Все гости это признали.

Я опустила взгляд и покачала головой:

– Нет, боюсь, что это не так. Первой красавицей сегодня была королева Ангас. Та великолепная меховая накидка так замечательно на ней смотрелась. Тебе так не показалось?

Улыбнувшись, Орла подошла ко мне еще ближе.

– Нет, моя королева. Вы слишком скромны. Сегодня ваша красота затмила всех.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Фоула

Туман принес с собой влажность. На дождь это не тянуло, но и такого волглого воздуха хватало, чтобы после девяти часов в седле у меня насквозь промокли и плащ, и платье. Уже почти стемнело, и мне давно пора было остановиться на ночлег, но я знала, что до Киллало оставалось совсем немного, а там меня ждал Броккан. Невыносимая мысль о том, что я проведу еще одну ночь в разлуке с племянником, подстегивала меня ехать дальше.

За мной неотрывно следовала тень. На траве под ногами лошади я замечала загадочный силуэт, который то хлопал длинными черными крыльями, то расправлял их. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто меня сопровождал. Шенна нашел меня, когда я гостила в ро Лонона, и с тех пор не оставлял меня ни на мгновение. Его желтые глаза-бусины неустанно следили за каждым моим шагом. Он слышал каждое произнесенное мною слово и видел каждую слезу, что стекала по моей щеке. Я надеялась, что на обратном пути в Киллало ворон уберется восвояси, но он продолжал следовать за мной, и от этого мурашки бежали по коже. Даже больше того – ныло сердце. «Он знал. Он знал, что я сделала».

Подведя лошадь к холму, за которым располагался дун манстерского короля, я огляделась по сторонам. Под тенью Шенны в моей голове царили мрачные мысли. Куда же ворон отправился той ночью, когда я исцелила Мурху мак Бриана? В крепость, доложить обо всем Томасу?

Я погнала лошадь вперед. Если Шенна действительно рассказал обо всем Томасу, в Киллало меня уже наверняка поджидали Потомки-воители, чтобы силой заставить меня вернуться на остров Феннит. Допустить этого было нельзя. Я отчаянно желала повидаться с Брокканом: пусть гонятся за мной, если хотят. Этой ночью я не собиралась сдаваться им на милость.

Дотронувшись до шеи жеребца, я воспользовалась волшебным даром, чтобы исцелить его усталые мускулы. Он фыркнул и тут же припустил вперед что было сил. Я прижалась к его спине, чувствуя, как ледяной ветер развевает плащ. Ну же. Поспеши.

Я сбавила ход, лишь когда мы добрались до ро, возведенных на берегу реки. До дуна короля Бриана оттуда было рукой подать, но из-за стен Киллало заметить меня никто не мог. Из-под крыши самого маленького ро поднимался дым, и я разрешила лошади сделать еще пару шагов вперед по тропе, ведущей к поселению. Застану ли я дома Лукрецию? Я слышала, как из-за высоких стен королевского дуна доносились музыка и веселые голоса, а снаружи толпились воины. Если в Киллало устраивали пир, то Лукреция наверняка была там, а не сидела у себя в ро. Возможно, она оставила дома одну из дочерей.

– Фоула!

Как же я удивилась, когда из двери дома выскочила рослая темноглазая женщина с густыми черными волосами и помчалась к калитке ро.

– Фоула, – широко улыбнулась она. – Наконец-то вернулась, да еще и прямо к ужину.

– Знала бы ты, как приятно тебя видеть после такого долгого пути, Лукреция.

– Будет тебе здесь стоять. Заходи.

– А где Броккан? – спросила я ей вслед. – Мне нужно его…

– Тебе повезло: сегодня он ужинает у нас. Скоро прибежит. Заходи уже, а то снаружи и околеть недолго.

Радуясь, что мне не придется искать племянника по всему дуну, я соскользнула с лошади и побежала навстречу подруге.

– Ну наконец-то ты снова с нами! – Лукреция обхватила меня за плечи обеими руками. – Как же ты замерзла, Фоула. Неужели ты весь день провела в седле?

– Да, – пробормотала я, позволяя себе размякнуть в объятиях подруги.

Лукреция оглядела меня с ног до головы, расширив глаза, и уголки ее губ тут же опустились. Мой плащ был не просто грязным, а сверху донизу забрызган дорожной слякотью. Толстые красные шрамы на левой половине моего лица и тонкие бледные пряди всегда были тем еще зрелищем, но этой ночью я чувствовала, что и моя правая сторона была ей под стать. Во время путешествия меня то и дело щипал ледяной зимний воздух, а кожа вокруг моих глаз опухла от ветра и усталости.

Лукреция ничем не выказала ни жалости, ни отвращения, а просто взяла меня за руку. Прикосновение к моей холодной коже заставило ее вздрогнуть, но она не ослабила хватку, а принялась массировать мои замерзшие пальцы своими.

– У меня дома вовсю полыхает очаг. Давай-ка хорошенько прогреем твои косточки.

Я подвела жеребца к деревянной пристройке у стены ро, протерла его и задала ему корма, а затем последовала за Лукрецией к ней домой. От очага исходил густой дым, который просачивался наружу через плотный соломенный потолок, и как только я вошла внутрь, меня обдало жаром этого пламени. Пусть даже левая половина тела болела сильнее обычного, я ускорила шаг, чтобы оказаться поближе к очагу.

– Как прошел твой визит к семье Лонона? – несмело спросила меня Лукреция. – Мурха говорил, что ты собиралась их навестить.

– Они… обрадовались, что я к ним заглянула.

Лукреция кивнула и тотчас прекратила расспросы, за что я мысленно ее поблагодарила. Такой хорошей подруги я уж точно не заслужила. Перед тем как мы сели за стол, она снова сжала мою руку.

– Твои слова наверняка помогли им, Фоула. Уверена, им стало легче оттого, что в последние мгновения жизни он не был один.

– Да, их утешил мой рассказ. Я передала им его последние слова… о том, как сильно он их любил.

Когда я рассказала об этом Сайв и передала ей кольцо и меч Лонона, ее глаза полнились слезами. Мать моего павшего друга, Муирин, рыдала так сильно, что содрогалось все ее тело. И тем не менее, когда я поведала им, что Лонон погиб, защищая меня, они улыбнулись и поделились другими историями о том, как самоотверженно он помогал другим людям. Его малыш, которому едва исполнилось три годика, хихикал и болтал о чем-то со своими юными тетями, еще толком не понимая, чего он лишился по чужой вине.

Осознавать это было сложнее всего.

Чтобы снова не расплакаться, я выглянула на улицу, разыскивая взглядом племянника. Дочери Лукреции, Мария и Фелиция, послушно стояли снаружи и нарезали морковь и капусту, а вот Броккана нигде не было видно. Если он приходил сюда есть, то обязан был и помогать хозяевам готовить. Подобная забывчивость – или невнимательность – были ему несвойственны. Внезапно мою грудь сжала невидимая рука. Почти стемнело. Ему давно уже пора было вернуться.

– Где же Броккан?

– Играет с Тарлахом, – ответила Лукреция и успокаивающе подняла руку. – Скоро прибежит.

– Ох. Да, конечно. – Мне стало легче дышать, и я ответила на улыбку Лукреции своей. – Похоже, в дуне сегодня немало гостей.

– Вчера к нам прибыли манстерские правители, и король Бриан закатил великий пир, на который позвали и нас всех. Жаль, что ты все пропустила.

Я поплотнее закуталась в плащ и протянула ладони к очагу. Меньше всего мне сейчас хотелось оказаться на пиру среди толпы гостей.

– Можно тебя кое о чем спросить, Лукреция?

– Конечно.

– Обо мне в последнее время кто-нибудь спрашивал?

– Нет. Ты кого-то ждешь?

Я покачала головой, и на мгновение Лукреция прищурилась:

– Сегодня на пир приглашены только королевские семьи. Больше никого в дун не пускают, а никаких чужаков я не видела. Наши воины непременно прогонят всех незнакомцев.

Я улыбнулась, чувствуя себя немного спокойнее:

– Прости. Ты же знаешь, я просто переживаю за Броккана.

– Тебе не о чем беспокоиться. Скоро он обязательно к нам прибежит. С тех пор как ты уехала, он приходил к нам на ужин несколько раз и никогда еще не запаздывал. Куда уж, с таким-то голодным животом! Он, может, и едва достает моим девочкам до пояса, а вот ест ничуть не меньше их.

– Спасибо тебе большое, что за ним присмотрела.

– Не за что меня благодарить. Приглядывать за ним – одно удовольствие, а Мария и Фелиция его и вовсе обожают. Пока они возятся с Брокканом, у них нет времени глазеть на юношей, вернувшихся с королем Брианом из Гленмамы. Пожалуй, это я должна тебя благодарить.

Лукреция взглянула на дочерей через приоткрытую дверь. Старшая, Мария, уже совсем выросла, и скоро ее ждало замужество.

Я едва слышно вздохнула:

– Однажды один из этих юношей не просто положит на Марию глаз, а захочет взять ее в жены. Тебе нужно быть осторожнее.

– Даже не начинай, – поморщилась Лукреция. Ее голос прозвучал жестче обычного, и я приподняла бровь. Прикусив губу, она ответила: – Она нравится одному из воинов, вернувшихся из похода. Его зовут Колгу, а родом он из клана О'Фидженти, что обитает на западе Манстера. Там царят дикие нравы.

– По сердцу ли он Марии?

Лукреция чуть наклонила голову, словно говоря «возможно», но глубокая морщина на ее лбу намекала, что истинным ответом было «да». Я понимала, отчего ее охватила такая грусть. Отдавать родного ребенка незнакомцу было весьма непросто. Что, если муж будет ее обижать? К тому же этот Колгу был воином. Вдруг он погибнет в бою и оставит ее вдовой с малыми детьми… Тогда ее будет ждать участь Сайв и Деклана, потерявших Лонона.

– Тетя Фоула! Тетя Фоула!

Вспотевший и запыхавшийся Броккан летел к дому Лукреции вниз по склону холма. Рядом с ним бежал его юный друг Тарлах. Они оба широко улыбались и махали мне, но в то же время мчались наперегонки и пытались отпихнуть друг друга в сторону. Когда они подбежали ближе, я увидела у них в руках деревянные учебные мечи. Судя по пурпурным синякам на ногах, дети молотили ими друг друга с тех самых пор, как я покинула Киллало.

Броккан нырнул в мои объятия, и я накрепко обхватила его руками.

– Я так скучала, олененочек, – прошептала я ему на ухо.

– И я по тебе скучал.

Я обхватила щеки Броккана ладонями и, чуть шагнув назад, внимательно изучила его лицо. Его улыбка была все такой же прелестной и невинной, а красоту его портил лишь черный синяк на щеке.

– Чем это вы тут занимались? Поубивать друг друга пытались? – Я дотронулась до синяка: ничего серьезного. Прибегнув к помощи дара, я проверила, не было ли у мальчика других травм. К счастью, обошлось без переломов и трещин, зато у него хватало царапин и синяков.

Тарлах протер лоб рукой.

– Да нет, мы просто тренировались.

Броккан взмахнул мечом над головой, норовя задеть друга. Тарлах увернулся от его выпада, выбежал наружу и покатился по земле, пока не оказался на безопасном расстоянии от Броккана.

Я вышла на улицу вслед за ними, поражаясь тому, насколько свирепо мальчики бросались друг на друга.

– Ну, знаете, мне все еще кажется, что вы действительно хотите друг друга поубивать. Сомневаюсь, что Мурха разрешил вам махать мечом с такой силой.

Броккан остановился и воззрился на меня с таким видом, словно я ляпнула несусветную глупость.

– Ну конечно, разрешил. Мы должны понимать, на что мы способны на самом деле, если вдруг нападут враги.

– Вот как? – Я наклонила голову. – И кто же этот свирепый враг?

– Люди с севера. Все говорят, что они подумывают о войне с королем Брианом.

– Нет, Броккан, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие. – Уладцы и северные О'Нилы нам не враги.

– Тогда почему все говорят о войне? – спросил Тарлах. – Почему союзники дедушки собрались у нас в дуне?

«Потому что ты – Тарлах мак Мурха, а о войне смертные говорят всегда», – хотела ответить я, но вместо этого молча обняла Броккана.

– Они здесь затем, чтобы обсудить, как нам всем жить в мире, сынок. Я уже тебе это объяснял.

Мы все обернулись и обнаружили, что из-под дерева, которое росло возле ро Лукреции, за нами наблюдает Мурха. Его длинные, выгоревшие на солнце волосы чуть дрожали на ветру, но сам он стоял абсолютно неподвижно. Как же давно он сюда явился? Мурха пристально смотрел на сына с непривычно серьезным выражением лица.

Ухмылка Тарлаха потухла.

– Прости, отец.

Мурха кивком принял извинения сына и перевел взгляд на меня:

– Здравствуй, Фоула. Рад снова видеть тебя с нами.

– Слышу, ты учишь Броккана и Тарлаха сражаться на мечах. Теперь они все в синяках.

Я произнесла эти слова куда жестче, чем собиралась. Мурха погладил сына по плечу.

– Да, мальчики, Фоула права. Сдержанность – важнейшее качество воина. Вы должны научиться тщательно рассчитывать силу удара.

– Да, отец.

– Да, Мурха.

Оба опустили глаза, порозовев от смущения и разочарования. Я тут же пожалела о своих словах. Мальчишки же просто резвились, а мои упреки на глазах у Мурхи уязвили их гордость. Я вновь обняла Броккана и накрепко прижала его к животу, проводя ладонями по его волосам – точь-в-точь как в те годы, когда он был совсем маленьким и мы с ним жили в лесу сами по себе. Наградой мне стала улыбка племянника, и он развернулся, чтобы обвить меня руками.

– Я так рад, что ты дома, – прошептал он.

– Хочешь остаться на ужин, Мурха? – спросила Лукреция.

