Читать книгу: «Огненные рельсы»

Серия «Лесная гвардия. Романы о партизанской войне»

© Зверев С.И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

– Ну что, пограничник, заблудился? – Лещенко стряхнул с поваленного ствола дерева снег и уселся на него.

– Тихо. – Романчук поднял руку и прислушался.

С тех пор как Зоя ссадила их в лесу с саней, партизаны уже около часа шли пешком через заснеженный лес к станции Ходоцы. Ветер усилился, стали покачиваться лапы вековых елей, на людей иногда с их огромных лап летел снег. Звук ветра заглушал скрип снега под ногами, мороз ослабевал и в кронах деревьев снова оживились птицы. Постояв несколько минут, Романчук махнул рукой инженеру:

– Ну, пошли. Показалось.

Лещенко покачал головой. Не верилось ему, что опытному пограничнику может в лесу что-то показаться, померещиться. Но и сам Романчук стал идти осторожнее и чаще прислушиваться. Он тоже доверял своей интуиции. Скоро им предстояло выйти из леса и оказаться с южной стороны железнодорожной станции. Капитан понимал, что его отряд за последнее время сильно растревожил немцев. Особенно когда партизаны помогали советскому летчику Седову покинуть на самолете место вынужденной посадки и для этого пришлось даже уничтожить один мост и удалось перебить несколько десятков фашистов. Немецкие командиры пока не рискуют соваться в бескрайние белорусские леса. Партизаны этим пользовались, правда, приходилось совершать очень долгие переходы, чтобы выйти в нужном месте из леса и разведать обстановку. Благодаря карте, которую им оставил Седов, партизаны получили представление о том, в каких местах они оказались. И их очень заинтересовали две железнодорожные станции в Ходоцах и Ивацевичах. Романчук решил разведать обстановку на станции и попытаться придумать, как совершить там диверсии, чтобы немцы понесли от этого большой урон. Несомненно, в этом будет большая помощь Красной армии, которая сдерживала врага на востоке, отогнала от Москвы. А возможно, и готовит крупное наступление на вражеские позиции, чтобы выгнать фашистов с советской земли.

Предаваясь своим размышлениям, Романчук не переставал наблюдать за окружающим лесом. Вот уже и опушка показалась. Между деревьями, которые теперь заметно росли реже, он видел поле, дорогу. Пограничник замер на месте, прижавшись к старому дубу, и сделал рукой жест, заставляя остановиться и Лещенко. Следы! Они были свежими, оставленными после небольшого ночного снегопада, и шли вдоль опушки. А вон там подальше прошел не один человек, а сразу двое. Партизаны медленно опустились на корточки и замерли за деревьями, прислушиваясь. Сквозь легкий шелест промерзших ветвей еле слышно звучали голоса. Все ясно – тут засада. Надо уходить и пытаться выйти к станции в другом месте. Но тут Романчук услышал встревоженный резкий возглас на немецком языке. Капитан обернулся и увидел двух фашистских солдат за спиной, которые таращились на только что оставленные партизанами следы.

Немцы сразу уловили движение, но Романчук оказался быстрее – он развернулся в сторону врага всем телом и вскинул автомат. Длинная очередь нарушила тишину зимнего леса, свалив сразу одного солдата, а потом и второго, попытавшегося укрыться за деревьями. Немец еще сползал по дереву, за которое перед смертью ухватился руками, а Лещенко уже открыл огонь по немцам, показавшимся на опушке. Еще один солдат был убит или тяжело ранен. Остальные рассыпались за деревьями и открыли ответный огонь из винтовок. Хлесткие звуки винтовочных выстрелов смешались с сухим шелестом «шмайсеров». Романчук стрелял то в одну, то в другую сторону, пытаясь понять, сколько здесь немцев и как они намерены действовать.

Лещенко не подвел – он действовал именно так, как они и договаривались перед выходом на разведку. По знаку своего командира, открывшего огонь по врагу, он отползал, уходил перебежками назад, занимал позицию и огнем из автомата прикрывал отход командира. Теперь уже сам Романчук отползал, вскакивал и короткими перебежками отходил в глубь леса. После того как Романчук ранил в ноги активно командовавшего среди немцев унтер-офицера, активность врагов уменьшилась. Они еще продолжали стрелять по лесу из винтовок, но углубляться в лес и преследовать партизан не рискнули. Еще минут двадцать посвистывали в воздухе пули, били в замерзшие стволы, сбивая с веток снег. Романчук и Лещенко устали, уселись прямо на снег, откинувшись спинами на ствол березы. Оба тяжело дышали, вытирая пот с лиц.

– Ну, теперь вот так, – сплюнув, сказал Романчук, – теперь осторожнее надо быть. Видишь, какое дело – засады стали выставлять на опушках.

– А хорошо мы разворошили это осиное гнездо, – тихо рассмеялся инженер. – Пусть забудут о спокойной жизни в глубоком тылу! Это вам не по хатам сидеть и шнапс пить. Лежите и опасайтесь, что мы где-то снова из леса выйдем. Скольких мы успокоили сегодня? Троих?

– Четверых точно, – усмехнулся Романчук. – Пошли, торопиться надо, а то Зоя там возле саней с ума сойдет от волнения за нас.

Зоя и правда испугалась за своих товарищей, когда услышала вдалеке звуки боя. Девушка боролась с собой, еле сдерживаясь, чтобы не прыгнуть в сани, не стегнуть Соколика и не помчаться на помощь командиру. Но приказ есть приказ, это Зоя тоже хорошо понимала: без жесткой дисциплины воевать нельзя. А приказ был следующим: высадить разведчиков и ждать их. Если к утру группа не вернется, то возвращаться в лагерь. В бой вступать с немцами только в том случае, если они нападут. И Зоя кусала губы, стискивала кулаки, то и дело брала из саней автомат и снова возвращала его назад. Девушка даже два раза забиралась на дерево. Влезть очень высоко у нее не получилось, но все же что-то она видела чуть дальше, чем стоя у саней. С дерева она и увидела возвращающегося командира и Лещенко. Оба были целы, не ранены, и Зоя облегченно вздохнула.

В доме было тепло, тесно, но кое-какие изменения успели внести, использовав нехитрый домашний инструмент, оставшийся в доме. Ручная пила, топор, старая стамеска – и вот под руководством Лещенко партизаны уже соорудили из ровных очищенных стволов молодых осинок двухъярусные лежанки на шестерых мужчин. На кровати теперь спали Елизавета с дочерью, а Зое устроили дополнительную кровать из старых досок, которые нашлись в сенях.

– Ну, вот примерно такая ситуация, – закончил свой рассказ Романчук собравшимся вокруг него партизанам. – Других выводов я не вижу.

– Да, враг активизировался, видимо, не такими уж безобидными были наши действия, – тоном опытного вояки заявил Игорь.

– Ну, несколько боев, сожженный мост и колонна с горючим да еще самолет, который мы им не дали захватить – это все не могло не заставить фашистов отнестись к нам серьезно, – вставил Канунников. – Теперь они с нами считаются, а это значит, что мы с вами полноценное боевое подразделение.

– Но остается открытым вопрос, а как нам теперь жить дальше? – со смехом развел руками Бурсак. – Это ж получается – туда не ходи, сюда не ходи!

– Ну что же, – пожал плечами Романчук. – Дело очевидное. Все как в бою: когда враг предпринимает против тебя неожиданные действия, ты должен в ответ изменить тактику на непредсказуемую для врага. Только так достигается преимущество на поле боя. Враг стал применять тактику засад на опушках в местах нашего наиболее вероятного появления? И мы станем выходить из леса в самых неудобных местах или под прикрытием.

– Точно! – загорелся Канунников. – Одна группа обследует выход из леса, заставляет врага раскрыться, если на опушке есть засада, и тогда группа разведчиков выходит из леса в другом месте, в стороне от боя, который мы навяжем врагу!

– Идея хорошая, но годится она на один-два раза, – как всегда, остудил пыл товарищей Сорока, и все вопросительно посмотрели на особиста. – Вы думаете, что фашист такой уж дурак? Немцы сообразят, что мы пытаемся что-то предпринять, и будут стараться противостоять нашим хитростям. И не всегда они будут с опаской на лес смотреть со стороны. Накопят силы, вызовут какую-нибудь часть или снимут с марша. И тогда только держись.

– Что ты предлагаешь? – хмуро спросил Романчук.

– Вести себя осторожнее и не храбриться, как подростки перед дракой с пацанами в районе. А тактику нужно придумывать каждый раз новую, не повторяться. И разведку вести. Фашист думает, что мы в лесу сидим безвылазно, а здесь у нас должна быть только база, только тыл и склад. Лазарет, если придется. А основные силы должны большую часть времени проводить не в лесу.

– А что, Олег Гаврилович прав, – согласился Романчук. – Вот что значит голова у контрразведчиков работает в нужном направлении. Не зря же мы знакомство заводили с той же теткой Пелагеей.

