Цитаты из книги «Идеал», страница 9

У нас с Артом ни разу не было секса. Мы встречались полгода и были уже на грани, но не успели – а когда меня заклеймили, это изменило нашу жизнь, нас обоих. За несколько дней до того, как я бежала, он признался, что любил меня, – не в том, что любит сейчас, а в том, что любил раньше. Несколько секунд я ликовала, а потом осознала разницу, и тогда что-то во мне умерло.

Наедине мы исследовали тела друг друга, но застенчиво, неуклюже. С Кэрриком все иначе. Он разбил то прозрачное, разделявшее нас стекло – как только начал эксперимент с запахами и вкусами. Я ощущала такую близость к нему, и мы, наши тела, столько уже пережили вместе, что это крепко связало нас. Телесно мы соединены неразрывно, хотя вовсе не этого добивался Креван, уродуя нас, желая сделать наш облик отталкивающим, угрожающим, чтобы никто не пожелал иметь дело с Заклейменными. Так он сам и сказал, вынося приговор: Клеймо на язык, чтобы каждый, кто заговорит со мной или захочет поцеловать, понял, что я – лгунья. Мне врезалось в память, как это Клеймо отпугнуло Арта, даже если он сам не заметил невольного своего движения. Но с Кэрриком я чувствую себя совсем не так, как хотел бы Креван: оказывается, наказанные им люди могут обрести утешение и гармонию друг в друге.

– Нервные окончания есть повсюду – в глазах, в носу, во рту и глотке. Они различают холодок мяты и остроту перца чили. Используй их. Ты же не первая, с кем это случилось.

– Вот что, Леннокс, – заговорил он, стесняясь, глубоким серьезным тоном. – Мы действительно знакомы всего две недели, я мало о тебе знаю. Практически ничего.

– Очень трогательно, – заметил Леннокс, и ему ответили смехом.

– Но мне понадобилась твоя помощь. И ты оказался рядом. Дахи позвонил мне, действовать надо было срочно. А поскольку лицами этих двух идиотов, – он указал на Фергюса и Лоркана, – оклеен весь город, помочь мог только ты. И ты поехал со мной вместе за той, – он глянул на меня, сердце забилось, бабочки в животе, – кто так важен, – сердце громче, громче, – для дела Заклейменных.

Мона громко цокнула языком.

– И я никогда не смогу как следует отплатить тебе за это.

Я почувствовала, как таю под пристальным взглядом Кэррика, но неисправимый Леннокс вновь убил торжественность момента:

– Возьму наличными.

– Например, африканское племя бабемба вполне могло бы кое-чему научить цивилизованные народы. Это племя верит, что каждый человек от природы хорош, каждый хочет лишь безопасности, любви, мира и счастья. Но порой в погоне за этими насущными вещами человек допускает ошибку. И если с кем-то случается такая ошибка, этого человека выводят в центр поселка. Все бросают работу и собираются вокруг, все принимают участие в чудесной церемонии: каждый соплеменник рассказывает этому оступившемуся собрату, что хорошего тот успел сделать в своей жизни. Всё припоминается, каждая хорошая черта, каждое доброе дело. Под конец устраивают праздник, и так этого человека символически и буквально принимают обратно в племя.

– Принадлежит государству? – уточнила я, все еще удивляясь, зачем он притащил нас сюда: как мы можем чувствовать себя в безопасности на государственном заводе, среди тех самых людей, от которых пытаемся убежать?

– Частный. Это первый такой завод, пока идут опыты, испытания, до выхода на рынок еще далеко. Стражи не могут являться сюда врасплох с обысками, они должны предупреждать как минимум за сутки.

– Поэтому ты и обосновался тут?

– Я ничего не решал: я пришел сюда вслед за другими.

Ему всего восемнадцать, он замечательный, и в этом была его единственная вина: парень хотел знать своих родителей.

Трибунал, слившийся с государством, растит идеальных граждан

– Ты же юный гений, – поддразнил он.

– Только в математике, а не во всем на свете.

– Ладно. И не воображайте, будто я не заметил тело под одеялом. Надеюсь, оно хотя бы живое. Не знаю, что вы затеяли, но у меня тут не лагерь беженцев: если вы кого-то еще притащили, пусть работает, как все.

– Лучше всех, – ответил Кэррик, и я улыбнулась под одеялом.

трое Заклейменных, трое беглецов.