– Нет, я уже поел на пиру. А вот вашу гостью я хотел бы на время увести. – Он взмахнул рукой в сторону моего шатра у реки, который в сумерках проступал всего лишь нечетким силуэтом. – Пока тебя не было, мы кое-что сделали с твоим жилищем, Фоула. Давай покажу, пока Лукреция заканчивает на кухне.

– Пойдем, Броккан, – позвала его та. – Поможешь мне с готовкой.

Я отпустила племянника и подошла к Мурхе. Когда я обернулась помахать на прощанье Лукреции, то увидела на ее губах странную ухмылку.

– Как ты? – спросил меня Мурха.

Оторвав взгляд от подруги и племянника, я повернулась к нему:

– Хорошо.

Когда Мурха повел меня к шатру вниз по склону, он шагал неспешнее обычного, и мне не составляло труда идти с ним в ногу.

– А как прошел обратный путь? Я надеялся, что двоюродный брат Лонона проводит тебя до Киллало.

– Он предлагал, но в этом не было нужды. Все равно я по дороге почти никого не встретила.

Мурха кивнул. К счастью, он не задавал никаких вопросов о Муирин, Сайв и малыше Деклане – сомневаюсь, что я сумела бы не разрыдаться. Я постаралась поплотнее завернуть руки в плащ, но, что бы я ни делала, у меня не получалось отогнать холод, который пробирал до самых костей. У теплого очага Лукреции я пробыла совсем недолго, да и к тому же по-прежнему волновалась, что за мной явится воитель Потомков. Впрочем, сейчас, когда со мной рядом был Мурха, он вряд ли осмелился бы показаться на глаза.

– Что скажешь?

– О чем? – Подняв голову, я проследила за его взглядом и замерла при виде того, во что превратилось мое жилище. – Вы построили мне дом… и стену?

– Половину стены, – усмехнулся Мурха. – Но скоро мы ее достроим.

Я с открытым ртом глядела на новый ро, пока мы подходили ближе. Мой собственный дом. Впервые за всю мою жизнь. Я неуверенно прошла через калитку и провела рукой по плотному соломенному козырьку, нависавшему над входной дверью. В таком доме наверняка будет куда теплее, чем в шатре, и в нем найдется достаточно места и для меня, и для растущего Броккана. Мы вошли внутрь, а Мурха по-прежнему не сводил с меня взгляда, улыбаясь все шире и шире.

– Зачем ты все это сделал?

– Ты ведь наша целительница. Нельзя же, чтобы ты ютилась в каком-то шатре.

– Мне и раньше жилось неплохо.

Мурха сделал шаг назад, и в уголках его глаз проступили морщины.

– Когда ты впервые прибыла к нам, еще не кончилось лето, да и я не знал, насколько ты задержишься в Киллало. Сейчас же на дворе зима, и нас ждет еще немало бурь и метелей, прежде чем вновь задуют теплые ветры.

Я почувствовала комок в горле. В таком доме мы с Брокканом точно не замерзнем, и все же странное чувство внизу живота отчего-то настаивало, что принять подобный дар было бы неправильно. Никто ведь не знал, как скоро мне придется покинуть Киллало, да и в голове у меня продолжали крутиться слова Томаса: «Смертные проявляют доброту, лишь когда желают чего-то взамен».

– Не надо, – тихо попросил Мурха.

– Чего не надо?

– Снова становиться такой, как раньше.

Я неуверенно подняла на него взгляд.

– Пожалуйста, не превращайся в ту женщину, которая смотрела на всех со страхом и подозрением.

– У меня были свои причины.

– Да, но бояться меня тебе не нужно. Я думал, что ты это понимаешь.

Я догадалась, что он вспоминает о событиях после битвы при Гленмаме, когда мы с ним разговаривали как добрые друзья. Долгие дни, проведенные вместе в пути, породили близость и доверие, которые мне не следовало поощрять. Неужели именно поэтому я его и исцелила, нарушив тем самым законы Потомков? Когда Мурха стоял на пороге смерти, я убеждала себя: я обязана спасти его ради того, чтобы его стараниями в Ирландии настали мирные времена. А что же теперь? Уже вовсю ходили слухи о грядущей войне с уладцами, а ведь со дня битвы при Гленмаме не минуло и двух лун.

Мурха пристально смотрел на меня с непроницаемым выражением лица в ожидании ответа.

– Я тебя и не боюсь, – ответила я, выдавив из себя улыбку, хотя смотреть ему в глаза было очень непросто. Я вовсе не думала, что Мурха может меня обидеть, и тем не менее, когда я вновь дотронулась до соломенной крыши, мои руки задрожали. Отчего же? – Спасибо, что построил для меня этот ро. Мы с Брокканом очень тебе благодарны. – Я спрятала ладони под плащом. Наверное, просто замерзла, вот и все. – Как твоя нога? Рана уже зажила?

– Да, благодаря тебе и твоим знаниям.

– Любой другой лекарь тоже сообразил бы, как тебе помочь.

Мурха шагнул вперед и схватил меня за руку: мягко, но вместе с тем достаточно крепко, чтобы я не могла попятиться еще дальше.

– В Ирландии очень немного лекарей, которые рискнули бы выжечь плоть настолько глубоко, – и еще меньше тех, кто при этом не порвал бы мне мышцу. – Он набрал воздуха в грудь и добавил: – Я хотел тебя поблагодарить.

Я взглянула на стену нового дома:

– Ты уже это сделал.

– Поблагодарить как подобает.

– И что же это означает на языке принцев? Золото да серебро? – Я взглянула на руку Мурхи, которую ныне украшал тяжелый золотой браслет – один из его дублинских трофеев. – Украшения меня не интересуют. Мне хватит и нового ро.

Я потянула руку на себя, и Мурха ослабил хватку.

– Если ты ничего не желаешь для себя, то, быть может, разрешишь передать подарок Броккану.

Он медленно обнажил меч, висевший в ножнах у него на поясе: короткий, легкий, но сделанный на славу и украшенный золотом. Я тотчас же узнала этот клинок: именно его Мурха передал мне незадолго до битвы при Гленмаме. Этот меч я так и не применила.

– Убери, – рявкнула я. – Броккану он не нужен.

– Нет, нужен. Я еще никогда не видел такого способного мальца. Он обращается с мечом даже лучше, чем Тарлах. Хочешь ты этого или нет, но однажды Броккан станет воином. Уверяю тебя, что юношам со старыми ржавыми клинками в сражениях приходится несладко.

– Нет… – Мои глаза заволокли слезы, а горло тревожно сжалось. – Он же совсем юн…

– Фоула…

– Тебе лучше уйти.

Я повернулась к Мурхе спиной, потирая пальцами грубый соломенный козырек, который нависал над дальней стеной дома. Роунат поручила мне сына затем, чтобы я его защитила, а вовсе не для того, чтобы из него вырос воин.

– Сколько тебе лет, Фоула?

Дрожащей рукой я смахнула слезы, струившиеся по щекам. Что же со мной происходит? Отчего я вся затряслась и задрожала? Стыд какой. Я попыталась внушить себе, что всему виной были визит к вдове Лонона, накопившаяся усталость и холод, но глубоко внутри я осознавала, что пребывала в этом состоянии с самого дня битвы. Всего одного вопроса или доброго слова в мой адрес хватало, чтобы я разрыдалась.

– Должно быть, ты моложе, чем мне показалось поначалу.

Я провела пальцами по тонким бледным волосам, которые свисали с левой половины моей головы. Мои шрамы и седина должны были отваживать от меня смертных. До чего же смешно: Мурха считал меня моложе, чем я выгляжу, хотя на самом деле я была куда старше. Сто тринадцать лет. В разы старше его самого.

– Хочешь сказать, я глупая?

– Нет. Я гадаю про твой возраст потому, что иногда ты кажешься невероятно мудрой, а иногда – говоришь такие вещи, словно провела всю жизнь вдали от мира.

– О чем это ты?

– Пытаться запретить Броккану сражаться – все равно что… пытаться остановить дождь. Прими племянника таким, какой он есть, или ты посеешь в его голове ненужные сомнения. Вдруг он не сумеет сделать выпад в нужный миг или ударит тогда, когда мудрее будет подождать?

– Значит, ты хочешь, чтобы я его поощряла? И сказала ему, что в кровопролитии нет ничего дурного?

– Я хочу, чтобы ты объяснила ему: защищать себя и своих близких – благородное дело. Разве не так поступил Лонон, когда ты попала в беду? – Мурха наклонился ко мне и пальцами смахнул соленую каплю на щеке, которую я пропустила. – Разве не поэтому ты проливаешь по нему слезы?

Я отстранилась.

– Не только. Я проливаю слезы по жене, лишившейся мужа; я проливаю слезы по сыну, лишившемуся отца; я проливаю слезы по матери, лишившейся сына. Если бы Лонон остался дома, он бы не погиб при Гленмаме и по-прежнему был бы с семьей.

Мурха пристально взглянул на меня:

– Это не мы напали на дублинцев, а они – на нас. Не останови мы их там, как знать, сколько невинных людей они бы перебили? Возможно, они бы добрались и сюда. Возможно, они зашли бы и дальше на юг, набрели на ро Лонона и убили всю его семью. – Он махнул рукой в сторону мирной речной глади, на поверхности которой сверкали последние лучи заходящего солнца. – Но теперь этого не случится. Дублинцы поклялись в верности Манстеру, и мой отец заставит их сдержать слово.

Я заметила, как его взгляд с каждым словом становился все более опустошенным. Он ведь и сам переживал: как я этого не замечала? Лонон был его другом, да и многие другие воины сложили головы в сражении при Гленмаме.

– Прости меня, Мурха. Это путешествие дорого мне обошлось, и мне было очень непросто рассказать о случившемся Сайв и Муирин. Я знаю, что ты не желал сражаться. Я помню, как ты говорил мне об этом.

Мурха приложил ладонь к груди, и черты его лица чуть смягчились.

– Сообщать родным погибшего воина дурные вести всегда непросто, но поверь мне, они это ценят.

Я откашлялась, мучительно соображая, какие же слова подобрать, чтобы не рассыпаться у него на глазах. Затем я прошла по заднему двору ро, касаясь пальцами деревянных столбов. На ощупь плетень напоминал что-то землистое и, дотрагиваясь до него, я чувствовала себя куда спокойнее. Мне нужно было собраться с мыслями. Я вовсе не желала снова обидеть Мурху, сказав что-нибудь лишнее. Он всего лишь показал мне новый ро, который для меня построили жители Киллало, а я чем ему отплатила? Спорами и нападками. Мне следовало лучше сдерживать свои порывы. Не хватало еще лишиться возможности жить в Киллало и приглядывать за Брокканом. Если Шенна каким-то чудом так и не увидел, что я исцелила Мурху, мне стоило вести себя как подобает. Если Мурха решит прогнать меня, Томас заставит меня вернуться в крепость и бросить Броккана здесь. Допускать этого было никак нельзя. Набрасываться на Мурху было глупо, особенно когда он этого вовсе не заслуживал.

– Быть может, поговорим о чем-нибудь другом?

Мурха молча кивнул.

– Как здесь живется новой королеве?

Судя по тому, как он наклонил голову набок, мой вопрос его удивил.

– Похоже, ей непросто. Впрочем, сегодня вечером она была в настроении пообщаться. Это хороший знак.

– И правда, – согласилась я. – Должно быть, ей здесь так одиноко вдали от сына и друзей… А как поживают Бейвин и Слойне? От них приходила весточка?

– Да, – ответил Мурха. – Бейвин очаровала весь Мит, в том числе и короля Шехналла.

– Вот уж не сомневалась.

– А Слойне… Что ж… – Улыбка, появившаяся было на его устах при мысли о Бейвин, потухла вновь. – Слойне отнюдь не обрадовало известие о том, что отец выдает ее за Ситрика. Да, она согласилась, но… Впрочем, мы получили весть, что она уже забеременела и очень этому рада.

Я вспомнила, как старшую дочь короля Бриана страшила мысль о браке с королем-викингом. Тем не менее она была стойкой девушкой, и ей наверняка было под силу приспособиться к новой жизни среди недавних врагов.

– Ребенок – это настоящее благословение. Надеюсь, малыш поможет Слойне освоиться в Дублине.

– На это рассчитывает и мой отец, – ответил Мурха, но, судя по тому, как тоскливо звучал его голос, сам он надежд Бриана не разделял. Он добавил: – Летом она приедет к нам в гости, но пока об этом никто не должен знать. Отец пригласил Ситрика и его родичей отпраздновать с нами Лунаса².

– Правда?

– Думаешь, прошло слишком мало времени? – Мурха оперся на деревянный столб. – Отец хотел подождать до следующего года, но, как по мне, чем скорее мы все забудем о той битве, тем лучше. Теперь мы – одна семья, и, чтобы на острове воцарился мир, мы с викингами должны стать друзьями. Обиды – это гнойник, который лучше вскрыть как можно скорее.

Все это время я не сводила с Мурхи глаз. Да, вот почему я тогда спасла ему жизнь. По пути в Мит он рассуждал о мире, перед осадой Дублина призывал отца договориться с викингами перед тем, как браться за оружие, а теперь говорил о дружбе с недавними врагами. Невидимый кулак, сжавший мои внутренности, чуть ослабил хватку.

– Стать друзьями никогда не поздно, – заметила я.

– Разумеется, это будет непросто. Как смотреть в глаза людям, убившим стольких наших сородичей?

– И они будут испытывать те же чувства, поэтому гляди в оба, когда викинги приедут в Киллало.

Мурха повернулся ко мне, и его губы медленно расплылись в улыбке.

– Снова пытаешься меня спасти?

– Наверное. У тебя-то самого это не слишком получается.

Мурха расхохотался, и я уже не чувствовала напряжения, повисшего было чуть раньше во время разговора.

