Читать книгу: «Кратчайшая история Советского Союза»

Переводчик Галина Бородина

Научный редактор Никита Ломакин

Редактор Пётр Фаворов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Барановская, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Ларионов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Леттеринг С. Годовалов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Sheila Fitzpatrick, 2022

Настоящее издание выпускается по договору с Black Inc., an imprint of SCHWARTZ BOOKS PTY LTD и Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Посвящаю эту книгу памяти трех американских коллег-советологов, скончавшихся, пока я ее писала:

ДЖЕРРИ ХАФФА (1935–2020),

СТИВЕНА КОЭНА (1938–2020)

И СЕВЕРИНА БЯЛЕРА (1926–2019).

А также моего московского наставника, старого большевика, объяснившего мне горькую иронию советской истории,

ИГОРЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА САЦА (1903–1980)

Предисловие

1980-й должен был быть отличным годом для Советского Союза. Спустя 58 лет с момента образования государства и на шестнадцатом году однообразного, но стабильного правления Леонида Брежнева люди могли наконец выдохнуть и почувствовать, что худшее позади. Внутри страны удалось добиться нормализации; будущее должно было быть светлым. После Второй мировой войны Союз Советских Социалистических Республик обрел на международной арене статус сверхдержавы, пусть и второй после США; теперь же он почти добился военного паритета.

Это был тернистый путь – сначала революция и Гражданская война, затем голод 1921 г. и безвременная кончина в 1924-м вождя революции Владимира Ленина. За его смертью последовали новые потрясения: преемник Ленина, Иосиф Сталин, в конце 1920-х гг. приступил к ускоренной индустриализации экономики и коллективизации крестьянских хозяйств, спровоцировавшей голод 1932–1933 гг. Потом была кровавая мясорубка Большого террора 1937–1938 гг., сильнее всего ударившего по коммунистической верхушке, и практически сразу после него – Вторая мировая война, в ходе которой бывшая страна-изгой вступила в союз с западными державами. Окончание войны и тяжко доставшаяся победа неожиданно и резко возвели Советский Союз в ранг сверхдержавы, столкнув его в холодной войне с Западом. Никита Хрущев, добившийся высшей власти вскоре после смерти Сталина в 1953 г. и смещенный в 1964-м, отличался «волюнтаризмом» и в дни Карибского кризиса 1962 г., казалось, снова поставил страну на грань войны.

После него, наконец, у руля встал Леонид Брежнев, флегматичный и мягкий человек, который не был склонен раскачивать лодку, но направил ее в тихие воды, осознав стремление советских граждан приблизить свой образ жизни к американскому и западноевропейскому. Задачу Брежневу облегчил неожиданный подарок: по состоянию на 1980 г. мировые цены на нефть (а в последние десятилетия Советский Союз превратился в крупнейшего ее производителя и экспортера) удвоились по сравнению с серединой 1970-х гг. и достигли исторического максимума.

Хрущев опрометчиво пообещал, что к 1980 г. страна будет жить при коммунизме. Осторожный Брежнев объявил вместо этого, что в стране построен «развитой социализм». Эта утешительная формулировка обобщила ту экономическую и политическую систему, которая фактически сложилась к этому времени в СССР. Но бо́льшая часть советских граждан не имели ничего против. Им хотелось больше потребительских товаров лично для себя, а не коллективного пользования богатствами, как предусматривалось коммунистической моделью общества. Это был момент прощания с революцией, когда она окончательно стала историей. Поколение, которое за нее сражалось, ушло из жизни или на покой, и даже та демографическая когорта (включавшая и Брежнева), которая стала ее выгодоприобретателем при Сталине, уже приближалась к пенсионному возрасту. Ценности самого Брежнева к концу жизни были скорее «буржуазными», как сказали бы революционеры, т. е. весьма далекими от того, что исповедовали его предшественники. (В известном анекдоте тех времен мать Брежнева с тревогой спрашивает сына, который гордо демонстрирует ей свою коллекцию дорогих западных автомобилей: «Леня, а что, если большевики вернутся?»)

Дело Ленина побеждает, а враги повержены к его ногам. Карикатура А. Лемещенко и И. Семенова (1980)¹

Уровень жизни повысился; остро стоявший прежде жилищный вопрос был решен; ни одна национальная или социальная группа не грозила взбунтоваться. Конституция 1977 г., объявившая, что в СССР построено развитое социалистическое общество, утверждала, что «сложилась новая историческая общность людей – советский народ». Конечно, у страны были проблемы: стагнирующая экономика; неповоротливый государственный аппарат, не имевший ни склонности, ни способности к реформам; периодические вспышки недовольства советской опекой в Восточной Европе; сложности с США и продолжением политики «разрядки». Кроме того, в самом Советском Союзе возникло небольшое движение «диссидентов», которое практически не пользовалось поддержкой среди населения, зато имело тесные связи с западными журналистами. После того как 24 декабря 1979 г. советские войска вошли в Афганистан, летние Олимпийские игры, которые парадно открылись в Москве в июле 1980 г., стали мишенью для международной кампании за их бойкот.

За годы холодной войны Запад слепил из Советского Союза тоталитарный жупел, уравняв коммунизм с нацизмом в качестве антитезы западной демократии; одной из несущих конструкций этой теории было представление, будто тоталитарный режим, раз установившись, не способен к изменениям и может быть свергнут только силовым вмешательством извне. Однако эта идея стала казаться менее убедительной после смерти Сталина, когда режим не только не пал, но и продемонстрировал способность к радикальным переменам. К 1980 г. термин «тоталитаризм», оставаясь ярким и эмоционально заряженным для западной публики, потерял свою привлекательность в академических кругах; среди прочих его критиковали американские политологи Стивен Коэн и Джерри Хафф. Даже консерваторы, 60 лет лелеявшие надежду на неминуемый крах советского режима, распрощались с ней, особо того не афишируя.

Роберт Бирнс, выступая на конференции, где собрались ведущие американские советологи, выразил общее мнение, заметив: «Все мы согласны, что равно неправдоподобно как то, что Советский Союз станет демократическим государством, так и то, что он рухнет в обозримом будущем» (курсив мой. – Ш. Ф.). В 1980 г. политолог Северин Бялер опубликовал важный для американской советологии текст, в котором настаивал, что США пора отказаться от бесплодных надежд на смену режима и смириться с тем, что СССР никуда не денется. Руководствуясь схожими соображениями, Библиотека Конгресса в Вашингтоне, до того десятилетиями игнорировавшая существование Советского Союза под давлением эмигрантов и энтузиастов холодной войны, скрепя сердце наконец решилась выделить ему отдельную категорию в своем каталоге. Это был в высшей степени разумный шаг и, как считали практически все исследователи Советского Союза, давно назревший. Однако библиотека могла бы и не утруждаться. Как оказалось, всего спустя десять лет никакого Советского Союза уже не будет и вносить в каталог станет нечего.

Кратчайшая история (1922–1991)

Когда я, будучи еще аспиранткой, впервые приехала в Советский Союз накануне пятидесятилетнего юбилея Октябрьской революции, мне и в голову не могло прийти, что я окажусь в числе исследователей, которым придется писать его некролог в год ее столетия. Продолжительность жизни СССР чуточку не дотянула до стандартных 70 лет, что немного больше ожидаемой продолжительности жизни советского гражданина, рожденного в конце советской эпохи (67 лет), которая была почти в два раза больше ожидаемой продолжительности жизни человека, рожденного на ее заре.

Историки по самой своей природе склонны представлять события так, будто они были неизбежны. Чем лучше объяснение, тем увереннее читатель, что другого исхода быть не могло. Но в моей «Кратчайшей истории…» я к этому не стремлюсь. Я считаю, что в человеческой истории предопределенности не больше, чем в составляющих ее судьбах отдельных людей. Все и всегда могло обернуться иначе – это касается и случайных встреч, и глобальных катаклизмов, и смертей, и разводов, и пандемий. Конечно, в случае Советского Союза мы имеем дело с революционерами, которые, следуя Марксу, считали, что история у них под контролем и что они в общем и целом знают, чего ожидать на каждой стадии исторического развития. В советской терминологии слова «случайно» и «стихийно» всегда были оценочными: они обозначали явления, которые, согласно Плану, вообще не должны были иметь места; но они же являлись одними из самых распространенных слов в советском лексиконе. Те же самые революционеры-марксисты, приверженные идее подчинить человеческому планированию природную и экономическую среду, в октябре 1917 г. пришли к власти – к собственному изумлению и вопреки своему же теоретическому анализу – практически случайно.