– Вот насчет лазарета вы бы поосторожнее, – покачала головой Елизавета. – Веткой палец поцарапать, ногу натереть, да и простуду вылечить – это еще не так страшно, а вот избегать ранений следует. Будьте осторожнее – ведь я не хирург, да и медикаментов у нас почти нет.

Сказав это, женщина перевела взгляд на Светлану. Романчук посмотрел на жену, на дочь и промолчал. Светлана все никак не восстанавливалась после концлагеря: мучили постоянные головные боли, головокружение, бывали приступы слабости. Ей нужно усиленное питание, витамины: зелень, фрукты. В доме лесника остались засушенные травы из летнего сбора, и Елизавета заваривала их для всего отряда за неимением чая. Но для ослабевшей девушки этого было мало. Хотя бы прошел изводящий ее кашель. Партизаны продолжили обсуждать положение. Скоро будет нехватка боеприпасов. Пополнить запасы можно только за счет врага, а значит, снова нужна разведка, нужно найти небольшой гарнизон или выследить маленькую группу вражеских солдат, с которой горстка партизан справится. Продуктов, захваченных с обозом, тоже до весны не хватит. Значит, придется совершать рейд и захватывать продукты у врага. Обращаться к местному населению не столько опасно, сколько без толку. Люди сами голодали после поборов, с которыми в села и деревушки наведываются фашисты, да и полиция из местных не стесняется отбирать последнее.

– А как вы думаете, старший лейтенант долетел? – задумчиво спросил Игорь. – Как бы хотелось, чтобы долетел, чтобы доложил о нас самому главному командованию. И какой-нибудь генерал бы сказал, что надо поддержать отряд Дяди Васи, помочь ему. И тогда партизаны будут добывать важные сведения для Красной армии.

– Самое главное командование, – с иронией повторил Сорока. – Генерал! Позвонили в летный полк и отдали приказ. Вот старшего лейтенанта на задание какой-нибудь майор и отправил. А когда он вернулся с большим опозданием, ему или не поверили, или его сведения уже устарели. Веры им нет.

– Это почему же ему могут не поверить? – удивился Бурсак. – Человек, значит, жизнью рисковал, матчасть спасал и аппаратуру. Вырвался, значит, из лап врага и вернулся в часть, выполнив задание командования. А ему не поверят?

– Конечно, – спокойно подтвердил свои опасения Сорока. – Очень это неправдоподобно, на сказку это похоже. Ну ты сам поставь себя на место командира этого Седова. Улетел летчик и не вернулся, несколько дней его не было и вдруг возвращается, и самолет целехонький, и аппаратура при нем, и даже разведывательные данные есть. А где был столько дней? У партизан, о которых никто слыхом не слыхивал, или у немцев, которые сказочку эту сочинили и липовые данные вложили. Как докажешь: герой Седов или предатель, который жизнь свою спасал?

– Ну, ты это… – Лещенко неопределенно покрутил пальцами в воздухе и осуждающе покачал головой.

– Правда, Олег Гаврилович, – вступилась за летчика Зоя, – почему же сразу такие мрачные картины, почему сразу такое недоверие?

– Да потому, что вы наивные и не знаете службы, – спокойно возразил Сорока. – Риск какой безоглядно доверять. Если он честный летчик, тогда хорошо. А если предал? А вы хоть понимаете, сколькими жизнями солдат заплатит тот самый генерал, который поверит этому рассказу без доказательств, если это дезинформация, подсунутая немцами? Эх, вы, партизаны! Нельзя на войне быть такими легковерными. Цену слишком большую можно заплатить за доверие.

Партизаны помолчали и стали расходиться по дому, чтобы заняться своими делами. Кто рубашку зашить, кто оружие почистить или портянки постирать. Каждый думал о словах особиста. Вроде и прав он, но уж больно эта правда была какая-то однобокая, уродливая. Так ведь можно вообще перестать верить всем на свете. Должны же быть и какие-то другие подходы в этом вопросе. А какие? Более всего слова Сороки задели Зою. Она была уверена, что если на ее пути встретится предатель, так она его в два счета раскусит. Обязательно его глаза выдадут, голос. Да и о чем тут говорить, ведь по человеку всегда видно, говорит он правду или нет. Только почему другие не возразили особисту, неужели ее товарищи думают иначе и согласны, что Седову могут не поверить в штабе?

Зимой ночи не так черны, как летом. Из-за снега они не бывают непроглядными, как в пасмурную летнюю ночь, когда на небе нет не только луны, но и ни звездочки. И поэтому группа из трех человек под командованием Сашки Канунникова отправилась в путь в шесть часов утра, чтобы к рассвету выйти на опушку в районе станции Ходоцы. Часть пути они преодолели на санях, а потом Бурсак, высадив разведчиков, вернулся в лагерь. Группа продолжила путь пешком. И к десяти часам утра, когда стало совсем светло, партизаны приблизились к опушке. Оставалось пройти по открытой местности среди редколесья и высокого кустарника пару километров, и группа окажется у крайних домов городка.

– Выйдем к опушке и передохнем с полчаса, – сказал Канунников. – Силы надо восстановить. А то неизвестно, с чем мы там столкнемся. Надо быть готовыми к любой неожиданности.

Но не прошло и пяти минут, как по лесу эхом стали отдаваться звуки. Это были удары топоров. Партизаны замерли, рассредоточившись за деревьями и приготовившись к бою. Несколько минут прошли в напряженном ожидании, и только потом командир принял решение.

– Оставайтесь здесь, – приказал Канунников. – Будьте готовы к бою. Если вас атакуют немцы, сразу отходите в лес и возвращайтесь в лагерь. Не пытайтесь мне помочь – погибнем все, а это только на руку врагам. Одному мне будет легче провести разведку и понять, что там происходит и есть ли опасность. За меня остается Лещенко!

Эту истину Сашка усвоил давно – еще в Польше. Логика войны, логика выживания: это не регулярная армия, не фронтовая операция, где действуют подразделения, части и соединения. Партизанская война – это то же самое, что и разведывательно-диверсионная деятельность заброшенного в тыл врага армейского подразделения. Только действовать приходится иначе. И если в открытом бою в армии принято действовать по-суворовски – сам погибай, а товарища выручай, то в партизанских операциях всегда есть риск погибнуть всем вместе, и тогда отряд просто перестанет существовать. А задача останется невыполненной. И поэтому у партизан, как и у разведчиков, принято кому-то жертвовать собой, чтобы отвлечь на себя врага, прикрыть отход товарищей. Это очень трудно, невыносимо трудно – заставить себя не броситься на выручку товарищу, зная, что он обречен на смерть. Но у партизан, как и у разведчиков, нет права умирать всем. Есть только один жестокий закон партизанской войны – поставленная задача должна быть выполнена, операция должна быть доведена до конца. И каждый из партизан следовал этому закону – ты лично ответственен за то, чтобы твои товарищи смогли выполнить поставленную задачу. И сейчас его товарищи только в знак согласия кивнули в ответ, потому что существует еще одно правило, которое соблюдается неукоснительно: приказ командира – закон.

Лейтенант шел длинными шагами, чтобы хруст снега раздавался реже, а расстояние он смог бы пройти большее. Но Канунников не торопился. Приближаясь к тому месту, откуда слышались звуки удара топоров, он двигался все осторожнее и осторожнее. И вот он увидел первого человека. Это был не немец и даже не полицейский. Обычный мужик с бородой и в ватнике ловко и умело рубил дерево, чередуя прямые удары с ударами под углом. А вот и еще трое. И все такие же простые мужики из поселка. Интуиция подсказывала лейтенанту, что нельзя расслабляться, нельзя выдавать своего присутствия. И он не ошибся. Через минуту между деревьями стал подниматься столб дыма, послышался треск огня. Чуть сместившись в сторону, партизан увидел трех немцев, которые грелись у разведенного костра. Ясно, заготовка дров!

Лейтенант вернулся к товарищам и пересказал им все, что увидел. Игорь сразу же вспомнил рассказ отца, как тот искал подходы к станции.

– Там, недалеко вдоль дороги, растет молодой сосняк. Можно через него пройти к поселку, – предложил он. – Дорога, как отец говорил, нерасчищенная, ею немцы не пользуются. По ней только местное население из деревень ездит на санях на рынок. Да и те, у кого пропуск есть, кто взятку в полиции дал и получил такую бумажку.

– Хорошо, пошли к дороге, – согласился Канунников.

Сашка шел первым. Он думал о Зое. Они втроем, у всех автоматы, а девушка пошла в Ивацевичи одна, да еще и без оружия. Романчук прав – если ее задержат с оружием, то расстреляют на месте как партизанку или замучают в гестапо. А так беженка, самая обычная беженка, которая пробирается куда-нибудь, где можно получить работу, хоть какое-то пропитание и крышу над головой.