– Возможно, мне стоит учить ратному делу тебя, а не Броккана. Такой товарищ по оружию мне бы пригодился.

Теперь он широко улыбался, напоминая мне Тарлаха, когда тот затевал какую-нибудь шалость. Проходя под крышей, Мурха задел рукой деревянную балку: дом был построен на славу, но я все равно почувствовала дрожь от удара кончиками пальцев.

– Нет. – Я покачала головой. – Воительницы из меня не получится. Моя жизнь меня полностью устраивает.

– И это правильно. Никогда не меняйся. Ни для кого.

– Тетя Фоула! – В чистом ночном воздухе раздался вопль племянника, и я выскочила из-за стены ро.

– Броккан! – вскричала я. – Что случилось?

Уже стемнело, и я едва могла различить далекий силуэт мальчика, который несся к нам со всех ног.

– Я с голоду умираю! – воскликнул он в ответ. – А Лукреция говорит, что без вас за стол садиться нельзя!

Я резко выдохнула:

– И это все? Я уж думала, приключилась какая-то беда.

– Для восьмилетнего мальчишки пустой желудок – вполне себе беда, – ухмыльнулся Мурха. – Помню себя в его возрасте. Тогда мне казалось, что обед и ужин разделяет такая уйма времени, что я точно помру с голода.

Изо всех сил стараясь усмирить бешено колотящееся сердце, я глубоко вдохнула и убрала волосы за уши. Нужно успокоиться. Ну разумеется, с Брокканом ничего не случилось. Если бы воители Потомков и явились в Киллало, то за мной, а не за ним. Я огляделась по сторонам и внимательно присмотрелась, не рыскает ли кто возле ро Лукреции. Ни души. Я почувствовала на себе взгляд Мурхи, но не нашла сил посмотреть ему в глаза. Наверняка он точно решил, что я дура, глядя на мои переживания на пустом месте. К счастью, совсем скоро Броккан добежал до нас и уткнулся лицом в мой живот.

– Тебе нравится новый ро, тетя Фоула?

– Нравится.

– Вот и славно. А теперь пошли! Я так есть хочу, что больше ни о чем и думать не могу.

– Вот только этого нам и не хватало, правда? – Рассмеявшись, я потрепала племянника по макушке и приобняла его за плечи.

Мурха вышел из калитки вслед за нами и несильно постучал по стене кулаком:

– Увидимся завтра на занятии, Броккан.

Мальчик кивнул и потащил меня к жилищу Лукреции. Мурха же развернулся и зашагал в противоположную сторону – к высоким стенам и воротам дуна. Даже такой рослый мужчина, как он, казался совсем маленьким в лунных тенях на склоне холма, а затем сумерки полностью поглотили Мурху, скрывая его от моего взгляда.

Мои ноги уже дрожали от напряжения после долгих часов в седле, а Броккан все вел меня вверх по холму.

– Вот покушаешь, и тебе сразу станет лучше, – пообещал он, когда мы добрались до ро Лукреции. В воздухе стоял острый запах молодой баранины, тушенной в хариссе, и мой желудок заурчал в предвкушении ужина. Впрочем, с Брокканом мне было не тягаться: у племянника от этого аромата и вовсе потекли слюнки.

Он вбежал в дом, уселся за стол и уставился на полную тарелку у себя под носом.

– Можешь приступать, – сказала Лукреция, и мы дружно рассмеялись при виде того, как жадно Броккан набросился на еду.

Мария и Фелиция не собирались отставать от моего племянника, и какое-то время мы ужинали молча. Наши мысли целиком поглотило горячее мясо с приправами.

– Видела, как прибыл король О'Фидженти? – спросила Мария свою мать, как только насытилась. – Его жена носила великолепную меховую накидку.

Лукреция кивнула:

– Должно быть, он получил ее в Дублине. Северяне делают такие плащи из медвежьих и тюленьих шкур.

– А у тебя такого не было, когда ты жила в Дублине? – спросила Фелиция.

– Нет. Когда я жила в Дублине, я была рабыней и носила тунику, выданную мне хозяином. Когда мы с сестрой добрались до Манстера, от нее остались одни лохмотья.

К глазам Фелиции тут же подступили слезы.

– Прости, мамочка. И зачем я только тебя спросила…

Какое-то время Лукреция неподвижно смотрела вдаль, а когда она вновь перевела взгляд на дочь, он показался мне пустым и невидящим.

– Вспоминать о старой жизни в Дублине непросто, но я… Вы всегда можете спрашивать у меня все что угодно. Я хочу, чтобы у нас с вами не было запретных тем.

– Знаю, мама. – Фелиция хлюпнула носом. – Это я просто сглупила. Я же знала, что ты была рабыней и у тебя не было никаких меховых плащей. Прости меня, пожалуйста.

Лукреция улыбнулась еще раз и вновь заверила дочь, что та вовсе ее не расстроила, хотя для меня было очевидно, что вопрос Фелиции вновь воскресил воспоминания о самой черной поре ее жизни. Внезапно я вспомнила об известиях, которыми со мной поделился Мурха. Бриан пригласил дублинцев в Манстер на пир в честь Лунаса. Как эту весть воспримет Лукреция? Ведь Ситрик наверняка приведет с собой тех, кто однажды распоряжался ее жизнью.

– Уверена, что их король заслужил этот плащ, – вставила Мария, ковыряясь в хлебе. Она не заметила, что мать так и не оправилась от предыдущей темы. – Колгу ведь тоже из Фидженти. Он говорит, что их воины стояли в стене щитов и сражались против самого Ситрика Шелкобородого. Их клан потерял при Гленмаме больше воинов, чем кто-либо еще.

– А когда это вы с Колгу успеваете столько всего обсуждать? – Лукреция нахмурила брови. – Быть может, у тебя слишком мало хлопот по дому? И не думай, будто я не замечаю, как мало ты нынче прядешь.

Мария порозовела и насупилась, а Фелиция с Брокканом тут же заухмылялись, пряча лица за мисками с едой.

Остаток ужина мы доели молча, после чего Мария в два счета убрала посуду со стола, гордо задрав нос.

– Пойдем, Фелиция, – вздохнула она. – Раз уж мне не позволяют общаться с друзьями, поможешь мне помыть посуду. И ты давай с нами, Броккан.

И она выбежала на улицу, гремя грязными мисками и кастрюлей. Лукреция закатила глаза:

– Ну и что мне с ней делать, Фоула?

– Возможно, стоит поговорить с этим Колгу?

– А что я ему скажу? «Хочешь мою дочь в жены взять или просто заманить ее к себе в постель на ночку-другую?» – Она села на стул, поправляя фартук. – Стыдно сказать, я почти надеюсь услышать второе. Тогда Мария хотя бы останется со мной, когда он уберется восвояси.

– Лукреция…

– Да, я знаю. Неправильно так говорить, но ведь земли Фидженти граничат с рекой Шаннон. Если викинги снова примутся устраивать набеги на Ирландию, они начнут именно там. Жить в тех краях слишком опасно.

– Мурха утверждает, что на сей раз дублинцы сдержат слово… И я думаю, что они бы не выдали свою королеву за Бриана, не будь они настроены серьезно.

– Гормлат? – фыркнула Лукреция. – Да ее весь Дублин ненавидит. Все наверняка только обрадовались, когда она покинула город.

– Может, это и так, зато Ситрик свою мать любит. Это я видела собственными глазами. Он бы не отпустил к нам Гормлат, если бы не собирался сдержать слово. А теперь он еще и муж Слойне. Не забывай об этом.

Лукреция покосилась на меня столь же раздраженно, что и Мурха во время нашего спора.

– Право, Фоула, если Ситрик надумает развязать войну, слезы Слойне его не остановят. Женщины в этом мире совершенно бессильны.

Я взяла подругу за руку.

– Мы должны доверять Мурхе, Лукреция. Он говорит, что на сей раз дублинцы сдержат обещание и не возьмутся за оружие.

Она коротко кивнула, и хмурое выражение исчезло с ее лица.

– А вы с Мурхой довольно долго общались наедине.

– Он показывал мне новый ро.

– И это все? – усмехнулась она.

– Чем же еще мы могли заниматься?

Мои слова прозвучали неубедительно, ведь на самом деле я прекрасно понимала, на что она намекала, – и думать об этом было попросту смехотворно. Мурхе никогда бы не пришло в голову даже ко мне прикоснуться. Все дело было в его добром сердце. Он просто благодарил меня за то, что я спасла ему жизнь.

– Да я просто тебя дразню, – ответила Лукреция, погладив мою руку. – С Мурхой тебе уж точно ничто не угрожает. Можешь пялиться на него хоть целый день и не бояться последствий.

– Почему ты так считаешь?

– Он же и сам не станет воспринимать это всерьез. Во-первых, он наследник трона, а во-вторых, после смерти своей жены Ойнфен он поклялся никогда больше не жениться. Об этом все знают.

Той ночью на острове Око Эрин, когда я спасла Мурхе жизнь, он напомнил отцу об этой клятве. Именно поэтому он и отказался жениться на Гормлат. Именно поэтому ее и взял в жены сам король Бриан.

– Должно быть, он очень любил жену.

– О да, безумно. Ойнфен была настоящей красавицей.

Мне показалось невероятно печальным, что эта утрата до сих пор лежала на сердце Мурхи тяжелым грузом. Годы после смерти Ифы запомнились мне беспросветной тьмой и отчаянием. Я с трудом могла представить, что сейчас он чувствовал то же самое; что его скорбь таилась где-то глубоко внутри, но по-прежнему причиняла ему боль.

– Прости. – Лукреция взглянула на меня уже без тени улыбки.

– За что?

– Не стоит мне тебя дразнить. Я постоянно забываю, какая ты невинная душа.

– Невинная? – Я покачала головой. – Вот уж вряд ли.

– Еще какая. – Подруга погладила мою ладонь. – По крайней мере, в том, что касается мужчин.

– Неправда.

– Да ну? – Она положила ложку. – Разве у тебя был хотя бы один мужчина… до того, как ты к нам пришла?

Я кивнула:

– И мы жили вместе очень долго.

Казалось, Лукреция взглянула на меня совсем иными глазами. Когда она задала следующий вопрос, в ее голосе уже не было прежних дразнящих ноток.

– Где же он сейчас? Он умер?

– Нет. Просто мы…. Мы с ним… Моя любовь прошла, и я уже никак не могла ее вернуть. А он по-прежнему хотел быть со мной. Ему это казалось правильным…

– О да. Можно убедить свой разум, но только не сердце.

Подсев ко мне поближе, Лукреция приобняла меня за плечи, и я вновь почувствовала себя так, словно сидела со старой верной подругой. С человеком, который хорошо меня знал и который понимал, когда нужно задавать вопросы, а когда – молча меня послушать. Положив ей голову на плечо, я вдруг осознала, как сильно скучала по всему этому. Всю мою жизнь сначала Роунат, а потом Ифа каждый день были со мной рядом. Я могла поговорить с ними или выслушать их. На мгновение я прикрыла глаза, и охватившие меня было горечь и страх бесследно исчезли. Да, рядом уже не было ни сестры, ни дочери, но зато я нашла новых друзей. Жители Киллало заботились обо мне.

Здесь я чувствовала себя в безопасности – по крайней мере сейчас.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

– Какое ожерелье желаете надеть?

Орла преданно глядела на меня, горя желанием угодить своей королеве. Ее пальцы коснулись двух моих излюбленных драгоценностей – янтарного амулета и золотой фибулы. Девица явно надеялась, что в этот раз ей удастся избежать моего гнева.

– Серебряный крест.

Орла на мгновение замерла и метнулась обратно к шкатулке с драгоценностями, где вскоре отыскала неброскую цепочку, подаренную мне Гитой в день отъезда из Нортумбрии.

– Этот? – Она произнесла эти слова с таким видом, словно заранее предчувствовала ошибку, но никаких других крестов в шкатулке не нашлось.

– Да. Это подарок моей приемной дочери Гиты.

Глаза Орлы тотчас загорелись вновь.

– Это же она – королева Норвегии?

Я кивнула:

– Сегодня я постоянно о ней вспоминаю. Если я надену цепочку, разлука будет не так сильно меня угнетать.

Орла улыбнулась: как я и рассчитывала, моя неожиданная сентиментальность ее растрогала. Настоящая причина, по которой я решила надеть распятие, к Гите не имела никакого отношения. Я уж точно не скучала ни по ее угрюмым гримасам, ни по ее беспросветной тупости. Тем не менее, чтобы лебедя приняли в стаю серых гусей, благородной птице нельзя было слишком широко расправлять роскошные крылья, и ничто так не помогало скрыть красоту, как набожность.

– Моя мать каждую ночь молится за здоровье конунга Олафа, – ответила Орла, надевая цепочку мне шею. – По ее словам, сам Бог велел, чтобы этими язычниками правил христианский владыка.

– Мудрости твоей матери не занимать.

На сей раз лицо Орлы озарила широкая улыбка, а на ее щеках проступил розовый румянец. Застегнув цепочку, она забрала мои блюдо и кубок и направилась к выходу.

– Нет, – остановила ее я. – Давай-ка сегодня позавтракаем в королевских чертогах. А то что это мы все одни да одни?

Орла охотно закивала. Разумеется, сидеть в большом зале, где собрались все знатные мужи Манстера, ей было куда интереснее, чем завтракать наедине со мной. Она не могла скрыть своего удовольствия и нервно перебирала кудри пальцами, но что было взять с девицы ее возраста? Ведь именно поэтому они и нравились мужчинам.

– Сегодня гостей еще больше, – возвестила Орла, улыбаясь до ушей. – А еще к нам вернулась Фоула.

– Вот чего не хватало, – нахмурилась я. – Никак не пойму, почему ее вообще пускают в чертоги.