Парадоксов в советской истории, которую я собираюсь изложить, предостаточно, и не вызывает сомнения, что отчасти эти парадоксы – результат убежденности революционеров, будто в марксизме они обрели универсальный инструмент исторического анализа. К примеру, марксистская теория учила их, что общества разделены на антагонистические классы, у каждого из которых есть свои политические представители, и что их партия – первоначально большевистская фракция Российской социал-демократической рабочей партии, а с 1918 г. Российская коммунистическая партия (большевиков) – представляет пролетариат. Иногда это было так, иногда нет, в зависимости от обстоятельств, но в любом случае это утверждение чем дальше, тем больше теряло смысл: вскоре после того как эта партия взяла власть, стало понятно, что основной ее функцией поддерживавшие ее рабочие и крестьяне считают обеспечение вертикальной мобильности (процесса, не описанного в марксистской теории).

Теория гласила, что новое многонациональное Советское государство кардинально отличается от старой многонациональной Российской империи (несмотря на то что границы их в значительной мере совпадали) и что центр его не может империалистическим образом эксплуатировать периферию – потому что империализм, по определению, является «высшей стадией капитализма» и социализму он полностью чужд. Как мы увидим далее, это представление, особенно в первые десятилетия, было более реалистичным, чем может показаться на первый взгляд; впрочем, нетрудно понять, почему жители неславянских регионов на периферии чувствовали порой, что жизнь под контролем советской Москвы не очень отличается от жизни под контролем императорского Санкт-Петербурга.

Отношение Запада к советской системе как к «тоталитарной» не задумывалось как комплимент. Но с советской точки зрения это вполне можно было принять за похвалу, отражающую самовосприятие коммунистической партии как всезнающего лидера, который прокладывает уверенный курс вперед, опираясь на научное планирование и держа под контролем каждую мелочь. Множество «случайных» изменений курса и «стихийных» отклонений от него были попросту несущественны в рамках этой грандиозной схемы, хотя в моей «Кратчайшей истории…» они сыграют важную роль. Конечно, люди, жившие в Советском Союзе, не считали их несущественными, и расхождение официальной риторики с жизненным опытом снабжало обильным материалом характерный для СССР жанр политического анекдота, который бурлил где-то в глубине общества неумолкающим дерзким комментарием. Контраст между «в принципе» (дежурная советская фраза, моментально вызывающая недоверие, наподобие «откровенно говоря», frankly, на Западе) и «на практике» был одной из популярных тем таких анекдотов. Другой была марксистская концепция диалектики, гласившая, что социально-экономические явления, такие как капитализм, заключают в себе свою же собственную противоположность (в случае капитализма – социализм). Заимствованным словом «диалектика» называли философскую идею, взятую из трудов Гегеля, но благодаря обилию обязательных занятий по «политическому просвещению» об удивительной способности диалектики объяснять явные противоречия знало большинство советских граждан. Вот, к примеру, выдающийся образец советского анекдота о диалектике:

В чем разница между капитализмом и социализмом? Капитализм – это эксплуатация человека человеком, а социализм представляет собой его противоположность.

Марксистские прогнозы неизбежного краха капитализма, на смену которому придет социализм (вспомним бестактное заявление Хрущева: «Мы вас похороним!»), утешали советских коммунистов, которым приходилось бороться с «исторической отсталостью» России, чтобы превратить ее в современное, промышленно развитое, урбанизированное общество. К началу 1980-х гг. им это более или менее удалось. Мощь и статус СССР признавал весь мир. Существование «советского человека» не вызывало сомнений; он обрел близких родственников в социалистических странах Восточной Европы, несколько более неудобную родню в Китае и Северной Корее, а также почитателей в странах третьего мира.

Карикатура Е. Гурова, посвященная Дню Советской армии (23 февраля 1978 г.). На ней изображен английский лорд, который все никак не оправится от провала британской интервенции в Россию в период Гражданской войны²

Затем, в ходе одной из самых зрелищных и неожиданных «случайностей» в истории Нового и Новейшего времени, отнюдь не капитализм, а как раз советский «социализм» рухнул, уступив место тому, что по-русски называют «диким капитализмом» 1990-х гг. На свет свободы, моргая с непривычки, вышли 15 новых государств – преемников СССР, в том числе Российская Федерация, причем все, включая русских, громогласно жаловались на эксплуатацию, которой подвергались в Советском Союзе. «Чем был социализм и что будет дальше?» (What Was Socialism, and What Comes Next?) – ставила резонный вопрос статья, которой американский антрополог Кэтрин Вердери прокомментировала распад СССР; ее заглавие отражает тот факт, что в бывшем советском блоке внезапно стало неизвестным не только будущее, но и прошлое. На вопрос: «Что будет дальше?» – ни один благоразумный историк отвечать не станет. Вопрос: «Чем был социализм?» – может быть адресован политическим философам, которые станут искать ответ в канонических текстах, но я пойду другим путем – путем историка-антрополога. Что бы социализм ни значил «в принципе», нечто, нареченное в 1980-е гг. неуклюжей формулой «реальный социализм», сложилось в Советском Союзе «на практике». Перед вами его история от рождения до смерти.

Глава 1
Создание Союза

Предполагалось, что русская революция станет началом революционного пожара по всей Европе. План не сработал, и все ограничилось революционным государством в России – Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой (РСФСР) со столицей в Москве. Но волнения – с самыми разными исходами – охватили и нерусские регионы Российской империи. Прибалтийские провинции выбрали независимость; Царство Польское вошло в новообразованное польское государство. Однако к концу Гражданской войны, разразившейся после Октябрьской революции, на ряде других территорий образовались – часто не без помощи Красной армии нового революционного государства – свои собственные советские республики.

В декабре 1922 г. РСФСР, Украинская и Белорусская ССР (советские социалистические республики), а также Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР) объединились в одно государство – СССР. Столицей его стала Москва (прежней столице империи, Петрограду, пришлось смириться со статусом второго по значимости города). Символом новой страны стали серп и молот, а девизом (написанным на русском, украинском, белорусском, грузинском, армянском и азербайджанском языках) – слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Конституция нового Союза гарантировала республикам право на отделение, однако за без малого 70 лет ни одна из них этим правом не воспользовалась. В 1920–1930-х гг. в основном из территории РСФСР было выкроено пять новых среднеазиатских республик (Узбекистан, Туркмения, Таджикистан, Казахстан и Киргизия), а ЗСФСР распалась на три составные части: Грузию, Армению и Азербайджан. В 1939 г. СССР и нацистская Германия подписали секретный протокол о разделе сфер влияния, и в состав Советского Союза вошли три прибалтийских государства (Литва, Латвия и Эстония), а также Молдавия; число союзных республик достигло пятнадцати.

Несмотря на то что территория его была несколько меньше, Советский Союз со всей очевидностью являлся преемником Российской империи. Значило ли это, что он тоже был империей, где русские управляют горсткой внутренних колоний, которым придан вид национальных республик, – вопрос спорный. Западные державы, враждебные большевистскому режиму и мечтавшие о его падении, считали СССР империей, к тому же нелегитимной. Большевики же смотрели на свой Союз совершенно другими глазами. Далеко не все руководители партии были русскими; многие из них принадлежали к угнетаемым в старой империи меньшинствам: латышам, полякам, грузинам, армянам и евреям. Они были кровными врагами российского империализма, с детства испытывавшими негодование из-за усиливавшейся в последние годы существования империи дискриминации нерусского населения. Делом своей жизни они считали освобождение бывших колоний – как внутри СССР, так и за его пределами, прежде всего в Азии (в том числе в Средней Азии, завоеванной Российской империей в XIX в.). Пропагандистские лозунги 1920-х гг. провозглашали «великорусский шовинизм» «основной опасностью», а это означает, что из всех национализмов в Советском Союзе по-настоящему вредным считался именно русский.