…А Зоя в это время сидела под елью и дышала на замерзшие руки. Как назло, на пути оказались немцы, целая колонна на подводах, которая тянулась и тянулась по дороге. Тонкие варежки промокли от снега, потому что девушка несколько раз падала в снег, спотыкаясь о скрытые под снегом корни деревьев и толстые упавшие ветки. Дыша на руки, Зоя не спускала взгляда с немцев. Что за подразделение, куда идет, что при себе имеет. Нет, это не боевая часть, это какие-то тыловики, вспомогательные части. Может быть, идут как раз к станции, чтобы нести там караульную службу. Может быть, немцы опасаются, что в районе появились партизаны, и решили усилить охрану важных объектов. А железнодорожная станция – это очень важный объект.

И тут девушка услышала голоса. Вздрогнув, она хотела вскочить и броситься в лес, но вовремя опомнилась. Голоса были так близко, что эти люди сразу заметили бы незнакомую девушку. А то, что говорили по-русски, совершенно не означало, что опасности нет. Зоя медленно повернулась лицом в сторону голосов. Только бы не заметили, только бы прошли мимо! Зоя стиснула руки, прислушиваясь к голосам. Удаляются, неужели прошли мимо? И тут голос за спиной заставил ее вздрогнуть и обернуться так резко, что девушка потеряла равновесие и упала на бок в снег. Перед ней стоял невысокий мужчина в странной черной шинели со светлым воротником и отворотами на рукавах и с винтовкой на плече. На левом рукаве красовалась белая повязка с какой-то надписью на немецком, которую партизанка не разглядела. Глаза у мужчины были маленькие, недобрые. Он окинул Зою взглядом, быстро осмотрелся по сторонам.

– Тихо! – произнес мужчина и поморщился, отчего шрам на его щеке сделался зловещим. – Ты не местная, что ли? Беженка?

– Я… – невнятно прошептала Зоя, не зная, как себя вести. – Да, беженка.

– Здесь не сиди, – неожиданно сказал мужчина. – В Ивацевичи идешь? Знакомые, родня там есть?

– Нет, – помотала Зоя головой.

– Врешь, – убежденно заявил мужчина и снова оглянулся. – Придешь в город – на улицу нос не высовывай. Заставят регистрироваться и отправят на работы в Германию. А к станции вообще не суйся. Сейчас вон там березняком иди, дальше балочка на опушке начинается. По ней и дойдешь до крайних домов.

– Мирон! – раздался резкий голос откуда-то слева.

– Да здесь я, иду! – отозвался мужчина и пошел на голос, обходя большую сосну.

– Ты что, грибы там нашел? – снова окликнули его.

– По нужде остановился, – недовольно ответил странный мужчина и ушел.

Постепенно голоса затихли. Хмурая Зоя быстро поднялась и, еще не понимая, что на самом деле произошло, поспешила в том направлении, которое ей указал мужчина. Быстрым шагом она двинулась через лес, пересекла цепочку следов, оставленных незнакомцами. Голосов слышно не было, и Зоя немного успокоилась. Она стала думать об этом мужчине, которого назвали Мироном. Кто он такой? Судя по одежде и по тому, что он был вооружен, – это полицейский. На немецкий манер население их называет полицаями. Но почему он ее не выдал, не поднял шум, не задержал незнакомую одинокую девушку? Пожалел? Или он подпольщик и в полицию устроился, чтобы выведывать планы врагов? А может, он специально так сказал? Решил втереться в доверие, отправил известным путем, чтобы посмотреть, одна Зоя или нет. Может, она с товарищами. Глупости, остановила себя девушка. Что-то уж слишком замысловато. Не верится, чтобы враг действовал так сложно. Может, их начальство и выдумывают хитрые схемы, как найти партизан, но только не рядовые полицаи. Настоящий бы схватил за волосы и потащил к своим.

Спустившись в низинку, о которой говорил полицай, Зоя обрадовалась. Дельный совет ей дал Мирон. Один склон скрывал ее от возможного наблюдателя из города, а с другой стороны у нее была замерзшая река. Снег сметало ветром к склону, поэтому идти было легко, а местами вообще обнажалась промерзшая черная земля с чахлыми кустиками. Всего за несколько минут девушка добралась до окраины городка. Осталось выйти на открытое место и миновать крайние дома. И здесь ей снова помог совет того самого Мирона. На берегу громоздились остатки деревянного моста, который разбомбили или специально взорвали, когда сюда добрались немецкие войска. Теперь, находясь за этими бревнами и сваями, Зоя огляделась. В голове мелькнула нелепая мысль, что полицай специально показал ей дорогу, чтобы партизаны пользовались ею, а потом фашисты устроили бы здесь засаду. Нет, глупо!

На заснеженной улочке, что тянулась между несколькими старыми домиками и железнодорожным полотном, снег был утоптан тысячами ног, полозьями санок, саней и колесами грузовиков. Здесь часто проезжали машины, по этой дороге шли со станции люди в город. Сейчас прохожих было мало, и все люди старались идти быстро, чтобы скорее скрыться в домах, не привлекать к себе лишнего внимания фашистов и их прислужников. Зоя тоже пошла быстро, хотя ей очень хотелось осмотреться, запомнить расположение строений и служб железнодорожного узла. Но сейчас лучше спешить. Когда у нее будет возможность, она внимательно изучит местность, а сейчас только бы добраться до тетки Пелагеи, увидеть Ваню, узнать, что у них все хорошо и они вне опасности и вне подозрения у врагов.

Снег под ногами был грязный, утоптанный. Да и не только снег нагонял тоску – вызывала тревожное чувство вся атмосфера городка, объявления на столбах от имени администрации на листках с ненавистными орлами в верхней части. Ишь, пришли, власть свою установили! Зоя стиснула зубы, стараясь унять всколыхнувшееся в груди чувство ненависти. Она вдруг как-то сразу остро поняла, что на душе у людей, у жителей этого городка и тысяч таких же, оказавшихся под пятой оккупантов. Они ничего не знают, они поддались пропаганде, вранью, они считают, что страна погибла, что теперь и навсегда установилась власть фашистов. «Как же это жутко осознавать, – подумала девушка и поежилась. – Нет, не будет вашей власти на нашей земле, не будет вам спокойной жизни. Есть народ, есть простые люди, которые не смирятся с фашизмом, возьмутся, как и мы, за оружие, внесут свой вклад в освобождение Родины и в разгром врага. Еще будут на наших улицах трепетать на ветру красные флаги, будет звучать музыка, будут беззаботно смеяться дети».

Бросив быстрый взгляд по сторонам, Зоя юркнула в палисадник и прикрыла за собой калитку, которая держалась только на ременной петле. Подойдя к двери в дом, она дернула за ручку, но дверь оказалась запертой изнутри. Тогда девушка подошла к окну и постучала.

– Тетка Пелагея, открой дверь, это я, Зоя! Пришла проведать вас и Ванечку!

За пыльным стеклом повыше старой выгоревшей на солнце занавески появилось лицо женщины. Настороженный взгляд скользнул по лицу девушки, потом по улице. Так же неожиданно лицо исчезло. Зоя прикусила губу, не зная, что предпринять. А если тетка не откроет? Но тут со стуком отодвинулась щеколда на двери, дверь со скрипом приоткрылась, и грубый женский голос приказал:

– Заходи, быстрее!

Глава 2

Группа молодых солдат, набранных из разных подразделений войск НКВД, выровняла строй и замерла под взглядом инструктора. Все они были одеты в серые технические комбинезоны и сейчас после занятий по рукопашному бою дышали с шумом. Старшина специальной службы Максимов посмотрел на бойцов с неудовольствием: слишком молоды, слишком спортивно ведут бой, а ведь их готовят к заброске в тыл врага, где им придется не только заниматься диверсионно-разведывательной работой, но и выживать, бороться за свою жизнь не на шутку. А это значит, что придется не просто убивать фашистов, а убивать их любым доступным способом, любыми подвернувшимися под руку предметами, а то и просто голыми руками.

Максимов медленно пошел вдоль ряда бойцов, вглядываясь в их лица. Мастера спорта, разрядники по разным видам спорта. Крепкие, сильные, выносливые ребята, но за плечами у них только спорт и служба в войсках и подразделениях НКВД. Боевого опыта почти никакого, как и жизненного. А ведь задания, которые они получат, потребуют от них обширных знаний. И знания природы, и знания людей, а не только тактико-технических сведений советской и вражеской боевой техники, оружия, снаряжения. Была бы воля самого старшины, он бы набрал в эту группу других курсантов, но приказ есть приказ.

«А почему я так не верю в то, что эти парни не справятся или справятся плохо, – с неудовольствием подумал Максимов. – Как подготовлю, так они себя там и поведут. Есть недостатки, значит, мне с ними и бороться, научить многому, что им пригодится за линией фронта». Старшина вспомнил свою юность, свою молодость, когда он с отцом – охотником-промысловиком уходил в тайгу. Почти все лето они охотились, продвигаясь от зимовья до зимовья, заготавливали пушнину. С отцом Егор постигал законы профессии, законы тайги. Много чего вспоминалось, через многое приходилось пройти: тут и безвыходные ситуации, когда приходилось выживать, спасать свою жизнь, и ситуации, когда приходилось спасать жизнь товарища. И схватки с диким зверем. Да чего греха таить – и схватки с человеком. Хотя беглого заключенного, убийцу считать человеком не хотелось.