При мысли о том, что я вновь окажусь рядом с этой женщиной, у меня скрутило внутренности. Что-то с ней точно было не так: хватало одного взгляда на изуродованную, иссохшую кожу на левой стороне ее тела. Я вовсе не собиралась мириться с ее присутствием еще два года, но как же от нее избавиться? Если она действительно была таким способным лекарем, Бриан сам ни за что ее не прогонит. Фоулу нужно было заставить убраться из дуна по собственному желанию.

– У нее очень доброе сердце, – заметила Орла. – Когда вы узнаете ее лучше, то обязательно ее полюбите.

– О да, я наслышана о том, как Фоула помогает людям. Жаль, правда, что она прокаженная, если верить монахам.

Моя служанка выпучила глаза от изумления:

– А я ничего такого не… Разве она?.. Вы думаете?.. Это монахи вам сказали?

– Не нужно мне было ничего говорить. – Я захлопнула рот ладонью и прикусила губу. – Ты ведь никому не скажешь, правда? Об этом лучше никому не знать.

– Конечно, не скажу. – На мгновение Орла замялась, а потом поставила мою кружку и спросила: – А проказа заразна?

Мы вышли наружу, и я вздохнула с облегчением, любуясь свежим зимним утром. Орла содрогнулась всем телом, а мне такая погода была только по нраву. Мать всегда говорила, что фоморская кровь поддерживает в нас тепло, и сегодняшнее утро не было исключением. Более того, я чувствовала, что мой внутренний огонь полыхает ярче некуда, и не знала, как объяснить столь неожиданную перемену. Возможно, я слишком давно не творила волшебство? Иных причин, по которым я могла чувствовать себя настолько иначе, мне в голову не приходило. Тщательно сосредоточившись, как и учила мать, я подавила ревущее пламя.

Мы с Орлой зашли в открытые нараспашку двери королевских чертогов. Как я и ожидала, внутри этим утром яблоку было негде упасть. В зале сидели те же мужчины и женщины, что и прошлой ночью: они продолжали смеяться и болтать друг с другом, даже несмотря на покрасневшие глаза и усталые лица. Женщины Киллало разносили гостям ячменные лепешки, медовый хлеб и миски с кашей. Я заметила, что им помогали и несколько мелких манстерских королев.

До чего же чудная гордыня владела людскими сердцами в этой провинции! Почему богатые манстерцы желали прислуживать вместе с бедняками? Королева Оуанахт Ойне стояла бок о бок с беглой рабыней Лукрецией, и они смеялись, точно были ровней.

Сама же я сидела рядом с мужем и ждала, пока ко мне подойдет одна из служанок. Я еще не настолько отчаялась, чтобы унижаться и разыгрывать из себя рабыню, фуидира, или как их там называл Мурха. Я была королевой всего Манстера – королевой Леа Мога. Никому прислуживать я не собиралась.

Пришлось довольно долго ждать, но в конце концов и к нашему столу подошла служанка – та дублинская рабыня, Лукреция. Когда она ставила на стол мою кашу и ячменный хлеб, ее густые черные кудри скользнули по моей руке. Взглянув на нее вблизи, я осознала, какой она была красавицей. Моложе меня всего на десять лет, но все еще хороша собой, как любая девица. Большие миндалевидные глаза, смуглая кожа, пышные волосы… Да, ей не нужны были украшения и меха, которые носили другие королевы, чтобы считаться моей главной соперницей за звание первой красавицы этого дуна. До лебедя она недотягивала, но была отнюдь не гусыней.

– Благодарю, Лукреция, – произнес король Бриан, когда она поставила передо мной миску с овсом и молоком. – Как твои дела?

– Все хорошо, король Бриан.

– А у Марии и Фелиции?

– Э-э… – На мгновение она замерла. – Да, у них тоже.

Бриан, от которого не укрылось ее замешательство, взглянул на бывшую рабыню еще раз, и та вздохнула.

– Похоже, один из ваших гостей положил на Марию глаз.

– Ах да, – улыбнулся король Бриан. – Юный Колгу. Мне об этом известно.

Лукреция огляделась по сторонам, пока не нашла среди гостей юношу с длинными каштановыми волосами и широкой улыбкой. Он был весьма хорош собой – я приметила его еще во время возвращения из Дублина. Колгу приходился племянником королю О'Фидженти и по какой-то причине все это время оставался в Киллало. До сей поры я считала, что всему виной были интриги при дворе или соперничество между кланами: неужели на самом деле ему просто запала в душу эта Мария? Дочери Лукреции часто приходили в дун на пиры, но раньше я не обращала на них особого внимания: слишком уж они были юны. Впрочем, теперь, приглядевшись, я заметила в их внешности определенное сходство с матерью.

– Я с ним поговорю, – добавил король Бриан, заметив, что Лукреция не улыбнулась.

– Нет, это же не…

– Это же несложно, – закончил за нее Бриан. – Мария и Фелиция – дети моего двоюродного брата, но Даихи с нами больше нет, а значит, именно мне положено подбирать им достойных мужей.

Лукреция кивнула, но я сомневалась, что ответ Бриана ее удовлетворил.

– Неужели еще что-то не так? – спросила я.

– Я не уверена, что хочу просить короля об этом браке. Колгу ведь живет так далеко.

– Ах да. – Я погладила серебряный крест, висевший на цепочке на шее. – Отдавать дочерей незнакомым мужчинам всегда тяжело. Лучше всего позволить девочке сделать собственный выбор. Рано или поздно она все равно упорхнет из родительского гнезда. Предотвратить это не получится, сколько ни старайся.

Лукреция едва заметно поклонилась и поспешила прочь от королевского стола. После этого короткого разговора на меня нахлынули воспоминания, и я вспомнила, как она жила в Дублине совсем еще девчонкой. Она прислуживала в королевских чертогах, но сбежала из города после смерти Амлафа. Перед тем как Глуниарн занял престол, верховный король Шехналл разграбил город и освободил рабов; а все затем, чтобы подразнить единоутробного младшего брата и втолковать ему, что именно Шехналл – истинный король, которому полагалась дань. Внеся беспорядок в дублинскую работорговлю, он доказал это лучше всего.

Глуниарну Лукреция была по нраву. Я смутно припоминала, что пару раз он с ней спал, но, с другой стороны, через его постель прошло столько рабынь, что наверняка ни о чем судить было нельзя.

Я чуть наклонилась к Бриану:

– А когда твой родич брал Лукрецию в жены, он знал, что она рабыня?

– Да.

– И ты позволил браку состояться?

– Лукреция не всегда была рабыней, и как только она оказалась в границах Манстера, она вновь обрела свободу. Кроме того, у Даихи была и своя голова на плечах. Не мое дело указывать ему, на ком жениться, а на ком – нет.

– Наверное, ты прав, – согласилась я.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Разве твоя собственная мать не была рабыней?

– Была.

Бриан снисходительно фыркнул. И как только, мол, у меня хватило наглости жаловаться, что его родич женился на рабыне, когда невольницей была моя собственная мать? Хотела бы я рассказать ему правду. Да, моя мать предстала перед моим будущим отцом в обличье рабыни, но на самом деле она была фоморской принцессой. Ее неописуемая красота покорила сердце и разум короля Ленстера, даже несмотря на невольничьи лохмотья. Может, эта Лукреция и была хороша собой, но тягаться с моей матерью ей было не под силу.

Чуть подумав, я решила, что низкое происхождение матери могло сыграть мне на руку и расположить ко мне Бриана. Рабство было уделом викингов: король Манстера и его родичи считали себя выше этого. Ирландцы вообще были теми еще лицемерами в отношении рабов, но я рассчитывала завоевать симпатию нового мужа, а потому не стала упоминать о том, что меховые плащи, добытые его вождями в Дублине, были куплены за счет так называемого «налога на рабов», который платили на каждом рынке.

– Похоже, вчерашний пир пришелся всем по душе, – заметила я с широкой искренней улыбкой. – А тебе самому понравилось?

Он кивнул, уделяя куда больше внимания завтраку, чем собственной жене.

– Что, голова болит поутру?

– Нет.

– Да, так я и думала, – снова улыбнулась я. – Злоупотребляют только глупцы.

Король сдержанно кивнул в знак согласия, но от меня не укрылось, что его мысли были по-прежнему сосредоточены на чем-то другом. Чем же привлечь его внимание? Он ведь до сих пор не взглянул на меня как следует и уж точно не успел разглядеть три седые пряди, вплетенные в мои кудри.

– Орла упомянула, что на пиру в честь Имболка у нас будет еще больше гостей. Сколько же именно?

– Пятьдесят или около того. Не волнуйся, они не задержатся в дуне надолго.

– И по какому случаю они к нам пожалуют?

– Чтобы я мог их подготовить.

– К чему же?

– К известию, что Ситрик и дублинцы отпразднуют ближайший Лунаса с нами в Киллало.

Я едва не подавилась ячменной лепешкой.

– К нам приедет Ситрик?

– Мурха считает, что мы должны как можно скорее посеять семена дружбы и не позволить поражению стать для дублинцев опасной гниющей раной. Моим воинам это пришлось не по нраву, но, кажется, я сумел объяснить, зачем все это затеял. А вот королей убедить будет куда сложнее.

Бриан повернулся ко мне и наконец-то скользнул по мне взглядом.

– Тебе будет приятно повидаться с сыном, Гормлат, а мне – с дочерью. С обеими дочерями.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить имя его младшего ребенка.

– Бейвин тоже вернется домой? Я думала, ее отдали на воспитание Шехналлу.

– Это так, но я попросил его отпустить Бейвин к нам в гости. Надеюсь, что она успеет повидаться со Слойне: мои девочки друг в друге души не чают.

– Путь из Мита далек и опасен. Надеюсь, она будет под надежной защитой.

Бриан настороженно взглянул на меня:

– Я отправлю к ней по меньшей мере пять десятков отборных воинов.

Я понятия не имела, отчего он так носился с этой девчонкой, но она, похоже, очаровала его так, как удавалось редкой дочери. Впрочем, нет. Харальд, пожалуй, тоже любил своих дочерей. Он ведь постоянно обнимал и целовал своих девочек, позволяя им залезать к нему на плечи и дергать его за бороду без единого замечания. Однажды он даже подарил каждой из них по обручу: как же над ним из-за этого насмехались другие дублинцы! Я невольно улыбнулась, вспомнив, что Харальд пропустил их шутки мимо ушей и поклялся в следующий раз подарить девочкам по два обруча вместо одного.

– С нетерпением жду встречи с Бейвин, – ответила я, улыбаясь еще обворожительнее. – Ей очень повезло, что у нее столь заботливый отец. Немногие правители готовы послать отборных воинов лишь затем, чтобы привезти дочь погостить.

Бриан хмыкнул, и я почувствовала, что его внимание от меня ускользает. Я никак не могла понять, в чем дело: либо я сказала слишком невнятный комплимент, либо он и вовсе разглядел в моих словах критику.

– Так способен поступить только очень добрый человек, – продолжала я. – Жаль, что мой отец не делал для меня ничего подобного.

– Он плохо с тобой обращался?

– Не уделял внимания. Не хочу жаловаться, но он… – Бриан подвинулся в кресле, устремив взгляд к дверям чертогов, где стояли Лукреция и ее дочери, и я пробормотала: – Впрочем, не важно.

Поносить отца дальше было ни к чему: моя душераздирающая история не представляла для мужа ни малейшего интереса. Нужно было поскорее сменить тему. Раз у меня не получилось заслужить его сострадание, возможно, получится найти иной путь к его сердцу.

Я откинулась на спинку кресла и призадумалась, какие же слова способны вновь привлечь его внимание. Проклятье, и с каких таких пор завоевать интерес мужчины стало так сложно? Обычно они стелились у моих ног. Даже Олафу хватало совести прислушиваться к моим речам. Меня бы устроила и перебранка с Брианом – по крайней мере, тогда я бы сумела лучше понять человека, за которого вышла замуж.

– Королева Гормлат! – В зал зашел манстерский воин, на щеках которого играл румянец. – Вас желает видеть гость из Дублина. Он назвался Фальком.

Бриан повернулся ко мне:

– Твой приятель?

Я кивнула:

– Прикажи воинам его пропустить.

Я не знала, о чем и думать. Зачем Фальк явился в Киллало? Быть может, что-то случилось с Ситриком? Гилла, старший сын его единокровного брата Глуниарна, не питал к моему сыну особой любви, но я сомневалась, что он уже успел залечить тяжелую рану, полученную в битве при Гленмаме, и попытался воспользоваться правом на престол. Я не сводила глаз с дверей тронного зала в ожидании старого друга.

Я узнала Фалька, как только заслышала шаги – могучую поступь, за которой манстерские стражники могли угнаться, лишь перейдя на бег, – и сопровождавший их звон наручных обручей. Фальк прошествовал мимо воинов, стороживших вход в чертоги, и те устремили на Бриана нерешительные взгляды. Судя по выражениям их лиц, до сей поры ни один викинг не пересекал порог тронного зала Бриана Бору. Оха преградил Фальку дорогу и протянул руки. Тот медленно снял с себя топор, меч, кинжал и сакс³, а затем вложил звенящее оружие в руки Охи.

Каждый мужчина и каждая женщина – от вождей кланов до служанок – уставились на моего друга. Обычно Фальк усмехнулся бы при виде этих ротозеев, но сейчас с его лица не сходил хмурый вид, а взгляд его был прикован ко мне одной.

– Что стряслось, Фальк? – спросила я еще до того, как он добрался до нашего стола. – В чем дело?

– Гормлат… – начал он, остановившись напротив моего кресла. Он на мгновение покосился на моего мужа и склонил голову, но не стал дожидаться разрешения Бриана заговорить. – Я принес новости из Норвегии.

Из Норвегии? На мгновение я призадумалась. Значит, беда стряслась не с Ситриком, а с Гитой. Я дотронулась до креста на груди, внимая каждому слову Фалька.

– До нас дошли вести, что Олаф погиб. На его флот напали, когда он вел корабли в Вендланд.