Большевики были верными марксистами-интернационалистами и вслед за Энгельсом считали национализм «ложным сознанием». Тем не менее они понимали его притягательность и тенденцию обостряться в ответ на попытки искоренения. Они не собирались допускать такой ошибки – они решили поощрять нерусский национализм, причем не только через развитие национальных культур и использование национальных языков в управлении, но и через создание отдельных органов исполнительной власти на местах, начиная с уровня республики (например, Украины) и вплоть до сельских поселений (в той же Украинской ССР существовали еврейские, белорусские, русские, латышские, греческие и другие «национальные сельсоветы»). Административный аппарат СССР не только оберегал национальную идентичность, но и помогал ее формировать – и это лишь один из парадоксов советской власти.

Проблема отсталости

Большевики были рационалистами и модернизаторами до мозга костей: главным пунктом своей программы они считали модернизацию страны, а именно промышленное развитие при ведущей роли государства. Собственно, именно это они во многом и имели в виду под словом «социализм». Отставание России от Запада они считали величайшим препятствием, которое требуется преодолеть. При этом, по их представлениям, у России имелся и свой собственный, внутренний «восток» – Средняя Азия, – который нужно было модернизировать и цивилизовать с помощью капиталовложений в инфраструктуру и промышленность, ликвидации безграмотности и того, что теперь называется «позитивной дискриминацией», т. е. социальных преимуществ для не представленных в управлении и культуре групп населения. Для СССР в целом модернизация и избавление от отживших традиций считались важнейшими задачами как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Юлианский календарь, действовавший в Российской империи и на тринадцать дней отстававший от принятого на Западе григорианского календаря, стал первой жертвой модернизации (к новому календарю перешли в 1918 г., и с тех пор день Октябрьской революции отмечался 7 ноября). Реформа правописания, эмансипация женщин (отмена целого ряда юридических ограничений, легализация абортов и разводов по взаимному согласию), а также отделение от государства Русской православной церкви (по мнению большевиков, особенно вредного рассадника суеверий) и отмена сословий – все это было сделано в первые же месяцы после того, как большевики взяли власть.

Насколько отсталой была Россия до революции? «Отсталость» – расплывчатое понятие, которое неизменно опирается на сравнение с чем-то, что считается более развитым; Россию сравнивали с Западной Европой. Преодолеть отсталость и догнать Запад мечтал еще Петр Великий за двести лет до Октябрьской революции; с этой целью он насильно брил боярам бороды и построил новую столицу, Санкт-Петербург, как можно ближе к Европе. При наследниках Петра – прежде всего при Екатерине Великой, состоявшей в переписке с философами эпохи Просвещения Дидро и Вольтером, – Россия развивалась достаточно успешно, чтобы к началу XIX в. добиться признания в качестве великой европейской державы; это статус был закреплен разгромом наполеоновских армий на русских просторах. На протяжении XIX в. территория империи с юга прирастала Кавказом, а на востоке расширялась за счет завоевания Россией мелких среднеазиатских ханств. При этом русские крестьяне освободились от крепостной зависимости только в начале 1860-х гг. в ходе Великих реформ Александра II. Страна одной из последних в Европе приступила к индустриальной революции: подъем промышленного производства начался в России только в 1890-х гг. – на полвека позже, чем в Британии, – и сильно зависел от государственных инициатив (так же как в Японии в тот же период) и иностранных инвестиций.

Красная площадь в Москве, ок. 1900 г. Заметьте, что площадь называлась так еще до революции («красный» означает «красивый»). Слева – собор Василия Блаженного, справа – Кремль³

Согласно данным первой современной переписи населения, которая прошла в 1897 г., в империи проживало 126 млн человек, причем 92 млн из них – в Европейской России (включая нынешнюю Украину и восточную часть Польши). Остальное население главным образом делилось между польскими губерниями и Кавказом, где проживало по 9 млн человек; в Сибири и Средней Азии людей было и того меньше. Несмотря на то что в период между 1863 и 1914 гг. городское население Европейской России утроилось, уровень урбанизации и индустриализации резко падал по мере удаления от западных границ, так что польские губернии оставались самым развитым регионом империи. В Сибири в сельской местности проживало 92 % населения. Грамотой владели менее трети граждан в возрасте от 10 до 59 лет, но эти данные маскируют существенный разрыв в уровне грамотности мужчин и женщин, горожан и деревенских жителей, молодежи и стариков. Среди двадцатилетних грамотными были 45 % мужчин и только 12 % женщин; среди пятидесятилетних уровень грамотности среди мужчин составлял 26 %, а среди женщин еле дотягивал до 1 %.

Лубянская площадь в Москве, ок. 1900 г. В 1926 г. она была переименована и стала называться площадью Дзержинского⁴

Вдобавок к высокоразвитым Варшаве и Риге (которых Советский Союз недосчитается после революции) страна располагала быстро развивающейся горной и металлургической промышленностью на Донбассе (который позже отошел к Украине). Бо́льшая часть предприятий там находилась в иностранной собственности, а рабочая сила в основном прибывала из русских деревень. Санкт-Петербург, Москва, Киев, Харьков и черноморский порт Одесса также вступили в период бурного промышленного развития, а Баку (город в Азербайджане, на берегу Каспийского моря) превращался в крупный центр добычи нефти.

Для целей управления и учета население все еще делили на сословия – дворянство, духовенство, мещанство, крестьянство и т. д.; у каждой такой группы были свои права и обязанности перед царем. В Западной Европе от подобного деления давно отказались, и ориентированной на Запад российской интеллигенции это казалось постыдным анахронизмом. К крестьянству, крупнейшему из сословий, относилось 77 % населения, а городские сословия и состояния составляли скромные 11 %. Интеллигенция, или образованный класс, выглядела аномалией, не вписывающейся в существующую схему.

Несмотря на то что Российская империя была многонациональным государством, концепция национальности оказалась слишком передовой для царизма, и при переписи 1897 г. учитывались только данные о вероисповедании и родном языке. Около двух третей жителей империи назвали родным языком русский, но к их числу относились и те, кого сегодня мы назвали бы украинцами или белорусами: к «великороссам» были причислены только 44 %. Что касается религии, около 70 % подданных империи называли себя православными (включая и пару миллионов староверов, отколовшихся от государственной православной церкви в XVII в.); 11 % составляли мусульмане, 9 % – католики, 4 % – иудеи.

Для Западной Европы, особенно для Британии, царская Россия стала символом непросвещенной автократии, чему немало способствовала активная пропаганда со стороны русских революционеров в изгнании, использовавших преимущества либерального британского подхода к предоставлению убежища. Весь «цивилизованный мир» знал о практике политической ссылки в Сибирь и резко осуждал ее, как позже, в период холодной войны, будет осуждать и ГУЛАГ. Несмотря на огромный размер и статус великой державы, шаткое положение царизма стало очевидно в 1905 г., когда Россия понесла унизительное поражение в войне с Японией и еле устояла в ходе революции, которая вспыхнула чуть ли не на всей ее территории: чтобы усмирить волнения, потребовалось больше года. Революция 1905 г. обеспечила российских радикалов героической легендой и стихийно породила новый революционный институт – выборный орган под названием «совет», наделяемый как исполнительной, так и законодательной властью. Она же вознесла к вершинам популярности харизматического лидера Петербургского совета Льва Троцкого, марксиста из фракции меньшевиков. Вождь большевиков Владимир Ленин, который, как и Троцкий, вернулся из эмиграции, к революции 1905 г. опоздал и заметной роли в ней не сыграл.

Российская империя⁵

Революционеры в ожидании

Если вы хотели бы устроить в России революцию, искать поддержки у угнетенного крестьянства могло бы показаться самой очевидной стратегией. Именно так рассуждало первое поколение революционеров – так называемые народники, доминировавшие на радикальной политической сцене в 1860–1870-е гг. Помня о давней российской традиции крестьянских бунтов, они считали мужиков потенциальными ниспровергателями царей, а также источником незапятнанной нравственной мудрости. Однако крестьяне давали эмиссарам народников от ворот поворот, воспринимая их как представителей городской элиты, с которой у них не было ничего общего. Именно разочарование из-за такого отпора подготовило почву для распространения марксистских идей среди революционеров 1880-х гг. Будучи последователями немецких идеологов социализма Карла Маркса и Фридриха Энгельса, российские марксисты опирались на «научно предсказанную» «неизбежность» революции: капитализм в силу исторической необходимости должен был уступить дорогу социализму. Революционным классом, избранным орудием истории, назначался промышленный пролетариат, порождение самих капиталистических процессов, – следовательно, на крестьянство (как минимум в теории) можно было уже не обращать внимания. Преданность идее революции, проистекавшая прежде из нравственных соображений, переродилась в нечто больше похожее на рациональный выбор, опиравшийся на идею исторической неизбежности (по-немецки Gesetzmässigkeit, а по-русски «закономерность», но для англоязычного мира это полностью чуждая концепция). Это были глубокие философские воды, бороздить которые отваживались лишь немногие избранные, но все российские, а позже советские марксисты точно знали, что означает «закономерно»: это если все идет так, как оно должно идти в принципе (в отличие от «случайно» или «стихийно», как оно частенько шло на практике).