– Ну, вот что, товарищи, все, что вы мне сегодня демонстрировали, – это был спорт для подростков. Сегодня группа отправляется в многодневный марш-бросок…

Первое, о чем сообщил Максимову дежурный, не особенно встревожило или удивило старшину. Ну и что, ну вызывает его к себе командир части. Скорее всего, получит старшина нагоняй за нарушение плана боевой и специальной подготовки группы. И за то, что один из курсантов вернулся с переломом ноги.

– Ты не спеши, Егор Фадеевич, – усмехнулся дежурный по части. – Начальство, дай бог, к ночи вернется. А тебя там в общежитии сюрприз ждет.

– Какой сюрприз? – насторожился Максимов, который терпеть не мог сюрпризов и других неожиданностей.

– Да не пугайся, – рассмеялся дежурный. – Жена к тебе приехала. Санитарный поезд на формирование встал у нас на станции, вот она и отпросилась к тебе. Я пустил Галину Сергеевну в твою комнату, чтобы хоть отдохнула с дороги. Они же вчера только с передовой.

Старшина ворвался в комнату, как вихрь, и только здесь опомнился, подумав, что Галя могла уснуть, а он ворвался, как слон. Но женщина не спала. Напевая что-то себе под нос, она, сняв гимнастерку и закатав рукава нательной рубахи, протирала пыль. И только когда распахнулась дверь, Галина сразу обернулась.

– Егорушка! – Жена бросилась навстречу, обхватила мужа за шею двумя руками, насколько смогла дотянуться при его могучей фигуре, и замерла, прижавшись щекой к грязному белому маскхалату.

Они были красивой парой. Так им говорили, когда Егор и Галя еще только начали встречаться, когда еще просто дружили. И потом на свадьбе все отмечали, как хорошо смотрятся рядом плечистый сибиряк с широким открытым добродушным лицом и высокая стройная светловолосая девушка с Волги. Они сидели за столом, не выпуская руки друг друга и говорили, говорили. За эти полгода увидеться им пришлось всего два раза. Первый раз в сентябре, когда полк Максимова вышел из окружения со знаменем и трофейной техникой и их отвели в тыл на отдых и пополнение. А потом еще 7 ноября в Москве на Красной площади. Галина была врачом и постоянно находилась в дороге. Иногда в госпиталях, куда привозили раненых, ей удавалось созвониться с Куйбышевом, где у ее мамы осталась их с Егором дочь Маша. И теперь жена взахлеб рассказывала и о дочери, и о маме, и о том, как им всем там трудно на оборонном предприятии. Фронт требовал от тружеников тыла полной самоотдачи. И пятилетняя Маша часто ночевала на заводе вместе с бабушкой, которая шила там солдатские шинели.

– Мне пора, Егорушка. – Галя посмотрела на часы. – Эшелон отправляется в полночь, и мне еще нужно проверить раскладку медикаментов и готовность мест для раненых.

…К командиру части Максимов шел чуть ли не с улыбкой на губах. Ну, отругают его за нарушение плана подготовки группы, ну, объявят выговор. Так ведь он же не просто так, не из баловства это сделал, а для пользы. И вообще он готов был объяснить свою точку зрения и обосновать ее. Нельзя в таких вопросах подходить формально. А если и не накажут, а отправят на фронт, так старшина только спасибо скажет. Сколько он уже рапортов написал с просьбой отпустить его на фронт.

– В результате проведенной операции «Тайфун», – генерал Жуков подошел к карте и провел указкой линию западнее Москвы, – нам удалось отодвинуть фронт на расстояние от ста до двухсот километров. Гитлеровская армия понесла тяжелейшие потери, но и мы заплатили за этот успех немалую цену. Сейчас для нас главное, не сбавляя темпа, не снижая общего накала боев на всех участках фронта, провести третью фазу наступления по уничтожению Ржевско-Вяземской группировки противника. Это даст нам возможность к весне будущего года стабилизировать фронт на московском направлении и начать более активные операции на других участках.

Георгий Константинович, как всегда, говорил резкими фразами, будто рубил шашкой, но сегодня чувствовалось его недовольство. Наступление развивалось не так, как планировалось, не все промежуточные цели были достигнуты. Кое-кто из генералов знал, что Сталин в целом одобрил действия Жукова. Верховный считал главным то, что фронт отодвинулся от столицы, что вражеская артиллерия теперь не достает до предприятий и жилых кварталов. И что в основном снята угроза потери Москвы. И Жуков сейчас говорил не об ошибках, о них он будет говорить с командующими армиями отдельно. Сейчас он говорил о том, как важно было не увлечься наступлением и не проворонить возможный ответный удар врага. Резервы у фашистов были, перебросить их в зону ответственности группы армий «Центр» не так уж сложно…

Вечер застал Жукова за картой. Только что разъехались по своим соединениям командующие. Георгий Константинович снова и снова проверял свои выводы, анализировал возможные варианты развития событий на участке фронта. Тихо открылась дверь, и адъютант доложил:

– К вам начальник разведотдела.

Корнеев вошел без шинели, как всегда, аккуратно причесанный, но красные глаза выдавали все же усталость полковника и, видимо, не первую бессонную ночь. Жуков бросил на карту карандаш и повернулся:

– Заходи, Тарас Федотович! Чем порадуешь своего командующего?

Корнеев положил на стол папку, раскрыл ее и протянул командующему первый документ – сводку передвижений немецких войск в тылах группы армий «Центр» за последнюю неделю. Жуков перечитал текст и бросил лист на карту.

– Они ждут продолжения нашего наступления и готовятся обороняться. А у нас недостаточно резервов, чтобы в случае успеха и прорыва обороны врага расширить полосу прорыва. Наступать узким участком опасно из-за возможности фланговых ударов. Но немец нас зауважал, – постучал генерал пальцем по сводке.

– Зауважал, – согласился Корнеев. – Между прочим, генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич после провала наступления на Москву девятнадцатого декабря сорок первого года снят с должности командующего сухопутными войсками и переведен в командный резерв. Знаете, что он на днях заявил? «Своеобразие страны и своеобразие характера русских придает кампании особую специфику. Первый серьезный противник».

– Все-таки сняли! – усмехнулся Жуков. – Ну что же, это тоже наша победа. А то, что мы очень серьезный противник, им еще предстоит узнать. На собственной шкуре испытать… Я вот зачем вас вызвал, Тарас Федотович: необходимо максимально активизировать разведку в тылах вермахта восточнее Минска. Сейчас это самая активная зона на всей стратегической глубине.

– Так точно, товарищ генерал. – Перелистывая бумаги в папке, Корнеев продолжал говорить: – Мы не так давно с вами вспоминали тот самый проект, который вы утверждали как начальник Генерального штаба перед войной. Проект подготовки на случай захвата советских территорий на начальном этапе войны. Он, правда, не был доведен до конца, но я все же получил сведения о тех базах и схронах, которые успели подготовить. В том числе и в восточной Белоруссии.

– Активизируйтесь, Тарас Федотович, активизируйтесь! Какая вам нужна от меня помощь как от командующего фронтом?

– Нужен ваш запрос в 5-е Управление Генштаба Красной армии¹, товарищ генерал. – Корнеев вздохнул. – К сожалению, по моим каналам вопрос быстро не решается, а нам нужны оперативники НКВД, подготовленные диверсанты для заброски в тыл врага. И не отдельные группы с узкими задачами, а специализированные разведывательно-диверсионные. Нам нужны организаторы, люди, способные создать в тылу партизанский отряд из местного населения и руководить его эффективной деятельностью. Так мы сможем охватить большие территории в тылах гитлеровцев.

Жуков хорошо понимал важность вопроса, с которым к нему пришел начальник разведотдела полковник Корнеев. Именно Жуков, будучи начальником Генерального штаба, перед войной инициировал передачу структуры военной разведки из Наркомата обороны именно в состав Генштаба для большей оперативности действий и скорости принятия решений.

– Хорошо, я свяжусь с Генштабом по этому вопросу. – Жуков подвинул к себе блокнот и стал набрасывать в нем первые пункты общего плана действий. – Нам нужно уже сейчас начинать формировать по линии службы тыла резерва вооружения, обмундирования, в том числе и теплого, продуктов питания, которые можно долго хранить. Вашим отрядам потребуется помощь, и они не должны будут отвлекаться и терять время и ограниченные силы на вопросы выживания в лесах. Нужна система поставок партизанам всего самого необходимого.