– Кто? Кто это сделал? – прошипела я.

– Говорят, что нападение возглавлял датский конунг Свен Вилобородый, а помогали ему Олаф Шётконунг и ярл Ладе.

Я не могла вымолвить и слова – у меня попросту не поворачивался язык. Ссутулив плечи, я обхватила голову руками. Великий Олаф Трюггвасон… мертв? В это невозможно было поверить. Он же ни на мгновение не сомневался в том, что ему уготован успех – покорение Норвегии… Нортумбрии… и Англии.

Спустя несколько мгновений повисшее молчание нарушил король Бриан:

– Почему они напали на Олафа?

– Говорят, он женился на Тире, сестре Свена, без разрешения конунга.

Бриан с задумчивым видом откинулся на спинку кресла.

– Возможно, датский конунг и счел это подходящей причиной преподать Олафу урок, но что же насчет его союзников?

Фальк пожал плечами:

– Олаф был честолюбивым малым. Когда он покинул Дублин пять лет назад, он правил одним только Вендландом, а всего годом позже уже занял норвежский престол. Возможно, все они его опасались.

Я собралась с силами и вскинула голову. Если бы я вдруг начала оплакивать человека, который не приходился мне родней, возникли бы неуместные вопросы. От меня ждали вопросов о приемной дочери – вот за кого мне полагалось переживать.

– Прошу, скажите мне, что Гита не плыла на том корабле.

Фальк облизнул губы.

– Ты разве не услышала, Гормлат? Олаф женился на Тире, сестре Свена.

Только тогда я поняла, что скрывалось за этими словами. Олаф был благочестивым христианином. Если он взял себе новую жену, это означало, что Гита уже умерла.

– Моя приемная дочь мертва? – всхлипнула я. – Ко… когда это случилось?

– Норвежский посланник утверждает, что прошлой осенью ее жизнь унесла лихорадка.

– А как же их сын? Где малыш Трюггви?

– Этого мы не знаем. Ситрик уже снаряжает корабль в Норвегию на его поиски.

Поднявшись на ноги, Бриан крепко сжал предплечье Фалька:

– Спасибо, что доставил нам эти вести. Прошу, поужинай с нами перед тем, как отправиться обратно в Дублин.

– Благодарю, король Бриан, – улыбнулся тот. – Я принимаю ваше приглашение.

– Да, ведь ты, должно быть, так утомился после долгого путешествия, – добавила я.

Фальк, на котором лица не было от усталости, кивнул и попросил проводить его в мыльню. Интересно, он действительно настолько постарел или всему виной был скверный свет?

Король Бриан наклонился ко мне и взял меня за руку:

– Соболезную твоей утрате, Гормлат. Я слышал, что вы с Гитой были близки.

– Это так, – ответила я, накрывая его ладонь своей. – Когда я вышла замуж за Амлафа, она была его младшей дочерью – да и мне быстро стала как родная дочь. Такая славная, такая невинная.

– А с Олафом вы тоже были близки? – В его голосе послышалась едва заметные изобличительные нотки.

– Нет, вовсе нет. Он бросил нас на растерзание Шехналлу еще до того, как мы успели достроить стены, поэтому не могу сказать, что мы расстались друзьями. И тем не менее… для Гиты он стал хорошим мужем. И я была благодарна ему за это, ведь с первым супругом, эрлом Нортумбрии, ей повезло куда меньше.

– Говорят, Олаф был безжалостным конунгом и клал горячие угли на живот тем, кто отказывался принять христианство. Не очень-то похоже на человека с добрым сердцем.

Меня поразило, что Бриану было что-то известно о далеких владениях викингов. Большинство ирландских королей знали только тех северян, которые обитали на нашем острове, а до повадок правителей Швеции и Норвегии им не было никакого дела.

– Да, он был безжалостным. Неумолимым. Целеустремленным. Настоящим скандинавом до мозга костей… И тем не менее рядом с Гитой он казался совсем другим человеком. Да, я его опасалась, и ему пришлось постараться, чтобы убедить меня отдать дочь замуж. Я знала, что честолюбивый нрав сделает его мишенью для ярлов-завистников и что Гита в результате может пострадать… Так или иначе, бедняжка влюбилась в Олафа, и в конце концов я была вынуждена дать согласие на брак. Ее искреннему чувству удалось меня переубедить, пусть я и опасалась худшего.

Я грустно улыбнулась Бриану, хотя внутри меня бушевали ярость и гнев. Если Гита действительно умерла от лихорадки в тот самый момент, когда Олаф обзавелся новой и куда более полезной невестой, я сомневалась, что эта лихорадка появилась сама по себе. Гита была для него слишком медлительной, глупой и – после того как он получил от нее все нужные сведения о Нортумбрии – совершенно бесполезной. Это я обрекла ее на смерть… а впрочем, разве мир не был таким испокон веков? Сильные выживали, слабые умирали. Вот почему меня так поразила смерть Олафа. Он был одним из сильнейших людей, которых я только знала.

Покончив с завтраком, я направилась на конюшню, где молодые конюхи Бриана смывали пот с жеребца Фалька и готовили ему корм. Я подошла и погладила коня по морде. Узнать животное мне не составило труда: раньше этот крупный жеребец принадлежал Харальду. Его доставили к нам из Бристоля, и он был одним из немногих, кто способен выдержать внушительный вес моего приемного сына.

Мне не пришлось ждать долго: вскоре Фальк заглянул на конюшню, чтобы проверить, оказывают ли его скакуну достойный уход.

– Как Ситрик? – спросила я.

– В порядке.

– Будет тебе, Фальк. Поговори со мной откровенно.

– Он по тебе скучает.

– Уверена, новая женушка мигом заткнула дыру в его сердце, – прошипела я.

– Вот уж не сказал бы. – Фальк понизил голос. – Она та еще штучка. Ты по сравнению с ней была смирной, как новорожденный ягненок.

– Ситрику вряд ли такое понравится.

– Ему такое еще как нравится.

– А он все еще вспоминает о своей Онгвен?

– Только если выпьет. Обычно его мысли заняты этой манстерской девицей. А теперь она еще и беременна. – Он покосился на меня и собрался было улыбнуться, словно желая поздравить меня с будущей внучкой, но мигом осекся, заметив мой хмурый вид. – Он разве тебе не сообщал?

Я покачала головой. На самом деле я ровным счетом ничего не знала о жизни сына. С тех пор как я покинула Дублин, Ситрик не отправил мне ни одной весточки. Мои прощальные слова ранили его так глубоко, как я и рассчитывала, но и меня не пощадила боль от его безразличия.

– Вы с Ситриком расстались не как подобает, – вздохнул Фальк. – Отчего ты так на него сердишься?

Я указала рукой на укрепленные стены, которые окружали дун моего мужа:

– Это не Дублин.

– Дублин теперь тоже не Дублин.

– Вот как?

– Последними из города ушли Мурха и его воины. Они забрали каждую монетку, каждый клочок меха и все наши драгоценности. Народ недоволен… А теперь нас еще и позвали на какой-то ирландский праздник в тот самый день, когда нам надлежит сидеть по домам и восхвалять Фрейю.

– Гилла что-то замышляет?

– Прямо сейчас – нет. Он слишком слаб, да и жена его опять на сносях. Но недовольство в городе растет, и его это полностью устраивает.

Умно. Куда умнее, чем я ожидала. Гилла был моложе Ситрика, но, судя по всему, терпения ему было не занимать.

Взяв меня за руку, Фальк направился вглубь стойла.

– Пусть Ситрику и не понравится то, что я тебе сейчас скажу… Он все еще в тебе нуждается.

– Он отдал меня ирландцам, хоть я и умоляла этого не делать. Пусть справляется с разлукой так же, как я.

– Ты знаешь, зачем мы понадобились королю Бриану?

– Чтобы старые раны перестали гноиться. Так уверяет он сам.

– Тогда зачем он попросил дублинских корабелов приехать на праздник вместе с Ситриком?

Я взглянула на крепость дуна: высокие стены, отбрасывающие длинные тени.

– Полагаю, он желает получить то, чем владеют викинги. Не так давно Амлаф устраивал набеги на эти берега. Бриану нужен либо флот, чтобы защитить свой народ, либо…

– Либо?

– Либо он сам собирается разорять чужие земли, – закончила я, пожимая плечами. Я с трудом представляла себе короля Манстера, промышляющего грабежом соседей, пусть и не знала его в достаточной мере, чтобы судить о чем-то наверняка.

Фальк тоже пожал плечами:

– А возможно, он желает отомстить. Амлаф же в свое время убил одного из братьев Бриана. Об этом в дуне, часом, не ходит никаких слухов?

Я покачала головой:

– Никто здесь не желает со мной общаться. Я пытаюсь вести себя дружелюбно, но получается пока не слишком.

– Ты? Дружелюбно?

– Дружелюбнее обычного.

Фальк хохотнул, а затем кивнул, упираясь могучими руками в деревянные стены конюшни.

– Мне жаль, Гормлат. Очень жаль, что теперь ты несчастлива. Впрочем, я тоже – если тебе от этого станет легче.

– Мне от этого ничуть не легче.

Я взяла Фалька под руку. Как же странно, что теперь он испытывал ко мне столь теплые чувства. Когда я была женой Амлафа, он меня терпеть не мог, а когда трон занял Глуниарн, он едва выносил мое присутствие при дворе. Впрочем, мы знали друг друга уже целую вечность, и какую-то часть этой вечности Дублин был славным, процветающим городом.

Фальк указал пальцем на вход в крепость:

– Смотри, вон идет один из тех монахов, что в прошлом году заявились в Дублин. Чего это его сюда принесло? Вряд ли он просит у короля землю для очередного монастыря. Их в Манстере и так достаточно, чтобы внутри хватило места для каждого мужчины, женщины и ребенка. Клянусь Тором, по дороге в Киллало я каждый день видел не меньше трех христианских обителей.

Я обернулась и заметила высокого статного мужчину, шагающего в сторону крепости. За ним по пятам с опущенными головами семенили две монашки, одетые в бурые шерстяные туники. Стражи Киллало что-то сказали монаху и опустили клинки.

– Брат Томас, – произнесла я – скорее для себя, чем для Фалька.

– Он самый, – пробурчал тот. – Что ж, знавал я монахов и похуже.

На мгновение кровь отхлынула от моего лица, и я чуть не упала в обморок. Это же был тот самый красивый монах, которого я некогда приняла за потомка Туата Де Дананн. Неужели это действительно он? Да, сомнений быть не могло. Я чувствовала это нутром. Зачем же он явился в Киллало? Неужели Потомки пришли сюда за мной? Неужели после стольких лет им наконец-то удалось меня разыскать?

Дотронувшись до трех седых прядей в волосах, я медленно направилась в сторону крепости.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Фоула

Роунат погладила сына по волосам. Броккан спал, положив голову ей на колени.

– У него останутся воспоминания, но нечеткие и размытые. Когда он проснется наутро, ему покажется, что мы расстались не предыдущим вечером, а год назад. – Подбородок сестры задрожал, и она наклонилась поцеловать Броккана. – Вам пора уходить.

– У нас есть весь вечер. Мы можем остаться еще немного.

– Нет. – Ее голос звучал резче, жестче. – Вам лучше уйти отсюда до наступления темноты. Теперь его главные воспоминания будут о тебе.

Я молча смотрела на то, как сестра целует сына еще раз. Ветер за окном завывал так громко, что я с трудом могла разглядеть, что творилось у меня перед глазами. Что происходит? Где я? Я прикрыла веки и распахнула их снова. Ах да, кранног⁴ Роунат. Мне в ноздри ударили запахи озера и свежей соломы.

Роунат поднялась на ноги, не выпуская Броккана из объятий, и я приняла мальчика из ее рук. Когда сестра прижалась ко мне всем телом, на ней лица не было от боли.

– Может, нам просто остаться с тобой?

– Томас никогда этого не позволит. Если пойдешь ему наперекор, он заберет у нас Броккана. Этого нельзя допустить.

– А вдруг? Если я его попрошу? Он же…

Роунат села рядом со мной. По ее щекам текли слезы. Я пыталась подобрать слова, которые могли бы ее утешить, но мне ничего так и не приходило в голову, а голос отказывался мне повиноваться.

– Послушай меня. – Она накрепко обхватила мою ладонь. – Томас все еще у тебя в голове. Да, я знаю, что однажды ты его любила, а твое сердце до сих пор вздрагивает, когда вы оказываетесь в одной комнате. Но доверять ему тебе больше нельзя.

Где-то на задворках разума мелькнуло смутное чувство узнавания этого разговора, но прежде чем я успела сообразить, где могла услышать эти слова раньше, Роунат обхватила меня пальцами за подбородок.

– Пообещай мне. Пообещай, что ни в чем не будешь доверять Томасу, если дело касается Броккана.

И вновь задул этот жуткий ветер. Я помотала головой и попыталась сосредоточить взгляд на сестре. Она уже не сидела рядом со мной, а стояла в дальнем конце комнаты. И выглядела она совсем иначе. Ее прекрасные каштановые кудри сделались дикими и неопрятными: в них появились колтуны, и они поросли листьями и прутьями. Ее глаза покраснели и опухли, а щеки, напротив, сильно исхудали.

Отчего же сестра так выглядела?

– Пообещай, – повторила она слабеющим голосом.

– Да. Обещаю.

Роунат улыбнулась и кивнула. Прикрыв веки, она бессильно прислонилась к дальней стене.

– Сестренка, что случилось? – Я поползла к ней, желая прикоснуться и обнять ее. Заверить ее, что все обязательно будет хорошо.

Я протянула руку ей навстречу:

– Роунат, прошу тебя, не оставляй меня. Вернись. Я…

– Фоула!