Российские революционеры-марксисты отождествляли себя с рабочим классом, но чуть ли не все они были выходцами из дворян или интеллигенции. Как и в других развивающихся странах в конце XIX и в XX столетии, высшее образование в России означало вестернизацию, а в качестве побочного эффекта – радикализацию. Первое (вестернизация) отчуждало образованный класс от соотечественников; второе (радикализация) даровало ему ощущение, будто его миссия – возглавить народные массы. Образованные русские, сторонники радикальных идей, называли себя «интеллигенцией», презрительно отказываясь причислять к своему кругу людей того же уровня образования, работавших на государство. (Тот факт, что Великие реформы Александра II тщательно подготовила и осуществила действовавшая из-за кулис группа «просвещенных чиновников», ничего не менял: какие там реформы, когда стране требовались полноценная революция и духовное возрождение?) Интеллигенция назначила саму себя на роль критика правительства (любого правительства, как стало понятно после краха царизма) и совести нации, и это, естественно, постоянно сталкивало ее с царскими властями, особенно с «охранкой» – тайной полицией. Для большинства интеллигентов радикальная политика не была основным занятием. Но некоторые действительно, зачастую еще в студенчестве, становились профессиональными революционерами. Эта дорожка быстро приводила их к арестам, тюремным срокам, ссылкам, побегам из ссылок (что было не очень трудно) и, если хватало родительских денег, к эмиграции. Во главе всех революционных фракций – неважно, кого они провозглашали своей социальной базой, крестьян или рабочих, – стояли революционно настроенные интеллектуалы, бо́льшая часть которых многие годы жила в эмиграции в Европе.

Владимир Ленин (по рождению Владимир Ульянов) появился на свет в 1870 г. в приволжском городе Симбирске (в 1924 г., после смерти Ленина, его переименовали в Ульяновск – и это имя он, как ни странно, носит до сих пор). Еще будучи студентом юридического факультета Казанского университета, Владимир примкнул к радикалам; одной из причин, толкнувших его на этот шаг, стала казнь старшего брата, повешенного за участие в организации покушения на императора. По современным меркам семейство Ульяновых принадлежало к среднему классу, к образованным профессионалам (его отец служил инспектором народных училищ и поднялся по карьерной лестнице так высоко, что удостоился потомственного дворянства). По этническому происхождению Ульяновы были в основном русскими, хотя и с примесью немецкой и еврейской кровей. Проникшись революционными идеями, Ленин переехал в Санкт-Петербург, где вступил в марксистский Союз борьбы за освобождение рабочего класса, был арестован и, по традиции, отправлен в ссылку внутри страны, за которой последовал добровольный отъезд из России и жизнь в изгнании на деньги матери. За границей он присоединился к пестрой компании российских и восточноевропейских революционеров, стекавшихся в Лондон, Париж, Женеву, Цюрих и Берлин, – это был мир жалких меблированных комнат, страстных мелочных разборок с другими революционерами, полицейской слежки, шпионов и информаторов, одиночества и долгих часов, проведенных в библиотеках.

Среди революционных марксистов этнических русских вроде Ленина и его жены, Надежды Крупской, было относительно мало по сравнению с евреями, поляками, латышами и представителями других национальных меньшинств Российской империи, которые с конца XIX в. подвергались насильственной русификации и все усиливавшейся дискриминации со стороны властей. В революционных кругах Ленин выделялся неуступчивостью и стремлением полностью подчинить себе свою небольшую политическую фракцию, которая после инициированного им в 1903 г. раскола социал-демократического движения стала называться большевиками. Термин «большевик» происходит от русского слова «большинство»; своих оппонентов большевики называли «меньшевиками» – от слова «меньшинство». Это была изящная уловка со стороны Ленина: на самом деле в большинстве были как раз меньшевики.

Фотопортрет семьи Ульяновых: Владимир, гимназист, сидит справа впереди; старший брат Александр, который в возрасте 21 года будет казнен как террорист, стоит слева от отца⁶

Российские марксисты столкнулись с серьезной проблемой: согласно марксистскому пониманию законов истории, «их» революция – та, которой они посвятили свою жизнь, – пока что не стояла на политической повестке дня; перед ней должна была случиться еще одна. Россия же все еще находилась в самом начале капиталистической фазы развития, и русская буржуазия была слишком слаба и пассивна, чтобы совершить либеральную буржуазную революцию, опрокинув отжившую свое автократию. В результате, в отличие от Британии или Германии, Россия еще «не созрела» для пролетарской социалистической революции. Меньшевики – за исключением нескольких отщепенцев вроде Троцкого – относились к этому аргументу со всей серьезностью (вероятно, в этом и заключалось основное отличие их доктрины от ленинской); а вот большевики – на практике нет. Однако не стоит слепо верить заявлениям меньшевиков, утверждавших, будто это делает большевиков плохими марксистами. Придя к власти, большевики своими действиями убедительно докажут, что марксистское понимание классовой борьбы и исторической неизбежности глубоко укоренилось в умах их лидеров; кроме того, существовали вполне марксистские способы обосновать правильность пролетарской революции в России (идея, что самое слабое звено империалистической цепи порвется первым, например). Истина состоит в том, что любой достойный этого звания революционер всегда найдет способ обойти теоретический запрет на революцию.

Еще одной проблемой революционеров-марксистов была сравнительная слабость российского пролетариата. В самом деле, пролетариат был плотно сосредоточен вокруг крупных предприятий (что есть революционный плюс), однако численность его была все еще до смешного мала и в 1914 г. составляла чуть более 3 млн – а ведь уже в 1897 г. в Российской империи проживало более 125 млн человек. Эта слабость отчасти компенсировалась ленинской концепцией революционной партии, которая должна была состоять из профессиональных революционеров и выступать в качестве «авангарда» пролетариата. Авангард был призван открыть рабочим глаза на стоящую перед ними историческую революционную миссию, а потом уже эти рабочие, теперь «сознательные», в свою очередь, встанут в авангарде непросвещенных, но потенциально мятежных масс. По наблюдениям российской полиции, к 1901 г. большевики достигли некоторого успеха в этом направлении: полицейский отчет сообщал, что «добродушный русский юноша из рабочей среды превратился в особый тип полуграмотного "интеллигента", который чувствует себя обязанным отвергнуть семью и веру, не соблюдать законы, отрицать существующую власть и насмехаться над ней», и что такие люди пользуются авторитетом среди «инертной массы рабочих».

Ленин был самым бескомпромиссным революционером в среде российской марксистской эмиграции, а также самым авторитарным – нетерпимым к какой бы то ни было конкуренции внутри своей фракции и настаивавшим на важности четкой организации и профессионального руководства революционным движением в противовес народной стихийности. При этом его никак не назовешь одномерной фигурой. Ленин был женат на Надежде Крупской – учительнице по профессии и теоретике образования по призванию – и как минимум до некоторой степени разделял ее убеждение, что глубинная цель революции – просвещение народа, относя к числу первоочередных революционных задач учреждение школ, классов по ликвидации безграмотности и библиотек для народных масс. Конечно, Ленин, в отличие от Крупской, был прирожденным политиком, одержимым своей миссией; смыслом его жизни были противоборство фракций и борьба за власть. Беспокоиться о народном просвещении выходило у него лишь в моменты политического затишья.