– Так точно, товарищ генерал, – чуть улыбнулся Корнеев и протянул Жукову лист бумаги: – Вот список. Мы с товарищами обдумывали этот вопрос и составили этот список для зимнего варианта, подготовки к весенне-летнему периоду. А также перечень специальностей, по которым нам надо готовить специалистов для заброски в помощь партизанам. Это и радисты, и взрывники, и разведчики с хорошим знанием немецкого языка. Нужно начинать готовить летный состав для действий в тылу. Летчики должны хорошо ориентироваться в ночное время, уметь садиться «на костры».

Полковник ушел, а Жуков, уперев в стол крепкие кулаки, смотрел на список, который подготовил начальник разведотдела. Командующий ценил Корнеева и доверял ему, верил в его талант. Именно Тарас Федотович сумел организовать и доказать эффективность такого направления в армейской разведке, как радиоразведка. И он успешно доказал это, выдержал серьезный экзамен для радиоразведки во время битвы под Москвой. Именно Корнееву удалось совместно с другими видами разведки вскрыть созданные немцами ударные группировки для наступления на Москву в самые драматические дни октября 41-го года. К 23 сентября разведка фронта точно установила, что противник готовится к наступлению и создал для этого крупную группировку войск перед Западным и Резервными фронтами. Главную роль в обнаружении наступательных группировок выполнила радиоразведка Западного фронта. К тому времени значительно более эффективными стали авиационная и другие виды разведки, но первенство во вскрытии оперативных и тактических резервов противника принадлежит радиоразведке.

Утром полковник Корнеев встретился с первой группой летчиков истребительной и транспортной авиации, которых командиры выделили для переподготовки для операций по обеспечению действий партизанских отрядов. И когда пилоты стали расходиться на занятия по теории и полетам с отработкой практических навыков, Корнеев окликнул светловолосого старшего лейтенанта:

– Седов, задержитесь!

– Слушаю товарищ полковник. – Летчик четким движением повернулся лицом к начальнику разведотдела.

– Давайте на минуту присядем, Павел Андреевич. – Корнеев указал рукой на лавку возле стола. – Вы, насколько я знаю, имеете большой опыт работы на Севере. Летали и на таежных и ледовых трассах?

– Так точно, – кивнул пилот. – Проводил и ледовую разведку, и спасательные операции. Приходилось летать, садиться и взлетать в черт знает каких условиях.

– Ценный опыт, ценный. Такие люди нам очень нужны. А вы теперь, после возвращения из-за линии фронта, лучше других понимаете, с какими сложностями там придется столкнуться. Так вот, я хочу вас попросить, помимо инструкторской работы, совершить еще один полет самому в тыл врага.

– Я боевой летчик, товарищ полковник, – с непонимающими интонациями в голосе ответил Седов. – И готов выполнить любой приказ командования и Родины.

– Знаю, знаю, Павел Андреевич, – заверил летчика Корнеев. – Мне нужно, чтобы вы снова слетали в тот самый отряд – отряд Дяди Васи. Вас знают в лицо, вы знаете всех партизан. Не один день провели вместе и даже сражались с фашистами там вместе с ними.

– А почему вы это считаете важным, товарищ полковник?

– Вы же побывали в плену у местных предателей-полицаев, Павел Андреевич. Вы теперь хорошо знаете, что в лесах можно столкнуться не только с партизанами, но и с теми, кто по заданию гитлеровцев может выдавать себя за партизан. А на отряд Дяди Васи у меня есть определенные серьезные планы. Хотелось бы, чтобы там не произошло осечки. И чтобы именно вы полетели в составе экипажа самолета с грузом для партизан. И их вы в лицо знаете, и местность. Вам легче посадить самолет в тех условиях.

Морозный воздух стелился над спящим городком, укрытым белым саваном снега. Узкие улочки Ивацевичей тонули во тьме – редкие фонари, уцелевшие после бомбежек, не горели: фашисты боялись партизан. Только бледный свет луны, пробивавшийся сквозь рваные облака, скользил по обледенелым крышам, по пустым глазницам разбитых окон. Каждая ночь в оккупированном городке была испытанием. Темнота сгущалась рано. Люди гасили светильники, завешивали окна тряпьем – чтобы ни один лучик не выдал их немцам, чтобы не привлек внимания полицаев, рыскающих по дворам в поисках «неблагонадежных».

Снег хрустел под сапогами патрулей. Гулкие шаги раздавались в переулках, заставляя сердца жителей сжиматься. Кто-то прижимался к печке, стараясь не кашлянуть, не заплакать. Дети, закутанные в старые пальтишки, дрожали не столько от холода, сколько от страха – они уже знали, что ночные визиты немцев редко сулили что-то хорошее.

Железнодорожная станция, сердце оккупированного городка, казалось, дышала угрозой. По ночам туда приходили составы – то с солдатами, то с грузами, то с теми, кого увозили на запад. Люди шептались, что это не просто эшелоны, а «черные вороны» для тех, кто осмелился сопротивляться. Гул паровозов, резкие свистки, лязг вагонов – все это врезалось в память, как звуки приближающейся беды. А еще были выстрелы. Где-то за окраиной, в лесу. Стреляли то ли партизаны, то ли каратели. То ли надежда, то ли смерть. И каждый вечер, ложась спать, люди не знали – проснутся ли утром.

Стук в окно раздался около часа ночи – тихий, но настойчивый. Тетка Пелагея вскинулась на кровати, стиснув пальцами край лоскутного одеяла. Кто? На смену вызывают? Подменить кого-то на станции? Нет, тогда стучали бы по-другому. Немцы, полиция? Те тоже не церемонятся – бьют сапогами в дверь, прикладами, если долго не открывают. Хозяева они теперь в городе, все им дозволено. С соседней кровати поднялась Зоя, накинула на плечи платок, но Пелагея шикнула на нее.

– Тихо ты, лежи! Свет не зажигай…

Пройдя мимо кровати, хозяйка вздохнула. Ваня спал, разметавшись, спокойный и довольный. Благодаря пайку, который Пелагея получала на станции, она могла прокормить и себя, и мальчонку-сироту. Подойдя к окну, женщина чуть отодвинула занавеску и увидела под окном мужчину в черной шинели и с винтовкой на плече. Полиция! Но мужчина не барабанил, не требовал открыть, а настойчиво постукивал в оконную раму пальцами. И только теперь Пелагея узнала Мирона. Он был мужем ее подруги Оксаны. Сама Оксана, тридцатилетняя красавица, погибла на дороге во время бомбежки вместе с дочерью, а Мирон, призванный в армию в первые дни войны, объявился в Ивацевичах только месяц назад. Вот в этой форме и с винтовкой. Пелагею, встретив на улице, не узнал или сделал вид, что не узнал. Пелагея приоткрыла окно и тихо спросила в узкую щель:

– Тебе чего, Мирон? Чего в ночи шастаешь?

– Тихо, Пелагея, – перебил женщину полицейский. – Не шуми, а лучше меня выслушай.

– Чего мне тебя слушать? – снова проворчала женщина, но тут Мирон повернул голову, глядя куда-то вдоль улицы, и прижал палец к губам.

– Погоди ты! – недовольно шепнул он. – Нет у меня времени с тобой болтать. Не ровен час, хватятся меня. Девка у тебя с мальцом живет. И об этом знаю не только я. Следят за вашим домом, посматривают. Ты девке скажи, чтобы уходила от греха подальше. Сейчас, ночью пусть уходит, а то беда всем будет: и ей и тебе!

Мирон исчез, а женщина еще какое-то время постояла у окна, пытаясь разглядеть, что там происходит за соседскими заборами, на улице. Зачем Мирону врать? Если бы хотел чего, так давно бы сказал. Они ж теперь власть! А он столько времени носа не казал и вдруг с предупреждением явился. Кабы знать, Оксанка, чего у твоего мужа в голове, вздохнула женщина. А ведь хорошим мужиком всегда был, а что к врагу в услужение нанялся, так и мы с бабами не лучше. Вон на станции служим, фактически на вражью силу работаем. А как жить? А кто бы нам сказал, где там Красная армия, как она допустила, чтобы враг пришел и измывался бы над советским народом. Не время судить, сам себя судить каждый должен. А если Зоя не обманывает, то скоро вернется армия, освободит города и села. Эх, Родина-матушка, прости ты нас грешных, мы ведь просто выжить хотели, детишек малых сохранить хотели.

– Что там, тетка Пелагея? – Оказалось, что Зоя не легла, стоит уже рядом, зябко кутаясь в большой платок.

– Человек приходил, – проворчала женщина. – Не знамо верить али нет, но предупредил, что следят за моим домом, знают и про тебя, и про Ванюшку. Ох, девонька, чует мое сердце, что лихо рядом бродит.

– А что за человек-то? – Зоя упрямо свела брови. – Откуда это он знает? Ему немцы, что ли, доложили?

– А хоть бы и немцы, а может, и просто глаза и уши имеет, коли рядом с немцами службу несет, мог и узнать. Уходить тебе надо, Зоя! Забирай Ванюшку и уходи к своим, в леса уходи. Не пожалеют они ни меня, ни мальчонку. А уж про тебя и говорить нечего. Сейчас уходи. Я вам в дорогу хлеба дам. Теплый еще, с печи. Картошка вареная есть еще в чугунке.