Я заозиралась по сторонам, силясь прийти в себя, и образ Роунат растворился без следа. От яркого солнца, светившего через щели между дверью и косяком, моей кружащейся голове было ничуть не легче. Который сейчас час? Раз солнце уже вовсю светило, то наверняка поздний.

– Фоула!

Разбудивший меня голос послышался вновь. К этому моменту я уже проснулась достаточно, чтобы узнать Мурху. Поспешно натянув на себя платье и плащ, я выскочила на улицу. Мурха мчался вниз по холму, размахивая рукой:

– С Тарлахом беда! Он сильно ударился. Поторопись!

Я метнулась обратно в дом, схватила мешочек с травами и побежала навстречу Мурхе так быстро, насколько хватало сил. Отчего-то левую половину моего тела с самого момента пробуждения сковало жуткой болью, и все, что мне удавалось, – неловко ковылять в сторону холма. Мурха добежал до меня, сорвал сумку с моего плеча и схватил меня за руку, помогая подняться по склону. Моя левая половина безжизненно волочилась за правой, но я не сдавалась и брела вперед, опираясь на руку Мурхи.

– Что стряслось? – выдавила я, едва переводя дух.

– Тарлах и Броккан упали с моего коня. Броккан в порядке, а вот Тарлах ушиб голову.

Не задавая больше никаких вопросов, я изо всех сил постаралась переставлять ноги как можно быстрее. Добравшись до дуна, мы сразу же ринулись в конюшни. Тарлах лежал на земле в беспамятстве, а возле него стоял на коленях зареванный Броккан. Оха прижимал к голове Тарлаха платок, который уже покраснел от впитавшейся крови.

Опустившись на колени рядом с Охой, я осторожно убрала ткань и взглянула на рану. Тут же по моему телу прокатилась волна облегчения: крови вытекло немало, но, по крайней мере, мальчик не проломил себе череп. Источником крови был крупный порез над его правой бровью. Рана была глубокой, но до кости не доходила, да и располагалась она в верхней части черепа, а не сбоку. На всякий случай я дотронулась до Тарлаха ладонями, и дар подсказал мне, что я не ошибалась. Порез оказался отнюдь не таким страшным, как можно было предположить при виде лужи крови. Тарлах лежал без чувств из-за сотрясения, но его жизни ничто не угрожало.

– Мне нужна горячая вода и кусок чистой ткани, – сказала я Охе.

Он послушно принес все, что я попросила, и когда я закончила промывать рану, тряпка уже была наготове. Я смазала рану смесью кипрея, жерушника и чеснока, а затем сжала кожу на обоих концах пореза, чтобы она срослась во время исцеления. Я старалась действовать как можно аккуратнее, но после моего щипка Тарлах пришел в себя и с трудом распахнул веки.

– Что… где? – Он заозирался по сторонам и в конце концов остановил взгляд на мне.

– Скажи-ка мне вот что, Тарлах, – улыбнулась я, глядя на бледнолицего мальчугана. – Как меня зовут?

– Фоула.

– А кем мне приходится Броккан?

– Племянником.

Мурха выдохнул и, присев перед сыном на колени, поцеловал его руку.

– Повезло, что ты не разбил себе мозги всмятку: ты ведь и так у нас ходячее безрассудство. О чем ты только думал? Ты же знаешь, что Тинтрех – слишком норовистый жеребец.

Тарлах и Броккан принялись дружно бубнить извинения. И пусть даже Мурха внимательно выслушивал мальчиков, переводя суровый взгляд с одного на другого, я осознавала, что отчитывать их еще больше ему не хотелось. Он слишком обрадовался, что с Тарлахом не произошло ничего серьезного. Вместо выговоров Мурха наверняка предпочтет загонять мальчиков на следующем занятии до такого состояния, что у них не останется сил на шалости.

Оха потрепал Тарлаха по плечу и встал. Я подняла взгляд на конюха и хотела поблагодарить его за то, как быстро он принес мне все необходимое, но он уже повернулся к воротам дуна и, прищурившись, наблюдал за тем, что там происходит. Я обернулась взглянуть, что же привлекло его внимание.

У ворот Киллало стояли три путника: монах и две монахини. Зеленые глаза мужчины устремились к конюшням и вскоре нашли меня.

Томас.

Хлопая крыльями, Шенна уселся на деревянный столбик у ворот, наблюдая за хозяином желтыми глазами-бусинами.

Кивнув стражнику, Томас миновал ворота дуна, и две монахини последовали за ним. Первой точно была Гобнет: узнать ее не составляло никакого труда. Даже на таком расстоянии простая ряса и вуаль не могли скрыть ее красоту. А вот вторую женщину я не узнала. Она брела за Томасом, опустив голову, и едва переставляла ноги. Должно быть, она тоже была из нашего рода, но в таком случае что же она делала здесь, в Киллало? Зачем они все сюда явились? «Заковать меня в цепи из-за того, что я исцелила Мурху», – решила я. Да, сомневаться не приходилось. Томас знал, что я не стану сопротивляться или сбегать от правосудия, поэтому и не привел с собой воителей. Он рассчитывал, что я послушно пойду за ним, рассыплюсь в извинениях и буду молить о пощаде, стоя на коленях.

Глухая боль в животе, которая не прекращалась с того самого дня, как я исцелила Мурху, вдруг сделалась куда острее. Перед глазами мелькнул образ плюща, сковавшего Роунат по рукам и ногам на глазах у Совета. Тогда Томас поднял руку и проголосовал за то, чтобы приговорить мою сестру к смерти. За что же он проголосует, когда под суд отдадут меня?

– В чем дело? – спросил Мурха.

Я оторвала взгляд от ворот дуна и сосредоточилась на мешочке с травами.

– Ни в чем.

Он прищурился:

– Ты что, их знаешь?

– Мурха, все хорошо, – промямлила я, чувствуя, что меня готов предать собственный язык.

Он вложил мне в руку горшочек с кипреем.

– Однажды ты рассказывала про священников, которые дурно обходились с тобой, потому что считали Броккана твоим внебрачным сыном. Этот монах – один из них?

Да как он все это запомнил? Ведь уже прошло столько времени с тех пор, как я сочинила эту историю для короля Бриана и отца Маркона, потому что священник заподозрил во мне беглую монахиню.

– Нет.

Мурха взял меня за руку теплой ладонью и помог подняться на ноги, а затем повесил мою сумку себе на плечо и притянул меня ближе.

– Тогда отчего ты дрожишь? – прошептал он.

– Когда… – Я набрала воздуха в грудь. – Когда ты сказал, что Тарлах и Броккан упали с лошади, я жутко перепугалась.

Мурха буравил меня пристальным взглядом темно-синих глаз. Он видел мою ложь насквозь – наверняка распознать ее не составит труда и Томасу. Под гнетом этого страха я с трудом держалась на ногах.

– Фоула! – К нам подбежала запыхавшаяся Орла, и Мурха тотчас отпустил мою ладонь. Служанка королевы резко остановилась и отчего-то сделала несколько шагов назад. – В дун пришел монах, которому нужен лекарь.

– Ему нездоровится?

– Он говорит, что у него на ноге загноившаяся язва. Король просит тебя на нее взглянуть.

– Я тотчас же направлюсь в чертоги.

Глаза Орлы расширились, и она наклонилась поближе к Мурхе:

– А еще с ним монахиня, которая не говорит ни слова. Когда король Бриан спросил, в чем дело, монах рассказал, что ей отрезал язык ревнивый муж. Разве это не ужасно? Должно быть, бедняжке так больно…

Орла чуть ли не вприпрыжку побежала впереди, спеша обратно в королевские чертоги. Я слышала у себя за спиной тяжелую поступь Мурхи: он шел медленнее обычного, чтобы не обгонять меня. Впрочем, он всегда был осторожен. Мурха наверняка захочет зайти в чертоги последним, чтобы услышать и увидеть как можно больше, прежде чем сказать хоть слово.

Когда я вошла в зал, король Бриан поприветствовал меня улыбкой. Его супруга, королева Гормлат, зашла внутрь прямо перед нами и теперь не сводила с гостей угрюмого взгляда.

– Фоула, это брат Томас, – произнес король Бриан. – Он поранил ногу. Ты попробуешь ему помочь?

– Да, конечно.

Подойдя ближе, я скользнула взглядом сначала по Томасу, а потом – по Гобнет. Теперь я узнала во второй монахине одну из наших ведьм – Эйлиш. Впрочем, я не припоминала, чтобы их с Гобнет связывали узы близкой дружбы. Я гадала, зачем Томасу понадобилось брать ее с собой и выдумывать эту историю про отрезанный язык. Обычно он предпочитал, чтобы его наблюдатели не привлекали лишнего внимания. Монах, путешествующий в обществе двух монахинь – писаной красавицы и безъязыкой немой… Вряд ли такую компанию могли не запомнить в Киллало.

Я протянула руки:

– Покажите мне, где…

– Не хочу отнимать у вас еще больше времени, король Бриан, – перебил меня Томас. – Быть может, нам лучше уйти в другое место? Я не желаю вам мешать.

– Ничего страшного, – дружелюбно ответил Мурха. – В чертогах тепло. Оставайтесь тут.

– Нет, – возразила королева Гормлат. – Монахиням тоже нужна помощь нашего лекаря, и уж точно не на глазах у мужчин. Возможно, им стоит заняться этим в старом доме Слойне? – Она повернулась к королю: – Или у тебя на примете есть иное место?

– Дом Слойне подойдет в самый раз. – Король Бриан жестом подозвал Мурху к себе. – Отведи их туда и немедленно возвращайся. Нам нужно поговорить.

Мурха кивнул. Он стоял у дверей чертогов, пока мы с Томасом, Гобнет и Эйлиш не прошли мимо него. Когда мы выбрались из теплого зала на холодный утренний воздух, Эйлиш содрогнулась. Отчего-то она делала маленькие шажки, едва переставляя ноги. Возможно, таким образом Томас пытался вызвать сострадание у обитателей Киллало… Вероятно, дальше он попросит, чтобы король позволил мне сопроводить раненую монахиню, и уведет меня из Киллало без лишнего шума.

Мою грудь сжал невидимый кулак. Где же Броккан? Если мне действительно предстояло покинуть дун, я хотела повидаться с ним еще разок и сказать ему на прощанье, что я его люблю. Я так переживала из-за падения Тарлаха, что не успела поговорить с племянником.

– Долго ли вы провели в странствиях, брат Томас? – приветливо спросил Мурха.

– Да, долго, – ответил Томас таким же дружелюбным тоном. – Я исходил всю Ирландию и Европу, а в прошлом году совершил паломничество в Рим.

– А куда вы держите путь сейчас?

– Я согласился отвести этих женщин в монастырь на юге Манстера.

– Кто же отдал такое распоряжение?

Томас набожно сложил ладони перед собой.

– Я – слуга Божий. Моей жизнью распоряжается лишь Он один.

– Значит, Господь говорит с вами напрямую?

– Нет, – отрезал Томас высокомерным тоном, словно отвечая несмышленому ребенку. Он явно не обратил внимания на нотки ироничного недоверия в голосе Мурхи. – Эти девушки, – он указал на Гобнет и Эйлис, – попросили меня отвести их в монастырь. Разумеется, я не мог не согласиться. Ни один монах не откажет в помощи невесте Христовой.

– Нам очень повезло, что брат Томас пришел к нам на выручку, – добавила Гобнет с чарующей улыбкой. Ее обаяние работало безотказно. Пока король общался с Томасом, большинство мужчин не сводило с нее завороженных взглядов, да и Мурха не мог оторвать от Гобнет глаз, когда она прошествовала к выходу из чертогов совсем рядом с ним.

Он пристально глядел на нее и сейчас.

– Значит, вы родом из Манстера?

– Нет, но здесь родилась наша бабушка. После трагедии, которая приключилась с Эйлиш, мы желаем поступить на службу в аббатство Байле-Уирне и провести остаток дней, моля Всевышнего о спасении.

Мурха перевел взгляд на Эйлиш, которая по-прежнему брела с опущенной головой. Казалось, при виде нее ему расхотелось вести дальнейшие расспросы.

– Что ж, надеюсь, вы насладитесь гостеприимством Киллало. В том, что касается лечения, Фоуле нет равных.

Он открыл перед гостями дверь в дом, где Слойне жила до отъезда в Дублин, и все трое вошли внутрь. Мурха жестом предложил Гобнет сесть.

– Нет, мне лекарь не нужен, – ответила она.

– А вашей сестре?

– И ей тоже.

Наклонив голову, Мурха внимательно взглянул на Эйлиш. Увиденное заставило его поморщиться.

– В этом я сомневаюсь. Фоула, прошу тебя, помоги этой женщине.

Гобнет, с лица которой не сходила натужная улыбка, помогла Эйлиш сесть.

– Позволь лекарю на тебя взглянуть, сестра моя.

Я открыла Эйлиш рот и увидела тонкую золотую цепочку, которая прижимала ее язык к нижнему нёбу. Чары скрывали ее от взора смертных. Значит, Гобнет наложила заклинание, чтобы смертным казалось, будто у Эйлиш не было языка. Но зачем? Чем же она провинилась? Пока она сидела, подол ее платья чуть приподнялся, и я заметила еще одну колдовскую цепочку, сковывавшую ее лодыжки. Гобнет натянула цепочку так сильно, что кожа вокруг золотых звеньев стерлась до крови. Обычно две ведьмы использовали подобные оковы, когда перевоплощались в птиц, чтобы не дать буре их разлучить. Например, так часто поступали Фанд и ее сестра Ли Бан⁵. Применять цепочки в качестве наказания было неслыханным делом, но у меня не было сомнений, что здесь речь шла именно о наказании, а не попытке сбить смертных с толку. Эйлиш была у них в плену. Томас устремил на меня взгляд зеленых глаз, едва заметно улыбаясь. Он хотел, чтобы я увидела Эйлиш. Чтобы я поняла, как он может поступить и со мной.