Первая Мировая война и революция

В январе 1917 г., находясь в эмиграции в Цюрихе, Ленин сетовал, что не рассчитывает на революцию в России при своей жизни. Это было вполне обоснованное суждение, которое, однако, оказалось ошибочным. Годы войны ничем не порадовали ни его, ни международное социалистическое движение. Надежда, что в войне империалистических держав рабочие откажутся поддерживать свои правительства и стрелять в других пролетариев, не оправдалась. Случилось обратное: и рабочие, и многие социалисты-интеллектуалы внезапно сделались патриотами и слились со своими правительствами в националистическом экстазе, характерном для начального этапа любой войны. Ленин, в отличие от многих, упрямо твердил, что война эта империалистическая и рабочие в ней не заинтересованы; более того, он заявлял, что для дела русской революции наилучшим исходом было бы поражение России. Такие взгляды не прибавляли ему популярности в среде его товарищей-эмигрантов, и большевистская партия оказалась расколотой.

Неготовность России к войне быстро стала очевидной – царская армия даже не могла обеспечить винтовками всех мобилизованных в первый призыв. К концу 1915 г. благодаря переброшенным на Восточный фронт немецким силам противнику удалось занять бо́льшую часть западных провинций империи. Поражения, оккупация и эвакуация шокировали патриотически настроенную публику. К развязке войны в руках немцев оказалось 2,5 млн российских военнопленных; число погибших достигло без малого 2 млн – и это не считая огромного количества раненых и более непригодных к службе и примерно стольких же жертв среди мирного населения. На февраль 1917 г. под ружье было поставлено более 15 млн человек, в основном из крестьян, что оставило женщин без мужской помощи в посевную. Перед лицом немецкой угрозы западным губерниям русская армия депортировала вглубь страны не менее миллиона евреев (черта оседлости, в пределах которой обязаны были жить почти все евреи, пролегала недалеко от западных границ), выселив заодно и четверть миллиона русских немцев; кроме того, на восток, в глубокий тыл, переместились, спасаясь от военных действий, 6 млн беженцев.

В политической и военной элитах росло недовольство; ропот поднимался и среди оказавшегося в крайне стесненном положении гражданского населения, и в потрепанных рядах призывной армии. Ходили слухи, что император Николай II, слабый и нерешительный, находится под влиянием жены, императрицы Александры, и их подозрительного протеже, Григория Распутина, который якобы умел облегчать страдания больного гемофилией сына царской четы Алексея, наследника престола. В декабре 1916 г. распущенный молодой князь Феликс Юсупов, уверенный, что таким образом защищает трон, убил Распутина. Высшее армейское командование, всерьез обеспокоенное происходящим, принялось обсуждать ситуацию с лидерами недавно созданной Государственной думы (парламента, одного из завоеваний революции 1905 г.). Вместе они решили, что Николая, который явно не был создан для роли правителя, нужно просить отречься от престола и за себя, и за своего наследника Алексея – в пользу брата, который, как все надеялись, обеспечит стране сильное руководство. Николай действительно отрекся, но вот его брат отверг предложение заговорщиков, чем весьма их озадачил и оставил без плана действий. Это событие назвали Февральской революцией (по современному календарю произошла она в начале марта); марксисты же окрестили ее «буржуазно-либеральной» (несмотря на то что заговорщики в основном принадлежали к дворянству, а либералов среди них практически не было). Февральская революция произвела на свет промежуточный властный институт, получивший малообещающее название «Временное правительство». Чтобы решить, как нужно управлять Россией, это правительство обязалось в некоем неопределенном будущем созвать Учредительное собрание. Державы Антанты, отчаянно нуждавшиеся в участии России в войне, немедленно признали новую власть. Это был один из немногих факторов, работавших в ее пользу.

Настроение мобилизованных солдат было мрачным – прежде всего из-за жертв, поражений и неожиданно долгой отлучки из дома, но обида на царя, который в 1914 г. отменил в армии традиционное водочное довольствие, несомненно, тоже сыграла свою роль. Сухой закон, коснувшийся и гражданского населения, лишил государство важной статьи доходов и стал причиной оттока зерна, которое теперь шло на нелегальное производство самогона, что, в свою очередь, спровоцировало нехватку хлеба. Волна народного недовольства, поднявшаяся зимой 1916–1917 гг., началась с жен рабочих, выстраивавшихся в хлебные очереди в Петрограде (столицу переименовали в начале войны, поскольку название Санкт-Петербург звучало слишком по-немецки); недовольство перекинулось и на армию, откуда начали дезертировать те, кому надоело быть пушечным мясом. Приближалась весенняя страда; солдаты из крестьян массово возвращались в свои деревни, а офицеры не могли их остановить. Полиция в больших городах самоустранилась, столкнувшись с растущими толпами, праздновавшими отречение царя. Это была классическая революционная ситуация – не потому, что революционным силам, даже в больших городах, где протесты были самыми мощными, невозможно было противостоять, но потому, что старый режим утратил – как среди населения, так и среди элит – то загадочное свойство, которое зовется легитимностью, и ни армия, ни полиция уже не желали его защищать.

Головокружительное чувство освобождения, пережитое в февральские дни, надолго осталось в памяти народа. Тогда на улицы действительно выплеснулась революция – ну или, по крайней мере, восторженные демонстранты; к вящей радости марксистов, многие из них действительно были рабочими. Почти одновременно с Временным правительством из небытия возник импровизированный выборный орган, созданный по образцу Петербургского совета 1905 г. и состоявший из делегатов, непосредственно избранных на заводах и в армейских частях. Когда Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет) провозгласил себя представителем народной революции и потребовал права подтверждать любые приказы по войскам, у Временного правительства не оставалось иного выбора, кроме как согласиться. Установилось «двоевластие» – по сути, соглашение о разделении власти между Временным правительством и Петросоветом. Оно стало примечательным институциональным выражением веры возглавлявших Совет социалистов (сначала это были в основном меньшевики) в то, что, поскольку для пролетарской революции Россия еще не созрела, буржуазно-либеральная должна отслужить отведенный ей историей срок – но под бдительным присмотром пролетариата.

Революционная демонстрация в Петрограде, февраль 1917 г. Надпись на транспаранте гласит: «Сплотимся теснее – сбережем свободу!»⁷

Внутри революционного движения царили экзальтация, упоение своими успехами и упор на социалистическое единство. Единственным несогласным был Ленин, которому потребовался месяц с лишним, чтобы вернуться из Цюриха, перебравшись через линию фронта (война-то отнюдь не закончилась). В конце концов ему и ряду других революционеров удалось уговорить немцев разрешить им проехать в пресловутом пломбированном вагоне по территории Германии, Швеции и Финляндии в Россию. В апреле Ленин прибыл на Финляндский вокзал в Петрограде, где его встретила восторженная толпа, в которой мелькали и примиренчески настроенные социалисты из числа членов Петросовета. Ленин быстро положил конец радостному духу единения. О разделении власти с Временным правительством и речи быть не может, заявил он. Его новый девиз «Вся власть Советам!» означал, что о буржуазно-либеральной революции, через которую, как верили другие марксисты, сперва должна была пройти Россия, следовало забыть: нужно было немедленно переходить к революции пролетарской. Ошарашены были не только меньшевики, но и члены ленинской фракции большевиков, прибывшие в столицу раньше и выступившие единым фронтом с остальными социалистами. Даже жена Ленина опешила: «Ильич с ума сошел», – шептала она, как говорят, стоявшему рядом старому товарищу.

В последующие месяцы экономическая ситуация ухудшалась, а дезертирство ширилось; улицы Петрограда и Москвы заполнили массовые демонстрации рабочих, а также солдат и матросов из гарнизонов, расположенных рядом со столицами. Временное правительство и армейское командование предприняли отчаянную попытку привести армию в боеспособное состояние в преддверии летней кампании. В Петрограде, где была сконцентрирована основная политическая активность и демонстрантам импонировала непримиримая позиция большевиков, ряды их множились, а влияние росло; сторонники активных действий из числа меньшевиков (в том числе Троцкий) тоже переметнулись на их сторону. Однако уже в начале июля, после жестокого разгона крупнейшей из манифестаций, Ленин, чтобы избежать ареста, счел необходимым скрыться в Финляндии. На посту главы Временного правительства князя Львова сменил Александр Керенский, юрист, принадлежавший к социалистической партии второго ряда, однако ситуация ни в армии, ни в столице не улучшилась, а немцы продолжали наступать и в августе взяли Ригу (столицу будущей Латвии, которая еще была частью Российской империи). Тем самым вражеские войска оказались в опасной близости от Петрограда.

