Читать книгу: «Свет-который жалит»
>
ПРОЛОГ. САДЫ ГРИН-ТАУН
Грин-Таун не был великим городом. Он не стоял на картах великих держав, не имел небоскребов, бирж или президентских библиотек. Это был просто город – средний, уютный, провинциальный. Дома в три-четыре этажа с верандами, увитыми диким виноградом. Улицы, названные в честь деревьев: Кленовый проспект, Ясеневая, Каштановый тупик. Парк с фонтаном, где по субботам играл духовой оркестр ветеранов. Школа с облупившейся красной крышей. Больница, где рождались, болели и умирали три поколения одних и тех же семей.
В Грин-Тауне пахло хлебом по утрам и жасмином по вечерам. Здесь люди запирали двери только от сквозняков. Здесь дети знали в лицо каждого полицейского и каждый полицейский знал, у кого из детей аллергия на арахис.
В последний мирный день – назовем его День Ноль, минус семь часов – солнце встало розовое, огромное, как спелый персик. Девушка по имени Мэй Ли – восемнадцать лет, косички, родинка над губой – поливала георгины на клумбе перед подъездом. Её отец, бывший шахтер с изломанными пальцами, чинил велосипед на балконе и насвистывал старую песню о рисовых полях. Мать Мэй готовила свиные пельмени – цзяоцзы – на обед. Внутри каждого лежала маленькая радость: у кого-то кусочек креветки, у кого-то маринованный гриб.
Никто не знал, что над Тихим океаном, на высоте восемнадцать километров, уже летит «Титан».
Они услышали его не сразу.
Сначала была просто вибрация. Такая, будто кто-то огромный и нетерпеливый застучал костяшками по небу. Задребезжали стекла в аптеке «Золотой дракон». Опрокинулась банка с маринованными огурцами на рынке. Собаки – все собаки Грин-Тауна, от крошечного пекинеса почтальона до огромного черного лабрадора мэра – вскинули морды и завыли одновременно. Одной нотой. Как хор, репетирующий конец мира.
А потом звук пришел. Не взрыв – сначала звук. Гул такой низкой частоты, что он не слышался ушами – он чувствовался костями. Грудной клеткой. Зубами. Мэй Ли выронила лейку. Отец замер с гаечным ключом в руке. Мать выбежала на балкон с пельменем, зажатым в пальцах.
– Что это? – спросила она.
Отец не ответил. Он смотрел на юг. Там, где раньше было чистое голубое небо, теперь висело маленькое, очень быстро растущее пятно. Оно было оранжевое в центре и черное по краям. Оно росло не как облако – как плесень на времени.
Взрывная волна пришла через четырнадцать секунд после того, как «Титан» коснулся земли в трех километрах от восточной окраины.
-–
ГЛАВА ПЕРВАЯ. СВЕТ, КОТОРЫЙ ЖАЛИТ
Мир не взорвался. Мир вспыхнул.
Сначала свет. Никто в Грин-Тауне никогда не видел такого света. Он был белее белого, белее пустоты, белее мысли о смерти. Он проходил сквозь веки, сквозь стены, сквозь закрытые двери холодильников. Он запечатлевал тени людей на асфальте – навсегда, как фотонегативы, выжженные ультрафиолетом.
Мэй Ли зажмурилась, но свет прошел через её веки, через глазные яблоки, через зрительные нервы и ударил прямо в мозг. Она увидела свои собственные кости – на мгновение, на долю секунды, пока сознание ещё цеплялось за реальность. Розовые фаланги пальцев. Белые дуги ребер. Череп, похожий на перевернутую чашу.
Отец успел крикнуть. Мать – нет.
Волна тепла пришла следом за светом. Она была не просто горячей – она была голодной. Она выпила влагу из всего живого. Цветы на клумбе превратились в угольные отпечатки, не успев даже задымиться. Деревья на Кленовом проспекте вспыхнули все разом, как спички в коробке. Асфальт закипел. Стекло в окнах не разбилось – оно превратилось в тягучую, светящуюся оранжевую жижу и потекло вниз по стенам, оставляя за собой черные дорожки.
Те, кто смотрел в сторону взрыва, ослепли мгновенно. Те, кто стоял на открытом месте, загорелись – не одежда, нет, одежда испарилась раньше, – загорелась кожа. Заживо. С криком, который никто не услышал, потому что звук ещё не вернулся в этот кусок пространства.
Звук пришел потом. Он был похож на голос сломанной планеты – низкий, влажный, дробящий кости в пыль. Он длился не секунду. Он длился целую жизнь. В нем смешалось все: грохот рушащихся зданий, визг разрываемого металла, треск лопающихся барабанных перепонок и – глубоко, на самом дне этого звука – что-то похожее на плач. Тысячи плачей, спрессованных в один инфразвуковой стон.
Мэй Ли упала. Она не поняла, что упала – просто в какой-то момент её ноги перестали быть колоннами, держащими небо. Она лежала лицом вниз на том месте, где минуту назад были георгины. Теперь там была стеклянная, гладкая, дымящаяся корка. Кожа на её спине пузырилась и лопалась, как кипящее молоко. Она не чувствовала этого – её нервные окончания умерли раньше, чем мозг успел обработать сигнал боли.