Зоя не испугалась, она просто поняла, что просто так никто ночью рисковать головой не пойдет. Если уж сказал, значит, нет дыма без огня. И не провокация это никакая, как сразу подумалось. Незачем так делать, когда можно прийти просто и всех арестовать и в подвал посадить и допрашивать, сколько влезет. А тут – пришел, предупредил…

Собираться в дорогу начали спешно, суетливо. Зоя нервничала, но по большей части из-за того, что она не может выполнить приказ командира – вести наблюдение за станцией. Это, конечно, важно, но важно и другое, рассуждала девушка, сохранить «конспиративную квартиру», как называл дом тетки Пелагеи капитан Сорока. Сюда пусть и тайком, но мог прийти любой человек из отряда, чтобы обогреться, поесть, переночевать. Нет еще у партизан в населенных пунктах людей, к которым можно было вот так прийти, довериться. И рисковать теткой Пелагеей было нельзя ни в коем случае.

А с Ваней вот ведь как все не просто получилось. Остался сирота без родителей и без дедушки. И вроде приютила его родственница, а опять опасность, опять надо уводить мальчика, спасать его. Ведь если арестуют враги тетку, то и у мальчика судьба будет незавидной. А если арестовывать не будут, если просто придут и убьют? Тогда и его не пожалеют. Фашисты они такие, мы для них не люди!

– Ну, все, дочка. – Тетка Пелагея в последний раз осмотрела Зою, Ваню – насколько они тепло одеты, поправила за плечами девушки самодельный вещевой мешок с простыми веревками вместо лямок.

– Спасибо вам за все, – начала была Зоя, но женщина покачала головой и только подтолкнула ее к двери.

– Поспешайте, поспешайте. Что-то на сердце у меня неспокойно…

Пелагея обняла Ваню, расцеловала его в щеки, потом выпрямилась и прижала к груди Зою.

– Ты сразу на улицу не выходи. От двери и к соседскому забору иди, через соседский участок как раз на зады и к лесу. Темно пока, можешь успеть.

Зоя выскользнула из чуть приоткрытой двери. Она прислушалась, выждала пару минут, потом позвала Ваню. Дверь сразу не закрылась, Пелагея, накинув на плечи платок, вышла следом и двинулась к калитке. Она шла и шептала, не оглядываясь, просила всех святых, чтобы беда миновала девушку и мальчика. Прошло несколько минут, и тишина, и ни звука больше. Неужто удалось, неужто все позади и без помехи они ушли к лесу.

И тут в ночной тишине отчетливо послышался мужской голос. Резкий, злобный, в котором было столько ненависти, что и представить трудно. А может, это только так показалось Пелагее из-за страха за Зою, за несмышленого сироту-мальчонку.

– Вон она, – услышала женщина злобный голос. – Давай за ней! Ты чего замер…

И голоса раздались как раз там, в той стороне соседского двора, через который ушли Зоя и Ваня. И не помня себя, Пелагея кинулась на голос. Она не знала, что можно сделать, как помешать, в голове была только одна мысль: помочь этой смелой девочке, этому несчастному мальчику, который остался круглым сиротой, у которого она самая единственная на свете кровиночка, близкий человек. Пелагея увидела фигуру Зои и мальчика, который спешил за ней, держась ручонкой за ее руку. Они были хорошо видны на белом снегу. А еще Пелагея увидела, как из-за забора и старых деревьев, матерясь, выбежал мужчина в черной шинели. Он дергал затвор своей винтовки и целился в убегающих детей. Пелагея охнула от ужаса и из-за ослабших неожиданно ног уселась прямо в снег. По полю хлестнул винтовочный выстрел, но упали не Зоя, не Ваня, а упал тот самый мужик с винтовкой.

Кто-то кричал, Пелагея схватилась на голову, вцепилась в ужасе в свои растрепанные волосы. Она видела, как выбежал Мирон, как он прицелился в кого-то и снова выстрелил. Стреляли и другие. А потом Мирон упал и пополз, оставляя на снегу темную полосу за собой. Пелагея вскочила, бросилась к нему и тут же почувствовала тупой удар в спину. Прямо под левую лопатку. Ноги почему-то сразу подогнулись, и женщина упала лицом в снег. Снег охлаждал разгоряченное лицо, а в спине нарастала горячая ломящая боль. «Невозможно вытерпеть», – успела подумать Пелагея, и ее измученное сердце остановилось.

Зоя слышала выстрелы и сразу же поняла, что их с Ваней увидели. Девушка застонала в голос от ощущения полного бессилия. Она сейчас могла только бежать и тащить за собой мальчика. А если он устанет, то ей придется брать его на руки и снова бежать. Пока не упадет от усталости. И тогда… конец. Они бежали, и Ваня держался очень хорошо, успевая за своей спутницей. И вот уже лес, и почему-то ни одна пуля не свистнула над головой, не попала ни в кого из беглецов. И только добежав до леса и скрывшись за крайними деревьями, Зоя позволила себе остановиться и передохнуть хоть на несколько секунд, хоть чуточку восстановить дыхание. Погони не было, не было больше стрельбы.

– Ваня, пошли, пошли, мой хороший! – хрипло дыша, торопила девушка. – Надо идти, Ванечка, уходить надо как можно дальше…

Лейтенант Канунников сразу оценил ситуацию в Ходоцах. Здесь прошли бои, и сам город пострадал, но не очень сильно. А вот железнодорожной станции досталось. Вообще-то она была почти полностью разрушена во время боев, но теперь немцы ее усиленно восстанавливали.

– Смотри, – Лещенко указал на груду обломков, занесенную снегом. – Вон та куча, что поменьше – изуродованные взрывами рельсы, которые они еще не успели вывезти на металлургические комбинаты. А вон те две кучи – разбитые в щепки шпалы.

– Ну и что? – вместо командира поспешно спросил Игорь.

– А то, – усмехнулся инженер и надвинул парню шапку на нос. – При всей нехватки у Германии железа они отправляют в переплавку все, что только можно, и в короткие сроки. А здесь рельсы лежат. Это значит, что ремонт путей начали вести активно и недавно. Вряд ли больше месяца назад. Нужны фашистам железные дороги, нужны станции.

– Почему ты думаешь, что немцам не хватает металла? – проворчал Игорь, поправляя шапку на голове. – Мы в десятом классе на уроках изучали, что как раз в Германии есть богатые месторождения железа и там сосредоточена добывающая и металлургическая промышленность.

– А потому. – Лещенко хотел было протянуть руку и снова натянуть парню на нос шапку, но потом решил, что Игорь просто обидится, что с ним обращаются, как с несмышленым подростком. – Потому, Игорек, что готовить и плавить руду всегда обходится дороже, да и процесс в целом дольше, чем переплавлять готовый металл и всякими добавками придавать ему нужные качества определенного сорта стали. Поэтому и дешевле процесс и конечный результат.

– Да, ты прав, Николай, – кивнул Канунников. – Вот что значит верный глаз. А еще мне кажется, они готовят основание еще под две параллельные ветки путей. Тогда на станцию можно будет загонять аж четыре состава. Или пропускать один, придерживая не самый срочный груз… Значит, так, ребята, разделяемся. Я остаюсь на станции, набрасываю кроки. Ты, Николай, обследуешь входные и выходные пути. Как там устроены стрелки, как охраняются, в каком состоянии насыпь. Может быть, мы в крайнем случае соорудим снова такой же «башмак», как и в Польше, чтобы свалить состав под откос. На выходе со станции прямой участок и высокая насыпь. Мне кажется, там поезда будут набирать скорость.

– А я? – нетерпеливо спросил Игорь.

– А ты осматриваешь городишко. Какие дороги, в каком состоянии. Есть ли в городе гарнизон. Может быть, имеются места расквартирования немецких солдат, полиции. Отдельно интерес представляют склады, их охрана. Ты осторожнее там, Игорь! Почаще используй разрушенные строения, наблюдай оттуда, а на улицу лишний раз не высовывайся, не пытайся выдать себя за прохожего.

– Знаю, – солидно буркнул парень, но Канунников его остановил:

– Как нужно отвечать командиру, когда он отдал тебе приказ?

– Есть, товарищ командир! – бойко отозвался Игорь.

– Вот то-то, – погрозил Канунников пальцем. – Знаешь или не знаешь, а командир должен быть уверен, что ты правильно понял приказ. И, что самое главное, ты его правильно выполнишь. Армия – это не игрушка. И война – это не игрушка.

– Я понял, товарищ лейтенант, – серьезно ответил Игорь. – Мне и папа все время это твердит. Ну, не в смысле, что он попросту ворчит, он старается, чтобы у меня это накрепко засело в голове. Так он выражается.