В сентябре страсти закипели с новой силой: генерал Лавр Корнилов, которого Керенский назначил главнокомандующим и на которого была возложена задача восстановить в войсках дисциплину, возглавил попытку военного переворота. В чем была суть конфликта Корнилова и Керенского, непонятно, как и в случае с Михаилом Горбачевым и лидерами августовского путча 1991 г., 74 года спустя, – возможно, Корнилов считал, что действует в интересах Керенского, а не против него. В любом случае мятеж провалился благодаря решительным действиям железнодорожных рабочих, остановивших эшелоны Корнилова на подступах к столице, но и положение Керенского было окончательно подорвано.

Заручившись поддержкой Троцкого, Ленин решил, что пришло время взять власть в свои руки, к чему участники уличных манифестаций призывали с июля. Октябрьская революция в Петрограде свершилась так же тихо, как Февральская, хотя потом, в советских легендах, ее описывали как гораздо более дерзкое и кровавое событие. После того как Троцкий провел необходимую подготовительную работу среди членов Петросовета, а в Смольном (бывшем Институте благородных девиц) собрался Всероссийский съезд Советов, Ленин вернулся из своего финского убежища и объявил, что большевики инициируют передачу власти советам и отставку Временного правительства. Меньшевики покинули съезд, но навредили этим жестом только самим себе. Керенский уже бежал, переодевшись в женское платье.

Однако тех, кто думал, будто лозунг «Вся власть Советам!» означает, что некий совет – Петроградский, например, или какой-нибудь другой орган исполнительной власти, учрежденный на съезде советов, – возьмет на себя руководство страной, ждал большой сюрприз. К удивлению даже многих большевиков, оказалось, что новым правительством станет Совет народных комиссаров (по сути, кабинет министров), имена новоназначенных членов которого зачитал съезду ленинский представитель; все они были большевиками, председателем стал сам Ленин. Большевики взяли власть.

Установление большевистского правления и гражданская война

Хотя большевики с этим категорически не согласились бы, октябрьский захват власти дался им на удивление легко. Провалы в войне дискредитировали старый режим, а отказ выйти из войны дискредитировал Временное правительство. В силу военной необходимости в городах и гарнизонах скопились миллионы недовольных мужчин (с оружием), обеспечив революционерам оперативный простор для вербовки сторонников. Промышленный рабочий класс тоже был плотно сосредоточен в сравнительно небольшом числе крупных городов, что значительно облегчало задачу революционной организации. Вдобавок немало наиболее значительных капиталистических предприятий в России принадлежало иностранцам, и часть владельцев и управляющих покинули страну еще в начале войны, а от оставшихся было гораздо проще избавиться, чем если бы они были местными уроженцами. Но, конечно, октябрьские события в Петрограде были только началом. Сумеют ли большевики удержать власть, взять под контроль всю страну и научиться ею управлять, должно было показать будущее.

С марксистской педантичностью большевики назвали свое правление «диктатурой пролетариата»; его задача заключалась в том, чтобы, используя в качестве инструмента партийный «авангард», провести страну через тот переходный период, после которого она будет готова к социализму. Скептики из числа прочих социалистов могли бы усомниться, действительно ли власть находится в руках пролетариата, но в обстановке Гражданской войны (которая вспыхнула в середине 1918 г. и тянулась два с лишним года) вопрос о том, наделял ли пролетариат партию какими бы то ни было полномочиями, казался второстепенным. Идея диктатуры – вот что бросалось в глаза в первую очередь, и по своей сути, несмотря на кое-какую псевдопарламентскую мишуру, это была диктатура партии большевиков. Большевики ожидали противодействия со стороны прежних правящих кругов, богатых землевладельцев и городской буржуазии и не скрывали, что против таких «классовых врагов» будет применяться террор; для борьбы с ними в декабре 1917 г. была учреждена Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем – ВЧК, или просто ЧК.

Во имя социальной справедливости ЧК насильственно «экспроприировала» имущество буржуазии и дворянства, в том числе их дома и квартиры. Недостатка в добровольцах из бедных слоев населения, среди которых набирали экспроприационные бригады, не было. Более того, в 1917–1918 гг. большевики столкнулись с небольшой проблемой: к делу подключились обычные преступники, которые заявлялись в квартиры зажиточных граждан по собственному почину, а не по поручению государства и превращали экспроприацию в средство личного обогащения. Узнав об этом, большевики заклеймили виновных как «люмпен-пролетариат», т. е. не настоящий рабочий класс. Но так как слово «люмпен» было просто уничижительным марксистским термином для пролетариев, которым не хватало истинно социалистического сознания, стороннему наблюдателю было непросто отличить люмпен-пролетария от настоящего.

Бо́льшая часть всех революционных событий происходила в крупных городах, где хватка большевиков была крепче всего. В деревнях, не привыкших к какому бы то ни было эффективному контролю со стороны государства, крестьяне сводили старые счеты по-своему, изгоняя помещиков и сжигая их усадьбы. Когда с барами было покончено, крестьяне часто переключались на зажиточных членов своих же общин, так называемых «кулаков», и, согласно новомодной терминологии, «экспроприировали» и их.

Гражданская война велась кроваво и ожесточенно с обеих сторон, оставив по себе непростое наследие скорби и взаимных обид. Евреи в западных регионах страны страдали от погромов, которые по жестокости могли дать фору погромам последних дореволюционных лет. В провинции царили анархия и смятение. «Белые» (антибольшевистские) армии, возглавляемые бывшими царскими офицерами и в той или иной степени поддерживаемые прежними союзниками Российской империи (Британией, Францией, США) и Японией, формировались на периферии, надеясь сбросить большевиков и восстановить старый режим. В украинских губерниях националисты, большевики, анархисты и белые создавали нестабильные режимы (столица, Киев, переходила из рук в руки пять раз за один год) в условиях немецкого, а позже польского вооруженного вторжения. В Грузии к власти пришли меньшевики, которым пришлось сражаться против турок и армян; в Баку большевики основали коммуну, руководители которой были позже расстреляны британцами. В Самаре ненадолго установилась своя республика – результат нахождения там нескольких эшелонов с вооруженными чехословацкими военнопленными (социалистами, но не сторонниками большевиков), которые направлялись во Владивосток, к Тихому океану, с намерением обогнуть по морю полмира и присоединиться к военным действиям союзников на Западном фронте. Японцы десятками тысяч посылали войска в Приморье и Сибирь.

Весной 1918 г. большевикам немалой ценой удалось вывести Россию из войны в Европе, подписав в Брест-Литовске крайне невыгодный для себя мирный договор с Германией. По его условиям они лишились бы важнейших территорий на Украине, если бы он не оказался ничтожным в силу разгрома Германии войсками союзников восемь месяцев спустя. Однако большевикам так и не удалось вырваться из пут войны, поскольку не прошло и полугода с момента захвата ими власти, как в стране вспыхнула война гражданская. А может, они и сами были не прочь повоевать. До этого момента воинская доблесть не входила в пантеон большевистских добродетелей; у большевиков не было даже вооруженных формирований. Но тут партию и ее приверженцев быстро охватили военный энтузиазм и желание разгромить белых; даже сам Ленин, хотя он так и не обзавелся армейскими замашками, пришедшимися по нраву многим его товарищам, вероятно, думал, что победа в Гражданской войне – хороший способ легитимизировать правление большевиков. В любом случае Гражданской войны избежать бы не удалось, даже если бы в середине 1918 г. в Екатеринбурге (столице Урала) местные большевики – явно не без как минимум молчаливого одобрения центра – не расстреляли царя и всю его семью. Оказавшиеся не у дел офицеры распущенной царской армии рвались в бой, а союзники, с ноября 1918 г. свободные от договоренностей времен Первой мировой, были рады оказать им поддержку.

Большевикам, со своей стороны, удалось невероятное: под руководством Троцкого они с нуля создали свою Красную армию, которая к концу Гражданской войны насчитывала 5 млн солдат; она стала крупнейшим работодателем страны и во многих ее уголках реальной административной властью, подменив собой недействовавшие гражданские институты. Это стало возможным благодаря тому факту, что – с учетом того, какими методами велась Гражданская война, в которой преобладали мелкие эпизодические стычки, а не крупномасштабное и кровопролитное окопное противостояние, – опасность погибнуть, вступив в ряды Красной армии, была гораздо ниже той, которой подвергались солдаты прежней царской армии; к тому же большевики сравнительно терпимо относились к дезертирам (которые часто возвращались в строй, покончив с посевной или сбором урожая). В любом случае в действующие боевые части входила лишь малая доля всех состоявших на армейском довольствии. В Белой армии имелся избыток кадровых офицеров, но вербовка рядовых давалась белым труднее; к тому же поддержки союзников, которой было недостаточно, чтобы обратить вспять ход войны, хватало, чтобы возбудить в русском народе негодование против «иностранной интервенции».