Отец. Где отец?
Она попыталась повернуть голову. Шея не слушалась. Она была мокрой и липкой. Кровь? Нет, не кровь. Кожа. Её собственная кожа сползала с шеи, как чулок, порванный в трех местах. Она увидела отца – он лежал в двух метрах от неё, лицом вверх. Его лицо было… красивым. Парадоксально красивым. Потому что у него не осталось лица – только гладкая, блестящая, темно-вишневая поверхность, на которой глаза превратились в два мутных студенистых пятна. Но он улыбался. Мертвые мышцы сократились, стянули обгоревшие щеки в гримасу, которую можно было принять за улыбку.
Мать Мэй Ли нашлась на балконе. Она стала частью балкона – бетонная плита расплавилась и потекла, обтекая её тело, как смола обтекает муху. Застыв, он взял её навсегда. Одна рука торчала из серой массы – левая, с обручальным кольцом, впаянным в остывший камень. В пальцах всё ещё был зажат тот самый пельмень. Он стал черным, как уголь, но сохранил форму.
-–
ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЫЛЕВОЙ КОЛОКОЛ
Следующие три минуты Мэй Ли не помнила. Её мозг выключил запись – из милосердия или из перегрузки. Когда она пришла в себя, город уже не был городом.
Грин-Таун превратился в топографическую карту ада.
В эпицентре – там, где упал «Титан» – ничего не было. Просто чаша. Глубокая, широкая, идеально круглая чаша из оплавленного стекла и распыленного гранита. Диаметр – полтора километра. Глубина – двести метров. На дне этой чаши кипело озеро магмы, оранжевое, с черными прожилками недогоревшего урана.
Дальше шло кольцо тотального разрушения. Дома здесь не рухнули – они исчезли. Остались только фундаменты, оплавленные до блеска, и тени на стенах уцелевших зданий – человеческие тени, выжженные фотонным ливнем. Тень женщины с ребенком на руках. Тень старика, опирающегося на палку. Тень почтальона, который разносил пенсии по вторникам.
Мэй Ли лежала в кольце пожаров. Воздух был горячим, вонючим, сладковатым – пахло горелым мясом, расплавленным пластиком, озонированной кровью и чем-то ещё, чему нет названия. Чем-то, что было живым минуту назад.
Она попыталась встать. Не получилось. Ноги отказывались работать не от боли – от того, что часть мышц на бедрах просто больше не существовала. Кожа висела лохмотьями. Под ней розово-красная мышечная ткань дышала – пульсировала, сокращалась, жила своей отдельной жизнью.
– Мама, – прошептала она. Губы треснули. Язык распух. Во рту был вкус меди и батареек.
Мама не ответила. Мама была частью балкона.
Тогда Мэй Ли закричала. Крик вышел нечеловеческим – высоким, тонким, почти ультразвуковым. Так кричат животные, когда им перерезают горло, но не добивают до конца. Она кричала не от боли – боль уже стала фоновой, как шум вентилятора. Она кричала от того, что поняла: она одна. В городе, где минуту назад было восемьдесят тысяч человек, осталась она одна. Или нет – не одна. Вместе с ней остались те, кто умирал медленнее.
Вот они. Ползут по бывшей Ясеневой улице. Трое. Нет, пятеро. Их лица – черные маски запекшейся крови. Их руки – культи с торчащими обломками костей. Одна женщина тащит за собой что-то бесформенное, розовое, пульсирующее – это был её ребенок. Три минуты назад он играл в песочнице. Теперь у него нет кожи, нет волос, нет век. Есть только два влажных глаза, которые смотрят на мать и моргают. И рот, который открывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы.
Мэй Ли перестала кричать. Она начала ползти. Куда – неважно. Важно было двигаться, потому что там, где она лежала, асфальт всё ещё дымился и начинал плавиться снова – под воздействием вторичного тепла от горящих зданий.
Она ползла локтями. Обугленная кожа на локтях лопалась, как сухая глина, и из трещин сочилась желтоватая лимфа. Каждый сантиметр пути оставлял на асфальте мокрый след – не кровавый, нет, кровь свернулась и почернела ещё в первые секунды. След был водянисто-желтым, с розовыми хлопьями.
-–
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. РАДИОАКТИВНЫЙ ДОЖДЬ
Через двадцать минут начался черный дождь.
Небо над Грин-Тауном стало серым, потом фиолетовым, потом черным – не от туч, а от пепла. Столб от взрыва поднялся на двенадцать километров, развернулся в гриб, и теперь его юбка медленно, величественно, неотвратимо опускалась на землю. Внутри этой юбки было всё: испаренный бетон, распыленный гранит, окислы металлов, цезий-137, стронций-90, плутоний-239, йод-131.
Дождь пошел не водой. Он шел грязью – липкой, серой, теплой. Крупные капли шлепались на землю с мокрым чавкающим звуком и оставляли после себя пятна, которые шипели и дымились. Попадая на открытые раны, эта грязь вызывала мгновенный ожог второй степени – химический, а не тепловой. Кислота? Нет, хуже. Радиоактивная пыль растворялась в лимфе и крови и начинала путешествие по телу, чтобы осесть в костях, щитовидной железе, печени. И там – медленно, годами – писать письма смерти клеткам.