Пленница подняла голову, и я увидела залитые кровью глаза, а под ними – опухшие красные мешки. Она выглядела испуганной, но несломленной. За ее взглядом таилась внутренняя сила, которая напоминала мне о Роунат.

Что же затеял Томас? Эйлиш приходилась внучкой самой Аффрике – верховной целительнице. Он вел опасную игру. Я знала, что уж кто-кто, а Аффрика точно не позволит подобному поступку сойти ему с рук.

Я заставила Эйлиш выпить немного воды и натерла ее язык мазью из кресс-салата, чтобы у Мурхи не возникло никаких подозрений. А поскольку язык на самом деле был на месте, я воспользовалась своим даром и исцелила порезы и язвы, оставленные колдовской цепочкой. Взгляд, которым меня наградила Эйлиш, был полон благодарности.

– Вы не могли бы чем-нибудь нас накормить? – спросила Гобнет у Мурхи. – Моя сестра очень утомилась.

– Да, как только Фоула поможет брату Томасу, обязательно возвращайтесь в чертоги. Я прикажу подать вам суп.

Мурха прислонился к стене, не сводя глаз с ног Томаса. Он так и не снял кожаные сандалии, и мозолей, о которых он упоминал, нигде не было видно.

Гобнет откашлялась.

– А вы нас не проводите? Моя сестра совсем обессилела, и, боюсь, у меня самой не получится ее довести.

Она взяла Эйлиш под руку и взглянула на Мурху большими беспомощными глазами. Тот кивнул, молча взял Эйлиш под свободную руку и повел их наружу. Пленница едва волочила ноги из-за сковывавшей их цепочки, а Гобнет замедляла ее еще больше, придерживая за руку.

– Этот принц что-то подозревает, – прошептал Томас, и я вмиг сосредоточила все внимание на нем.

– Он не доверяет незнакомцам, как и его отец. Ты сам мне об этом рассказывал, когда посылал меня сюда.

– Зато он восхищался твоими познаниями в медицине.

Томас налил себе кружку воды из бурдюка, который он носил на плече, и сделал маленький глоток. Его движения были настолько неспешными, что я не могла заставить себя за ним наблюдать. Вместо этого я занялась своей сумкой с лекарствами и осторожно убрала на место горшочек с тертым кресс-салатом.

– Когда мы стояли у ворот, я видел, как ты помогала какому-то мальчику в конюшне, – заметил Томас, допив свою воду. – Что с ним случилось?

– Ничего серьезного. Он упал с лошади и ушиб голову.

Томас сделал глубокий вдох и на какое-то время задержал дыхание.

– Я смотрю, ты уже прославилась на весь Манстер.

– Мне пригодились знания целебных трав. Лечение сухой кожи и детских лихорадок – вот и все, чем я прославилась.

– А как же принц? Наверняка король Бриан отблагодарил тебя за то, что ты спасла его сыну жизнь.

Я кивнула, опуская сумку на землю. С притворством было покончено, и возиться с лекарствами дальше означало расписываться в собственной глупости. Подняв голову, я встретилась с Томасом взглядом.

– Да, отблагодарил.

– Шенна ведь наблюдал за тобой той ночью.

Сердце колотилось так яростно, что кровь прилила к ушам, а рот был полон слюны.

– Да, я… знаю. Я его видела.

– Он так и не сумел поведать мне, что же случилось с Мурхой. Ему известно только, что принц пострадал… от некоего внезапного недуга.

Выражение лица Томаса оставалось бесстрастным. Он напряг челюсть и буравил меня ледяным взглядом. Он знал, чем я провинилась… и ждал, пока я сознаюсь. Я почувствовала, как к горлу поступает едкая желчь.

– У Мурхи начала гноиться рана на ноге, и мне пришлось ее прижечь.

Я едва заставила свой язык произнести эту ложь, а сердце мое заколотилось с такой силой, что я не сомневалась: Томас непременно услышит, как оно бьется о мои ребра.

Он улыбнулся и сделал еще один глоток:

– Хочешь попить, Фоула? Сдается мне, у тебя пересохло во рту.

Он достал из сумки еще одну кружку и наполнил ее водой из бурдюка. Я возмутилась было, что он даже не дождался моего ответа, но мне было не до споров. Кроме того, я решила, что глоток воды поможет мне собраться с мыслями. Медленно отпив из кружки, я вытерла губы и поставила ее на стол.

– Шенна наблюдал за тобой и во время битвы. Он видел, что рядом с тобой был некий Лонон.

– Да, это так.

– Шенна частенько видел тебя с этим Лононом. Видел, как вы общались, смеялись… танцевали.

Томас произнес имя моего друга таким тоном, словно оно было гнилью, застрявшей у него в горле. Я не понимала, отчего он вдруг заговорил со мной так резко. Чем же Лонон заслужил такое презрение?

– Ты применяла свой дар, чтобы спасти ему жизнь?

– Что? – Я покачала головой. – Конечно нет. Если бы я это сделала, сейчас он был бы жив.

Я настолько приготовилась к допросу о Мурхе, что даже не вспомнила о Лононе. Меж тем гнев Томаса не торопился идти на убыль. «Шенна частенько видел тебя с этим Лононом. Видел, как вы общались, смеялись… танцевали».

– Ты его любила? – Томас шагнул вперед, пристально вглядываясь в мое лицо. – Все говорят, что ты рыдала над его телом, когда он пал в бою.

– Он… он был моим другом, вот и все. Он погиб, спасая мне жизнь. Я чувствовала себя… виноватой.

– Ты с ним спала? Шенна сообщил, что как-то ночью ты ушла в лес и он нигде не мог тебя разыскать.

– Нет.

– Нет?

– Нет!

Я почти рявкнула это короткое слово. Наша беседа напомнила мне об ужасных разговорах с Томасом, когда я еще жила на острове Феннит. Тогда он так и норовил меня в чем-нибудь уличить, а я отчаянно пыталась задобрить его и доказать свою невиновность.

– Тогда почему Шенна тебя нигде не мог найти?

Дрожа всем телом, я попыталась сообразить, о чем говорил Томас. Ночь в лесу, когда его ворон не мог меня разыскать? Единственный раз такое случилось, когда ко мне прилетела Гобнет. Тогда почему Шенна не видел меня той ночью? Ведь Гобнет обратилась ко мне по поручению Совета. Или была еще одна ночь в лесу, о которой я позабыла? После сражения при Гленмаме я не могла вспоминать о том, что случилось до битвы.

– Н-не знаю.

Томас заключил мою ладонь в свою, накрывая пальцами мои костяшки.

– Когда мы были вместе, у меня всегда получалось распознать ложь в твоих словах. А теперь я уже не понимаю, где правда, а где – нет. – Я взглянула в его зеленые глаза, и уголки его губ едва заметно поползли вверх. – Неужели ты слишком долго прожила среди смертных? Неужели от той милой девушки, которую я однажды знал, не осталось и следа?

Я сделала шаг назад. Мне хотелось выпалить в ответ: «Ну конечно, от нее не осталось и следа. Ее давным-давно уничтожило горе». Уж ему-то следовало это знать.

– Я не лгу. Я не спала с Лононом. Я не делила ложе ни с одним мужчиной, кроме тебя.

Услышав это, Томас заметно расслабился и бережно убрал одну из моих рыжих прядей за здоровое ухо.

– Я тебе верю.

Его широкая улыбка не оставляла сомнений, что ответ был искренним, и я позволила себе осторожно выдохнуть. Наклонившись, я достала горшочек с лавандой и медом из сумки и поставила его на стол.

– Что там у тебя с ногой? Действительно мозоль?

– На подступах к Киллало я полоснул кожу ножом на тот случай, если кто-нибудь решит остаться с нами и проверить, – ухмыльнулся он.

– Уж лучше бы попросил Гобнет наложить иллюзию.

– Да, я мог бы поступить и так.

Я не знала, зачем Томасу понадобилось терпеть эту боль, а делиться со мной он явно не собирался. Я протянула ему горшочек:

– Травяная мазь поможет царапине поскорее закрыться. Или лучше воспользоваться даром?

– Мази вполне достаточно.

Наклонившись, я нанесла целебную смесь на подошву. Рана оказалась достаточно глубокой. Потомки Туата Де Дананн никогда не умирали от зараженных ран, как простые смертные: убить нас могли лишь огонь и меткий удар меча или копья в самое сердце. Тем не менее мы испытывали боль ничуть не меньше смертных, и каждый шаг наверняка причинял Томасу невыносимые страдания.

– Зачем вы сковали язык и ноги Эйлиш цепями? – спросила я.

– Мы ведем ее назад в крепость. Там ее ждет суд.

– Чем она провинилась?

– Пыталась оказать влияние на короля Коннахта. Ходят слухи, что она даже делила с ним ложе. Не бойся: мы обязательно узнаем всю правду.

– Неужели Потомки дошли до такого, Томас? – Я покачала головой. – Колдовские цепи причиняют ей боль.

– А как еще заставить ее молчать? – Он постучал костяшками по столу. – Она не желала идти с нами добровольно. Мне следовало привести с собой воителя, но я бы ни за что не подумал, что Эйлиш откажется повиноваться воле Совета. Больше я подобных ошибок не допущу.

Мне хотелось столько всего ему сказать. В первую очередь – до чего же все это было неправильно. До сей поры, насколько мне было известно, Томас использовал колдовские цепи только против фоморов. В последний раз они попытались напасть на нашу крепость почти столетие назад, когда мне было всего двадцать. Последние из фоморов собрали отряд и отправились на поиски нашего убежища, но друидам удалось заманить врага в ловушку. В той битве сражался и мой отец, который в те годы был верховным воителем. Томас рассказывал, что фоморы желали уничтожить нас мечом и пламенем, но виночерпии сковали их руки водяным заклятием, чтобы не позволить им применить огненные чары. В той битве Потомки одержали победу, и среди всех врагов выжил лишь один высокородный фомор. Тогда Томас использовал золотые цепочки, чтобы пленить и допросить его.

Эйлиш же была одной из нас, а не фоморкой.

– Аффрике это не понравится. Эйлиш – ее любимая внучка.

– Фоула, наши законы распространяются на всех. Внучка верховной целительницы – не исключение.

Я сразу же вспомнила похожие слова, изреченные им, когда я молила о пощаде для Роунат: «Никакого кумовства, никаких поблажек для приятелей». Да, Томас был одинаково строг со всеми: и с тетей собственной дочери, и с внучкой хранительницы дара.

– Когда состоится суд?

– Следующей весной, во время общего собрания. Я попросил вернуться в крепость всех и каждого Потомка – даже тех, кто наблюдает за смертными в Риме, Константинополе и других далеких городах. У нас есть что обсудить и помимо приговора Эйлиш.

– Сокровища?

– Значит, ты не забыла? – Томас улыбнулся еще шире. – Да, речь о сокровищах. Я как следует изучил нашу историю и пришел к выводу, что наши дары угасают именно потому, что сокровища хранятся не в крепости. Теперь сомнений быть не может. С тех пор как ты отправилась в Манстер, у нас родилось четверо детей, и все они лишены дара. Отрицать это и дальше бессмысленно, поэтому в этом году я устрою голосование.

Я медленно кивнула, завязывая сумку. Как же воспринять это известие? Неужели наши дары действительно угасали? И если так, то что это означало? Я уже не раз задавалась подобным вопросом. Ифа родилась без волшебного дара, и поначалу я истязала себя попытками понять, что же пошло не так. Впрочем, когда дочь подросла, начала смеяться, говорить со мной и смотреть на меня с любовью во взгляде, я осознала, что моему ребенку не нужно было никакое волшебство.

– Ты сумеешь отсюда уйти? – спросил Томас.

– Не думаю, что кто-либо из местных станет мне мешать.

– Знаешь, я подумал… Будет лучше, если ты останешься в крепости и после собрания. Я попрошу другого Потомка занять твое место. Ты уже достаточно потрудилась.

– Но я сама хочу остаться. Броккан ведь еще не вырос.

– Да, но он дружит с внуком короля. Неужели ты не можешь оставить его под присмотром владыки Манстера?

Роунат просила меня совсем о другом. Она хотела, чтобы я оставалась с ее сыном, пока он не возмужает. Того же хотела и я сама. Броккан нуждался во мне, а я – в нем.

Когда моего ответа не последовало, улыбка Томаса померкла.

– Значит, ты предпочла бы остаться здесь? Выберешь смертного ребенка вместо собственных сородичей? Вместо меня?

Наконец-то он озвучил вопрос, который назревал уже так давно. После смерти Ифы меня вовсю одолевали сомнения. Горе опустошило меня и не оставило внутри ни единого чувства. После долгих лет, проведенных с Томасом, у меня ушло немало времени, чтобы вновь обрести свой голос и научиться не бояться собственного мнения, но началось это именно здесь, в Манстере. Встретившись взглядом с Томасом, я поняла, что ему ответить. Пропасть между нами возникла не после смерти Ифы. Она появилась задолго до этого.

– Я очень тебя уважаю, Томас, – начала я, отчетливо и уверенно выговаривая каждое слово. – Когда-то мы по-настоящему любили друг друга и нашу дочь, но пора признать, что прошлого не вернуть. Когда Броккан возмужает и я вернусь на остров Феннит, я… не думаю, что мы вновь будем вместе.

Томас побледнел. Он глядел на меня с таким видом, словно я всадила нож ему в живот. А затем он внезапно толкнул меня к стене:

– Зачем ты такое говоришь? – Я ударилась затылком о балку, а он лишь крепко сжал пальцы вокруг моего горла. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Пус… ти.

– Что же вдруг изменилось? Это все твой смертный, Лонон?

– Томас… пус… ти…

– Может, ты с ним и не спала, но лишь потому, что заклинание Гобнет превратило тебя в чудовище. Я попросил ее сделать чары еще сильнее, заметила? И правильно: а то кто знает, как бы ты обесчестила себя без этого заклинания. Лонон тебя так и не возжелал, правда? А вот ты его желала.