– Дисциплина, она в любом деле важна, – тихо добавил Лещенко. – Хоть на войне, хоть просто на работе: что в поле, что на заводе.

Канунников проводил взглядом своих товарищей и задумался, доставая из кармана листок бумаги и химический карандаш. Он не мог объяснить, но что-то ему казалось странным здесь, в районе железнодорожной станции. Да, действительно, слишком серьезная охрана для простой станции. Но, может, она сейчас простая, а немцы хотят устроить тут склады для чего-то, доставляемого железной дорогой? Вполне возможно, что рядом они начнут строить базу для хранения горюче-смазочных материалов. Сюда возить цистернами, а отсюда автомобильным транспортом по частям и гарнизонам. Интересно, что такого особенного заметит Лещенко. Ему с его инженерной жилкой многое более понятно, чем обычному человеку. Он сразу видит в технических решениях какую-то цель, какое-то значение. Когда партизаны покидали Польшу в вагоне с лошадьми, он указал на ремонтируемый мост и сразу предположил, что его усиливают для прохода танков, а не просто как автомобильный. И когда Романчук отнесся к его словам с недоверием, Лещенко карандашиком на бумаге легко ему доказал, что материалы, применяемые немцами, способны выдержать нагрузку на каждую ферму до 40 тонн. А это значит, по мосту сможет пройти колонна немецких танков, выдерживая интервал в пятьдесят метров между машинами.

Игорь в этот момент выглядывал из оконного проема разрушенного кирпичного здания и прикидывал, стоит ему под видом местного пройти по улице метров триста до вон того рынка. Правда, рынок какой-то жиденький. Ходят, постукивая ногой о ногу несколько женщин, старушек, пытаясь согреться, и трясут старыми платками или держат в руках старенький керогаз. А что в нем толку, если в городе нет керосина, а красивый цветной платок покупать никто не станет, чтобы не выделяться, не привлекать к себе внимания. Вот валенки выменять на деревенское масло можно. Килограмм овечьей шерсти можно найти, из которой потом накрутить ниток да связать теплые носки на зиму.

А вон и патруль из полиции. Игорь презрительно сжал губы – предатели! Ишь, хозяевами себя чувствуют. А ведь они сюда в развалины заходят, вдруг понял Игорь. Не зря же он видел тут желтые следы на снегу и даже в мороз стоит крепкий запах мочи. Полицаи остановились. Двое, поправив винтовки на ремнях, стали закуривать, а двое пошли по утоптанному снегу к развалинам. Ясно, чтобы облегчиться! И только теперь Игорь осознал, что не успел вовремя сменить позицию. Когда он увидел, что полицаи пошли к развалинам, ему следовало уйти поглубже, а не торчать у оконного проема.

Прикусив губу от напряжения и стыда за свой опрометчивый поступок, Игорь стал отступать к стене. Каждое неосторожное движение могло выдать его полицаям. «Успею или не успею зайти за остатки стены?» – думал молодой человек, пятясь и надеясь, что сейчас под ногу не попадется что-то, что издаст громкий звук. И не споткнуться бы! Игорь пятился, не сводя глаз с оконного проема и пролома в стене, где каждую секунду могли показаться враги. Нервы юноши были натянуты как струна, рука сама скользнула под пальто и нашла рукоятку пистолета за ремнем. Командир приказал оставить автоматы в лесу, а с собой взять только пистолеты – оружие, которое можно носить скрытно и которое в критической ситуации хоть как-то поможет. А вот с автоматом в захваченном врагом городе и двух шагов не пройдешь. И под пальто его не спрячешь. Но сейчас пистолет с восемью пулями в обойме казался Игорю слабой защитой. Двое полицаев идут к нему, еще двое остались на улице. Даже если он не промахнется ни разу, даже если ему хватит на четверых врагов четырех пуль, то что его ждет дальше, когда поднимется шум, когда в городе прозвучит эта перестрелка. «Один патрон для себя, – со злостью подумал Игорь. – Один обязательно для себя! Не дамся я им в руки живым!»

Он успел сделать последний шаг и скрыться за разрушенной кирпичной кладкой, когда у стены появились двое с винтовками. Они долго кряхтели, кашляли, справляя нужду, неторопливо переговариваясь. Игорь стоял всего в каких-то пяти шагах за стеной и все слышал: он слышал, как эти двое мордатых наглых полицая обсуждали какую-то Наташку, к которой уже кто-то ходил и не мешало бы и им наведаться. Говорили про какое-то сало, которое отобрали и как под него хорошо пошел самогон, который тоже отобрали у кого-то из жителей городка. Все эти рассуждения и обсуждения были до такой степени мерзкими, отдающими животной грязью, что парня стало тошнить.

Полицаи наконец убрались восвояси, и только тогда Игорь понял, как вспотела его ладонь, которая сжимала рукоятку пистолета. Игорь взял пистолет в левую руку и вытер ладонь о штаны. Потом провел ладонью по лицу, со лба ручьем тек пот, как в сильную летнюю жару. «Мерзость, жабы, – думал о полицаях Игорь. – Немцы хоть пришли из чужих земель, на чужое зуб точили, а эти жили среди нас, мы их своими считали, а они в трудную минуту вот так вот!»

Перебираясь от развалин до развалин, проходя пустынными переулками и прячась за заборами, Игорь увидел многое. Во-первых, в городе почти не было мужчин и детей. Или они просто не выходили на улицу. Старики и женщины, одетые как-то подчеркнуто уродски, брели по улицам. Кто-то нес старое пальто или рваные валенки, кто-то пару полешек или обломок доски. Скорее всего, для печки. А потом юноша вдруг понял, что это защитная оболочка – люди и правда стремились показаться невзрачными, неопасными, неприметными. Они одевались и вели себя так, чтобы к ним было неприятно подходить полицаям, немцам. Да и смысла не было, потому что этот человек не опасен, его и за человека-то лучше не считать. И все же внимание на некоторых обращали. Причем не только полицаи или немецкие патрули. Раза три Игорь заметил, как горожан останавливали какие-то странные люди в гражданском. Разговаривали коротко, обыскивали. А одного прохожего вдруг затолкали в подъехавший черный автомобиль и увезли.

Радости Канунникова не было предела, когда оба его товарища в сумерках добрались до опушки. Командир беспокоился о своих бойцах, потому что где-то в городе несколько раз слышалась стрельба. Что это могло означать, лейтенант не знал, но не хотел думать, что это немцы выследили кого-то из партизан и тот вступил в неравный бой. Бой, трагический финал которого известен заранее. Особенно переживал Канунников за Игоря – самого неопытного члена группы.

– Ну, отдышитесь немного, – посоветовал лейтенант, рассматривая в бинокль окраины городка. – Кажется, чисто ушли. Игорь, ты первый. Рассказывай, что видел, какие выводы.

– Население в городе осталось, но на улицу стараются лишний раз носа не совать. Патрули немецкие и полицаев. Немцы дежурят ближе к центру, а полицаев гоняют на окраины, в те места, которые обезлюдели. Какие-то люди в гражданской одежде обыскивают прохожих. Я видел, как одного, а потом и еще второго затолкали в машину и увезли.

– Зондеркоманды работают, – кивнул Канунников. – Помните, еще в Польше мы про них слышали. Выискивают неполноценных, подлежащих уничтожению – евреев, цыган. А на территории СССР они еще выискивают коммунистов, комсомольцев, советских ответственных работников, командиров Красной армии. Если они так активно в Ходоцах работают, значит, зачищают его, важен он для фашистов.

– Важен, судя по тем работам, которые ведутся на железнодорожной станции и вокруг, – подтвердил Лещенко. – Активно идет работа по расширению станций – строятся третья и четвертая линии путей на станции. На входе и на выходе монтируются узлы и дополнительные стрелки. А еще строятся кирпичные здания и пакгаузы. Ну и, соответственно, по периметру ставятся вышки с прожекторами.

– Ух, вот это открытие! – покачал головой Канунников. – Это что же, у нас под носом формируется крупный железнодорожный узел? Да еще с перевалочной базой, складами?

– Я думаю, что немцы там погорячились, – возразил инженер. – У меня такое ощущение, что кто-то в местном тыловом руководстве попытался выслужиться и затеял все эти грандиозные вещи вопреки общему графику.

– Не понял. – Лейтенант удивленно посмотрел на Лещенко. – Поясни.

– Ты помнишь, мы проходили в двух километрах от железнодорожной ветки. Я тебе еще показывал, что она свежая, проложенная немцами в начале осени, а потом ее осенними дождями размыло, потому что уровень грунтовых и поверхностных вод там высокий из-за рельефа и особенностей почвы и грунтов. Наши по этой причине строили дорогу на десять километров севернее. И здесь на станции расширение зоны разгрузки столкнется с такой же проблемой. Я видел на краю строительной площадки замерзшие камыши. Там почва переувлажняется, заболачивание идет, а признаков ирригационных мероприятий, которые должны были бы начать делать немцы, нет. Поплывет у них тут все весной в паводковый период. Помяни мое слово.