Победу, одержанную к зиме 1920–1921 гг., часто приписывают выбору крестьян, которые в конечном итоге предпочли красных белым, потому что боялись, что с белыми вернутся помещики. Вероятно, то же самое можно сказать и про нерусских подданных империи, которых не вдохновляла преданность белых идее «России единой и неделимой». Белые армии, плохо скоординированные и часто страдавшие от слабого командования, оказались в невыгодном положении, будучи рассеянными по окраинам огромной страны, чья транспортная система была завязана на единый центр. Окончание Гражданской войны привело к исходу белых через южные границы, после которого многие из них обустроились в Югославии, Чехословакии и Болгарии, и через восточные границы, в Китай, где многие оседали в Харбине, фактически русском городе в Маньчжурии. Эмиграция, численность которой составила от 1 до 2 млн человек, включая многих представителей элит, с одной стороны, лишила новый режим значительного числа одаренных людей, но с другой – навсегда избавила его от исходящей от них политической угрозы.

Троцкий в образе красного дьявола на пропагандистском плакате белых⁸

К началу 1921 г. большевикам оставалось вымести остатки белых из Средней Азии, с Кавказа и Дальнего Востока, но исход Гражданской войны был предрешен: красные победили, и территория, которой они правили, не особенно сократилась по сравнению с территорией прежней Российской империи. Прибалтийским странам и Финляндии позволили отделиться. Польские губернии – самые урбанизированные и промышленно развитые – были утрачены в результате военного столкновения Красной армии с вооруженными силами нового Польского государства, которые разгромили силы Советов и преподали большевикам важный урок: когда в 1921 г. красные подошли к Варшаве, польские рабочие встретили их как русских захватчиков, а не как пролетариев-освободителей.

На 1922 г. коммунистическая партия на 72 % состояла из русских, на 6 % – из украинцев, на 5 % – из евреев, на 3 % – из латышей и на 2 % – из грузин. Это значит, что, притом что в партии состояло 0,3 % граждан всех национальностей, евреи, грузины и русские были представлены там в некотором избытке, а украинцы – недостаточно относительно их доли в составе населения. Своим значительным перевесом среди партийцев русские были обязаны методам вербовки в годы Гражданской войны: в 1917 г. в партии состояло 24 000 человек, а в марте 1921 г. – уже более 700 000; теперь, впервые в истории, коммунистическая партия действительно стала массовой. Причем, в отличие от дореволюционных времен, это была уже по большому счету партия мужчин, связанных памятью о битвах Гражданской войны. К началу 1922 г. женщин в партии насчитывалось менее 8 %.

Лидеры большевиков испытывали беспокойство по поводу территориального сходства Союза с прежней империей и волновались, как бы ее бывшие подданные не заподозрили новую власть в русском империализме. Ленин постоянно призывал к деликатному обращению с нерусским населением, требовал избегать в его отношении «малейшей хотя бы грубости или несправедливости», которую можно было бы трактовать как притеснение по национальному признаку. Он конфликтовал со Сталиным по вопросу, как следует обращаться с грузинами, которые после отделения поляков остались самой строптивой этнической группой, проживающей на собственной территории. Сталин, сам грузин, был менее терпим к тем грузинским коммунистам, чья чувствительная национальная гордость была задета включением Грузии в ЗСФСР. С его точки зрения, все было просто: если окраины старой Российской империи не достанутся новому революционному государству, это лишь повредит международному революционному движению, поскольку в таком случае эти регионы «неминуемо попали бы в кабалу международного империализма». Так что выбор был прост:

Либо вместе с Россией, и тогда – освобождение трудовых масс окраин от империалистического гнета; либо вместе с Антантой, и тогда – неминуемое империалистическое ярмо. Третьего выхода нет.

Союз на территории прежней Российской империи должен был стать первым шагом на пути к «Мировой Советской Социалистической Республике».

Глава 2
Ленинские годы и борьба за роль преемника

В своем изложении истории большевики всегда утверждали, что пришли к власти, будучи партией промышленного пролетариата. Чистой фантазией это не назовешь: толпы, вышедшие в июле 1917 г. на улицы Москвы и Петрограда, выступали на стороне большевиков, и в партию хлынул поток новых членов. В октябре делегаты от большевиков составляли большинство на Всероссийском съезде Советов. На выборах в Учредительное собрание, состоявшихся в ноябре, большевики набрали 25 % голосов и оказались вторыми, уступив лишь опиравшейся на крестьянство партии социалистов-революционеров (эсеров), но к декабрю партия эсеров раскололась, и несколько левых эсеров вошли в ленинское правительство.

Однако большевистское понимание представительства было очевидно непарламентским. Большевики считали, что только их партия имеет право представлять рабочий класс; по их мнению, это был нерушимый союз и единственно верный исторический выбор. Вероятность, что рабочие, разочаровавшись в новом режиме, могут выбрать себе других политических представителей, просто не умещалась у большевиков в голове. Однако в сложившейся тяжелейшей экономической и военной ситуации рабочим было от чего разочароваться. На самом деле к весне 1918 г. это разочарование – как и усилившийся интерес рабочих к другим (социалистическим) политическим партиям – было уже очевидным. В конце 1920 г. моряки Кронштадта – твердые сторонники большевиков, первыми присоединившиеся к ним в 1917 г., – взбунтовались, требуя созыва «советов без коммунистов»: в 1918 г. большевики переименовались в Российскую коммунистическую партию (большевиков), которая с 1925 г. станет называться Всесоюзной коммунистической партией (большевиков). Кронштадтское восстание стало для большевиков пугающим символом отвержения, но не заставило их свернуть с избранного пути. Власть, позволяющая провести Россию от отсталости к социализму посредством «пролетарской диктатуры», сама упала им в руки, и они не собирались ее выпускать.

Недовольство рабочих было не единственной проблемой, омрачавшей отношения большевиков с рабочим классом. Гораздо больше их тревожила вероятность, что самому этому классу грозит фрагментация. Солдаты и моряки царской армии, временно ставшие пролетариатом в революционный год, демобилизовались. Часть промышленных рабочих оказались по ту сторону западной границы, а многие из оставшихся в России и на Украине утекали из городов и возвращались в родные деревни, чтобы трудиться на семейных земельных наделах. Пролетариат, согласно Марксу, должен был вести себя совсем не так, и из-за этого большевики забыли, что первое поколение российских промышленных рабочих было теснейшим образом связано с крестьянством и поэтому, когда фабрики закрылись, а голод начал опустошать города, эти люди могли просто вернуться домой и снова стать крестьянами. Многие из «сознательных» рабочих, активно поддерживавших большевиков, записывались добровольцами в Красную армию или переходили на партийную работу. Когда Гражданская война окончилась, победители принялись оглядываться по сторонам в поисках класса, который должен был стать их социальной базой, и обнаружили, что он испарился. «Разрешите поздравить вас с тем, что вы являетесь авангардом несуществующего класса», – потешался над ними политический оппонент.

Их отношения с крестьянством были непростыми, но это, по крайней мере, было предсказуемой проблемой. Большевики задним числом одобрили стихийный захват земли крестьянами, что укрепило их позиции на селе, но реквизиции зерна в пользу городов и армии, осуществляемые вооруженными солдатскими и рабочими бригадами, которые приносили в деревни (если вообще приносили) недостаточно промышленных товаров на обмен, вызывали массовое недовольство, как и излюбленная тактика большевиков, пытавшихся разделить крестьянство на враждующие лагеря. Большевики исходили из того, что на селе, как и в городе, существует классовая эксплуатация: эксплуататорами назначили кулаков, а жертвами – крестьянскую бедноту. Однако крестьянские массы отвергали эту классовую модель. В их понимании деревня представляла собой тесно спаянное традиционное сообщество – «мир», которое противостоит миру внешнему. На Украине крестьянская армия «зеленых», которой командовал Нестор Махно, сражалась как с большевиками, так и с белыми. В Тамбове, городе в Центральной России, крупное крестьянское восстание удалось подавить только силами пятидесятитысячного контингента Красной армии.