– Нет… – Я чувствовала, как у моих помутневших глаз пульсирует кровь, но так и не могла разжать его хватку. Его ногти жестко и беспощадно впивались в мою плоть. – Мы… дружили.

– Ты хотела с ним…

За спиной у Томаса распахнулась дверь и со страшным шумом ударилась о стену. Я смогла разглядеть лишь мутное пятно из яркой одежды и светлых волос, которое ураганом влетело ему под колени. Томаса отбросило в сторону. Он с треском ударился лбом о стену и бессильно сполз на пол.

Я прислонилась к стене, глотая ртом воздух. У меня болели глаза, а комната кружилась, но постепенно я сумела разглядеть, что верхом на Томасе лежит чье-то маленькое тело. Вскоре оно осторожно пошевелилось, и на меня уставилась пара больших голубых глаз. Это был Броккан. Он вскочил так быстро, что воздух показался мне мутным пятном: сначала – разноцветным, потом – белым. Через мгновение он уже был в моих объятиях.

Мальчик не сводил с меня пристального взгляда, который казался диким и испуганным одновременно. Затем он начал поглядывать на Томаса, который по-прежнему лежал на полу без чувств.

– Спокойно, Броккан. Все хорошо. – Я крепко обняла племянника, прижавшись щекой к его волосам.

– Кто это? – спросил он дрожащим голосом. – Почему он делал тебе больно?

Я нащупала следы от ногтей Томаса на шее, и от царапин вмиг не осталось и следа. Я не хотела, чтобы на них смотрел Броккан: он и так готов был заплакать.

– Мне уже не больно, и все благодаря тебе.

– Но почему он тебя обижал? – нахмурился Броккан.

Я присела на колени и притянула мальчика к себе, крепко обхватив его обеими руками. У меня не было времени все ему объяснять и пытаться все исправить. Его следовало увести из этого дома как можно скорее.

– Броккан, ты мне доверяешь?

– Да.

– Тогда делай все, как я говорю. Беги в чертоги короля Бриана и оставайся с Тарлахом, пока я не вернусь. Ничего никому не рассказывай. Пообещай, что не произнесешь ни слова о том, что тут произошло.

Он вновь взглянул на Томаса перепуганными глазами.

– Я что… Я его убил?

– Нет. Конечно нет. Он просто сильно ударился головой о балку и теперь в обмороке. – Я погладила мальчика по руке и обняла еще раз. – Я ему помогу, а вот тебе нужно бежать. Прямо сейчас.

Броккан вскочил и медленно попятился к двери. На лице его по-прежнему читалось смятение: он был зол и напуган одновременно.

– Все будет хорошо, Броккан. Тебя никто не накажет. Как только смогу, я найду тебя и все объясню.

Броккан, бледный, словно сама луна, на прощанье взглянул на меня и выскочил за дверь. Как только он убежал, я перевернула Томаса на спину и увидела, что рана на его голове оказалась весьма глубокой. Прижав к ней палец и применив дар, я почувствовала трещину в черепе, три сломанных ребра и… внутреннее кровотечение.

«Как же это возможно?» – подумала я. Броккан умудрился нанести тяжелейшую травму человеку вдвое выше и втрое тяжелее его. Когда он метнулся к Томасу, за ним невозможно было уследить. До сей поры я видела лишь двоих людей, способных передвигаться с такой скоростью… Колмон и мой отец.

«Неужели у Броккана дар воителя?»

Смела ли я такое предположить? Это открытие перечеркнуло бы все, что Томас рассказывал мне об угасании наших даров, но я не могла отрицать то, что увидела собственными глазами.

Я сосредоточилась на Томасе. Он лежал на полу, и каждый вздох давался ему с огромным трудом: сломанные ребра сдавливали его легкие. Что он подумает, когда очнется? Несмотря на переломы и синяки, он наверняка порадуется тому, что среди Потомков появился одаренный ребенок. Это известие обязательно уймет его тревогу… И тем не менее утренний сон настойчиво казался мне чем-то более ярким, нежели обычное воспоминание. Что же мне сказала Роунат? «Пообещай мне. Пообещай, что ни в чем не будешь доверять Томасу, если дело касается Броккана».

Я опустилась на колени рядом с человеком, который так долго стоял между мной и моей сестрой. Светлые волосы упали ему на лицо, и в этой позе он казался мирным и безмятежным. Я вспомнила о тех далеких днях, когда мы были молоды и только-только познали любовь друг к другу. Поначалу я поддерживала Томаса из чувства долга, а с течением времени уже слишком боялась ему перечить. Я даже не нашла в себе сил спорить с ним, когда речь заходила о судьбе Ифы. Когда у меня не хватило духу помочь дочери сбежать из крепости, Роунат взяла дело в свои руки и тем самым навлекла на себя гнев Томаса. Что ж, на сей раз в помощи нуждался сын самой Роунат, и я собиралась исполнить просьбу сестры. Ей едва ли захочется, чтобы Томас узнал о проступке Броккана.

Призвав на помощь волшебный дар, я прикоснулась к Томасу: он все еще лежал без сознания, а его легкие по-прежнему полнились кровью. Быть может, он и вовсе не увидел, что произошло? Он ведь стоял спиной к двери, когда Броккан ворвался в дом и бросился на него. Томас вряд ли заметил, с какой ошеломительной скоростью двигался мальчик… Зато, очнувшись, он не мог не вспомнить силу удара и не осознать, что у него переломаны кости. Я крепко прижала ладони к ребрам и животу Томаса, закрывая кровоточащие раны и сращивая поврежденные кости. Теперь, когда я исцелю его полностью и приведу в чувства, он не поймет, как сильно пострадал. Я провела ладонями над его ребрами, грудью, руками и в последнюю очередь над головой.

Как только веки Томаса задрожали и открылись, он отпихнул мою руку и дотронулся до шишки и пореза, которые я не исцелила.

– Где мальчишка?

– Какой мальчишка?

– Сын Роунат. Я видел, как он тут сновал.

Осознав, что я не смогу полностью выгородить Броккана, я решила пойти иным путем.

– Броккан увидел, как ты на меня напал. Он бросился на тебя, и ты ударился головой о балку.

Томас внимательно изучил комнату, осторожно поглаживая голову.

– Я отправила его домой.

– Значит, из него растет точная копия смертного отца. Сплошная злоба и грубая сила. – Он потер шишку на голове, которую я намеренно оставила нетронутой.

– Будет тебе, – возразила я, предлагая ему руку. – Да, он тебя толкнул, но ведь ты и сам вышел из себя.

Томас сплюнул на пол розовый комок слюны. Вздохнув, я настойчиво опустила предложенную руку еще ниже.

– Не пойдешь же ты в королевские чертоги с кровавой ссадиной на лбу.

Он придвинулся ближе и позволил себя исцелить. Тут же его холодная злоба исчезла без следа.

– Прости меня, Фоула. Я не должен был тебя… Ты ведь еще обязательно передумаешь. Когда ты вернешься на остров Феннит, ты вспомнишь, как хорошо нам было вместе.

Я хотела ответить: «Может быть». Эти слова на время успокоили бы его, и он отправился бы назад в крепость в более приятном расположении духа. Так или иначе, я не смогла заставить себя произнести эту ложь.

– Не думаю, что это возможно.

Я потерла шею. Даже залечив порезы и синяки, я не собиралась о них забывать.

На лице Томаса без труда читалось разочарование, но тем не менее спорить он не стал. Сцепив пальцы перед собой, он кивнул:

– Что ж, тогда я попробую тебя переубедить. Мы вернемся к этому разговору на собрании, а пока нам пора назад, в чертоги.

Мы молча направились обратно в зал короля Бриана. Шенна, по-прежнему сидевший на столбе, наблюдал за нами, склонив голову набок. Теперь я понимала, отчего левая часть моего тела при ходьбе болела сильнее обычного. Значит, Гобнет усилила чары и сделала меня еще безобразнее, чтобы я охотнее поддалась на убеждения Томаса.

– Прощайте, брат Томас, – сказала я, когда мы дошли до дверей чертогов.

– Разве ты не останешься?

– Нет. Мне лучше уйти.

Виновато улыбнувшись, он шагнул внутрь и уселся на скамье рядом с Гобнет. Моя давняя подруга отвлеклась от миски с супом и улыбнулась мне. Улыбка казалась теплой, но я не могла ни о чем судить наверняка. Все мы сегодня вели себя как незнакомцы. Эйлиш тоже подняла на меня взгляд. Она трижды постучала пальцами по ложке, но тут же вновь опустила глаза, и больше никто из Потомков на меня так и не взглянул.

Я этому только обрадовалась. Больше всего я хотела поговорить не с ними, а с Брокканом, который нуждался в моем внимании как никогда. Я нашла племянника взглядом: он сидел возле Тарлаха, как я и велела. Когда я помахала ему рукой, он помчался ко мне, а по дороге наградил Томаса мрачным взглядом, пробегая мимо его стола.

– Пойдем-ка домой, – сказала я.

Пока я закрывала за нами дверь, Броккан уселся на кровать.

– А почему ты не рассказала Мурхе о том, что случилось?

– Брат Томас не хотел меня обидеть. Он извинился.

– Что-то не верится, – нахмурился Броккан. – Он же тебя за горло схватил. Его нужно наказать.

– Да, нужно. – Я села рядом с племянником и взяла его за руку. – Но не сейчас. Я тебе все объясню, когда ты подрастешь.

Он уставился на меня с непонимающим видом.

– А это когда?

– Скоро.

Отяжелевшие от усталости веки Броккана опустились вниз.

– Сегодня вечером будет праздник, – напомнила я. – Может быть, немного вздремнешь? А я тебя разбужу перед началом.

Он с трудом подавил зевок.

– Только если обещаешь скоро мне все рассказать.

– Обещаю.

Да, Броккан целый день занимался с Тарлахом, но я знала: когда дети Потомков впервые начинали применять свой дар, их накрывала невероятная усталость. Даже я, которая давно уже научилась всем премудростям исцеления, по-прежнему уставала, если использовала дар слишком часто и слишком долго. Мне было под силу исцелить трех или четырех смертельно раненных воинов, но затем мое тело отказывалось повиноваться, и я нуждалась в долгом отдыхе.

Неужели Броккан действительно был воителем? Сейчас был самый подходящий возраст, чтобы его дар заявил о себе, но этому противоречило все, что я знала об истории нашего рода… И тем не менее отрицать увиденное я не могла. Как жаль, что рядом не было Колмона. Он бы точно знал, как поступить. Я мысленно пообещала себе поговорить с ним наедине на следующем собрании и попросить его испытать Броккана.

Поняв, как поступить, я почувствовала себя куда лучше. Я выскользнула из дома, чтобы набрать в реке воды, но едва успела сделать шаг, как на одну из прибрежных скал приземлился огромный ворон. Черные крылья… и эти желтые глаза.

Они неотрывно за мной следили.

КИЛЛАЛО,

февраль 1000 г.

Гормлат

Я сидела за королевским столом возле мужа, и сердце мое по-прежнему колотилось от страха. Да, я радовалась тому, что монах и монахини убирались восвояси, но не могла перестать думать о причинах их визита. Отчего же сюда заявился этот Де Дананн в рясе? Если он подозревал, что я фоморка, отчего он со мной не заговорил и даже ничего обо мне не спросил?

Казалось, брат Томас едва помнил о нашей беседе в Дублине: он и меня-то узнал, лишь когда Фальк напомнил ему о восстановлении полуразрушенного монастыря на Оке Эрин. Я не сводила с него взгляда и гадала, не кроется ли за этими простыми вопросами стремление провести побольше времени рядом со мной. И тем не менее ни сам монах, ни его спутницы на меня даже не взглянули. Вместо этого брат Томас расспрашивал короля Бриана о Гленмаме и жаловался на раненую ногу. Я все ждала, когда он сбросит маску, но вскоре он покинул чертоги вместе с нашей отвратительной лекаршей и даже на меня не обернулся.

Я бережно разгладила волосы, пока мои пальцы не нащупали толстые пряди из лошадиного хвоста, которые я вплела в свою шевелюру. Возможно, они усыпили бдительность монаха и он меня больше не подозревал? А возможно, у него были иные способы распознать фомора. Мать утверждала, что воители Потомков обладают умением чуять наше присутствие, но этот Томас на воителя не походил. У него были слишком мягкие руки, а кончики его ногтей потемнели от чернил. Значит, друид или арфист.

Его спутницы испытывали ко мне еще меньше интереса. Одна так и вовсе почти не отрывала взгляда от пола. Я не успела услышать начало их разговора с королем Брианом, но Орла незамедлительно прошептала мне на ухо, что монашке отрезали язык. Мне сразу же вспомнился посланник короля Шехналла, которого он отправил к нам в Дублин. Я гадала, есть ли и у нее во рту черный обрубок.

1.Имболк (ирл. Imbolc или Imbolg) – традиционный фестиваль гэльских народов, посвященный началу весны и отмечавшийся 1 или 2 февраля. После принятия Ирландией христианства стал отмечаться как день святой Бригитты.

2.Лунаса, или Лугнасад (др.-ирл. Lughnasadh), – кельтский языческий праздник начала осени.

3.Сакс (лат. sax, англ. seax) – однолезвийное рубяще-колющее оружие с характерной ломаной спинкой горбатой формы. (Прим. перев.)

4.Кранног (Crannog, от кельтского Crann, дерево) – термин, обозначающий в Шотландии и Ирландии укрепленные острова, очень распространенные в прежнее время на озерах

5.Фанд (ирл. Fand или Fann) и Ли Бан (ирл. Lí Ban) – сестры-ведьмы из Уладского цикла ирландской мифологии. Описанный Фоулой эпизод происходит в сказании «Смерть Кухулина».

Бесплатный фрагмент закончился.