К концу Гражданской войны Красная армия фактически оказалась становым хребтом советской власти, а заодно и школой по ликвидации безграмотности для солдат из числа крестьян, и учебным центром для набора «кадров» в будущую советскую администрацию. Но армия не могла выполнять эти функции бесконечно. Наученные историческим опытом прошлых революций, большевики прекрасно знали, что Французской революции пришел конец, когда Наполеон Бонапарт, бывший капрал завоевавшей пол-Европы Революционной армии, объявил себя императором. В России ничего подобного не произойдет. К началу 1921 г. из Красной армии демобилизовали 2 млн человек, а политбюро вскоре перевело харизматического армейского вождя Троцкого на другой фронт работ.

«Кулак и поп». Плакат Виктора Дени. Обратите внимание на свиной пятак кулака⁹

Окончание Гражданской войны остро поставило вопрос о том, как большевики собираются управлять страной. До этого почти никто из них об этом задумывался, отчасти из-за того, что поначалу они и вправду надеялись на мировую революцию, которая избавила бы их от необходимости формировать революционное правительство в отдельно взятой России. Но к началу 1920-х гг. уже было ясно, что послевоенная волна революционной активности в Европе спала и России придется справляться самостоятельно. При всем том грядущая мировая революция оставалась символом веры, и поддерживать ее огонь был призван Коммунистический интернационал (Коминтерн), созданный в 1919 г., чтобы объединить под руководством Москвы коммунистические партии всего мира. Советский Союз и Коминтерн обращали свой взор не только на запад, но и на восток: на Съезде народов Востока, прошедшем в сентябре 1920 г. в Баку, говорилось о солидарности с жертвами колониальной эксплуатации и о поддержке освободительных движений. Однако, поскольку революция пока победила только в России, требовалось разработать условия для строительства того, что Сталин позже назовет «социализмом в отдельно взятой стране».

Большевики предполагали, что в долгосрочной перспективе революция гарантирует гражданам работу, бесплатное образование, медицинское обслуживание и социальную защиту, – но ничто из этого невозможно было дать всем и прямо сейчас, учитывая бедность государства и хаос послевоенного времени. В обозримом будущем стране предлагалась лишь «диктатура пролетариата». С одной стороны, это означало правление большевистской партии в, по сути, однопартийном государстве (левые эсеры покинули правительство в середине 1918 г., а прочие социалистические партии постепенно уничтожались); с другой – привилегированное положение рабочих при распределении государством скудных ресурсов. В обычном словоупотреблении тогда, как и сейчас, диктатура, как правило, подразумевала правление одного человека, присвоившего себе диктаторские полномочия: историческим примером служил Наполеон, современным – Муссолини со своей партией идеологически верных добровольцев, готовых мобилизовать в его поддержку массы. Над Муссолини, называвшим себя «дуче», советская печать от души потешалась, и о личной диктатуре Ленин точно не думал. В политбюро Ленин, несмотря на свой огромный авторитет основателя партии, настаивал на статусе не более чем первого среди равных.

Тем не менее в октябре 1917 г. он встал во главе правительства (Совета народных комиссаров), считая, вероятно, что это и будет верховный орган власти в новой системе. Но на деле все обернулось иначе. Переименование министров в «народных комиссаров» не могло замаскировать тот факт, что свою родословную они ведут от царской бюрократии, а привлечение «специалистов» не из числа коммунистов еще сильнее подрывало их авторитет. Партия, которая быстро выстроила собственную параллельную сеть региональных и местных органов, укомплектованную штатными назначенцами-коммунистами, оказалась грозным соперником в борьбе за власть. К концу Гражданской войны первым человеком на низовом уровне был, как правило, секретарь местной ячейки коммунистической партии, а председатель местного совета (который стал теперь частью государственного аппарата) переместился на второе место. В центре тот же самый процесс занял чуть больше времени в силу огромного личного авторитета Ленина как главы правительства, но ко времени его смерти в 1924 г. стало ясно, что реальная власть принадлежит политбюро Центрального комитета компартии.

В политбюро первой половины 1920-х гг. входило примерно десять человек; избирал их Центральный комитет (ЦК, в свою очередь, избирали делегаты от местных отделений партии на партийных съездах, проводившихся, как правило, ежегодно). Оно решало основные политические вопросы, но, кроме этого, существовали еще и вопросы кадровые – неотложные в ситуации закрепления нового режима у власти. Назначения на высшие партийные посты, а также должности в правительстве и армии требовали одобрения политбюро, но для работы на более низком уровне партии нужен был орган, ответственный за укомплектование штатов новой партийной бюрократии в масштабе всей страны. Эту функцию взял на себя секретариат ЦК партии, который с 1922 г. возглавил генеральный секретарь, член политбюро Иосиф Сталин. Он, в частности, контролировал крайне важные назначения на свои посты первых секретарей областных (обкомов) и районных (райкомов) комитетов партии, призванных проводить политику «диктатуры пролетариата» на местах.

Обилие новых институтов, каждый из которых обозначался собственной малопонятной аббревиатурой или сокращением (ЦК, исполком, совнарком, ВЦИК), ставило в тупик современников и высмеивалось в анекдотах, например в байке о легендарном театральном режиссере Константине Станиславском, который спутал ГУМ (Государственный универсальный магазин в Москве) с ГПУ (Главным политическим управлением), сменившим ВЧК в роли органа государственной безопасности. Но даже революционные институты имеют тенденцию сползать к привычным шаблонам. Когда новый строй укрепился, исторические прецеденты потихоньку взяли свое, и аппараты первых секретарей партии в областях и республиках начали напоминать губернские правления царских времен – не в последнюю очередь тем, что их огромная власть на местах ограничивалась лишь потребностью в неизменном одобрении из центра (со стороны секретариата и политбюро ЦК партии).

Советам теперь отводилась второстепенная роль. Выборный орган, который в 1930-е гг. станет называться Верховным советом, выполнял квазипарламентские функции, а его делегатов (выдвинутых партией) тщательно подбирали так, чтобы обеспечить надлежащее представительство рабочих, крестьян, этнических меньшинств и женщин. На протяжении большей части межвоенного периода его главой – формальным лидером Советского государства – был Михаил Калинин, заслуженный партийный деятель рабоче-крестьянского происхождения. На местах исполнительные комитеты советов, укомплектованные теперь не выборными, но назначенными Москвой кадрами, превратились в региональные и районные филиалы народных комиссариатов.

В первые послереволюционные годы лидеры большевиков пытались на ходу изобрести новую систему и заставить ее работать. Задачи перед ними стояли колоссальные: новой власти прежде всего требовались надежные кадры, способные как исполнять приказы, так и проявлять инициативу. Ленину часто приписывают слова о том, что управлять государством может любая кухарка. На самом же деле вождь революции, отвечая на «буржуазную» критику, писал, что он не такой утопист, чтобы думать, будто любая кухарка может «сейчас же вступить в управление государством», но и не настолько предубежден, чтобы предполагать, будто на это способны только представители привилегированных классов. В реальности основным источником управленческих кадров большевики видели «сознательных» рабочих – не самую низшую городскую страту, но средний по положению социально-экономический класс, относящийся, вероятно, к верхним 15 % российского общества. Кухарок можно было задействовать позже – по мере повышения их сознательности и уровня образования.

Троцкий, Ленин и Каменев посещают Польский фронт во время Гражданской войны, 5 мая 1920 г. Обратите внимание на гражданскую одежду Ленина и на военную форму двух его товарищей¹⁰

Вторым по важности источником кадров для большевиков стала Красная армия. В начале 1920-х гг. была объявлена демобилизация, и в города и деревни потекли младшие чины и обучившиеся грамоте солдаты; в армии они усвоили большевистские идеи и были готовы брать на себя задачи управления. Неожиданным последствием такого развития событий оказалась культурная милитаризация партии, до того настроенной вполне по-граждански. Порой казалось, что пятидесятилетний Ленин единственный из партийных функционеров все еще носит костюм: типичным представителем большевистской администрации в 1920-е гг. был молодой мужчина, воевавший в Гражданскую, в армейской шинели, в сапогах и в картузе, какой тогда носили рабочие. (Сравнительно немногочисленные женщины на аналогичных постах одевались примерно так же или как минимум старались максимально походить на мужчин.)