– Так что, станция не работает? – удивился Игорь.

– Работает, – пожал плечами Лещенко. – Только сейчас они по старой ветке грузы переправляют. Большой крюк делают эшелоны с юга, аж через Минск. А они хотят тут построить ветку, соединить второстепенные пути, чтобы прямиком из Ходоц на Оршу эшелоны пошли. Сегодня пришел на станцию эшелон с танками. И стоит. Я так понимаю, что направление через Ивацевичи перегружено, основная часть грузов идет именно через Ивацевичи.

– Эшелон с танками? – повторил Канунников. – Вот, значит, чего они в городе засуетились. Опасаются подпольщиков! Стрельбу слышали?

– Слышал, – кивнул Лещенко.

– И я слышал. Где-то совсем рядом в городе, а потом на окраине. Только не видел, кто в кого стрелял. Но я так понял по звукам, что это был не бой, не перестрелка с кем-то.

– Правильно определил, – мрачно похвалил лейтенант. – Это стреляли кому-то вслед, кто убежать пытался. А во второй раз кого-то просто расстреляли прямо на улице.

Глава 3

Жена, как всегда, с напускным спокойствием провожала Романчука. Но капитан знал, с какой болью и страхом Елизавета всегда смотрит ему в спину, когда он уходит. Очень многое пережила эта женщина с самого начала войны. Как чудо она восприняла спасение дочери Светланы. И как теперь тяжело Елизавете не бояться, смириться с тем, что каждый раз ее муж и сын уходят и могут не вернуться. Это очень тяготило Петра Васильевича, но он очень любил жену и поэтому всячески старался хоть как-то повлиять на ее страхи. Как опытный командир, он был хорошим психологом. И еще Романчук хорошо знал свою жену. Всегда, когда ситуация не находилась под ее контролем, Елизавета была очень напряжена, буквально не находила себе места. Только тогда эта женщина могла быть спокойна, когда все вокруг зависело от нее, от ее решений и поступков. Но, увы, на войне подобное невозможно.

Трогательными были и прощания с дочерью. Провожая отца, Светлана всегда обнимала его за шею, как будто не могла надышаться родным запахом, не впитать силу отца. Но говорила Светлана всегда такие слова, что трудно было поверить, что вокруг страшная война, что ее отец уходит не просто на работу, а вообще в магазин или купить бидончик кваса из бочки на углу.

– Папа, возвращайся скорее, – тихо говорила Светлана, улыбаясь беззаботно и доверчиво. – Нам всем будет плохо без тебя. Только с тобой спокойно и не страшно.

И очень трудно было идти по зимнему лесу и думать о деле, а не вспоминать глаза жены, голос дочери. И тогда пограничник отгонял эти мысли и заставлял себя вспоминать о сотнях тысяч и миллионах людей, которые ощутили на себе весь ужас войны, смерти, страшных разрушений. И он идет сражаться не только за свою семью. Он шел сражаться за весь советский народ, которому приносил воинскую присягу, вступая еще в молодости в Красную армию. И вот пришло время выполнить все, что он так горячо обещал много лет назад. Умереть, но выполнить долг, защитить свой народ, свою Родину.

Бурсак подвез командира на санях и высадил его в километре от крутого яра неподалеку от Ивацевичей. Отсюда хорошо виден и весь городок, и железнодорожный узел, и шоссе Бобруйск–Могилев. Отсюда Романчук долго рассматривал два пропускных поста на дорогах к городу, видел, как потрошат вещи людей немцы и полицаи. Злость переполняла его, пограничник стискивал зубы, глядя, как выслуживаются предатели в черных шинелях перед иноземными хозяевами, как они старательно бьют сапогами и прикладами безоружных, ни в чем не повинных людей.

Вот и станция. Неподалеку должен быть дом тетки Пелагеи. Романчук опустил бинокль: ну, маршрут примерно ясен. Спрятав под густыми лапами ели автомат, пограничник проверил пистолет, запасные обоймы и две гранаты-лимонки в карманах. Ну, теперь можно идти. Внешне он ничем не выделяется из толпы местных жителей в стареньком ватном пальто, сапогах. Да и борода уже отросла прилично. Романчук специально ее не подрезал аккуратно. Пусть выглядит неопрятной и неухоженной для конспирации. Бросив последний раз взгляд на городок, Романчук снова отметил, что неподалеку от того места, где должен быть дом тетки Пелагеи, что-то сильно дымило. Пожар, что ли, или жгут чего специально… Ладно, разберемся на месте.

Обойдя оврагами городские окраины, Романчук вышел к крайним домам. Стараясь не крутить головой, постоянно не оглядываться, он все же умудрялся видеть все вокруг – и немецкий патруль заметил вовремя, и у забора троих полицаев в расстегнутых шинелях и с красными мордами. Видать, где-то нашли выпивку и прилично приложились с самого утра. Над станцией поднимались столбы дыма и пара. Железная дорога работала, и сведения о деятельности железнодорожного узла и были целью Романчука. Именно для этого он недавно отправил сюда к тетке Пелагее Зою Луневу – храбрую умную девушку. Но чем ближе Романчук подходил к железнодорожной станции, тем больше тревоги возникало у него в душе. Наконец Романчук остановился у покосившегося забора старого дома, вытянул из кармана за шнурок кисет с махоркой и принялся не спеша скручивать козью ножку. Казалось, что этот бородатый мужик полностью поглощен подготовкой к курению, но пограничник успевал бросать незаметные взгляды по сторонам. К железнодорожным путям не подойти. На вокзале патрули. Склады на противоположной стороне отремонтированные, есть и совсем новые. Там явно разгружаются какие-то грузы и не в малом количестве. Шесть ниток путей позволяют делать проходимость узла довольно большой.

– Эй, земляк, – окликнул Романчук пожилого хромого мужчину, ковылявшего мимо. – А что там горит? Нешто пожар был?

– А что горит, то уже сгорело, – отмахнулся прохожий, даже не глянув на Романчука, и заторопился уйти поскорее от любопытного незнакомца.

«Понятно, – подумал партизан, – разговорчивость здесь не пользуется спросом. Это и так понятно. Ну, значит, надо пройти мимо и посмотреть. Ох, нет, не нравится мне этот дым. Бедой он пахнет». Не спеша покуривая, Романчук двинулся в ту сторону, где виднелся дым. Ему очень хотелось как-то слиться с прохожими или показать свою ущербность, которая не вызывает у постороннего наблюдателя чувства тревоги. Но пограничник хорошо знал и другое. Любая яркая попытка внешне измениться, как, например, изображение хромоты, приводит как раз к тому, что тебя запомнят, обратят на тебя внимание. Хромой скорее привлечет к себе внимание, чем человек с нормальной походкой.

От дома Пелагеи не осталось ничего, если не считать груды обгоревших бревен и двух почерневших деревьев, росших во дворе. Сердце капитана сжалось от горя: неужели все погибли? Как же так, почему? Зоя, мальчик, женщина, которая… Романчук стоял и смотрел на остатки пожарища, покуривая с ничего не выражающим лицом. Но быстро он понял, что глазеть нельзя, это вызовет интерес к его личности, подозрение. И партизан двинулся дальше, бросив недокуренную самокрутку. Во рту было горько не от табака, от горя.

Романчук пошел туда, где, скорее всего, можно узнать новости: на рынок. Пара стихийных рынков в Ивацевичах образовалась на окраинах. Но и в центре на старом базаре, который издавна назывался «сенным», среди людей можно было услышать кое-что о происходящем в городе. Но до рынка Романчук не дошел. Прямо на привокзальной площади стояла виселица – самая обычная перекладина между двумя вкопанными столбами. И на ней в нижнем белье висели два тела. Одно принадлежало мужчине лет тридцати, одетому в кальсоны и нательную рубаху, второе – пожилой женщине в сорочке и юбке. Несмотря на то что седые волосы раскосматились и почти закрывали лицо, в женщине Романчук узнал тетку Пелагею. Что произошло, кто этот мужчина? И за что их так… Нет, видимо, не пытали, а расстреляли или убили во время перестрелки. У мужчины на рубахе темнели два пятна на груди. У Пелагеи одно на животе и кровь на голове. Их повесили для устрашения уже мертвыми. Других мыслей у пограничника не было. Трудно понять мотив жестокости тех, кто не считает других людьми.

Буквально через сто метров Романчук увидел на столбе бумажку, угол которой трепало ветром. Написано по-русски и по-белорусски. Разыскивается девушка, на вид 20 лет, с мальчиком, которому на вид около десяти лет. Опасные партизаны, убийцы. За сообщение об их местонахождении полагается денежное вознаграждение. Романчук читал, а сердце его тихо ликовало. А нате вам, выкусите. Зою-то вы не поймали. Ушла девчонка! Молодчина, спаслась все же. И потом, уже толкаясь на рынке, примеряясь к валенкам и шерстяным носкам, партизан услышал о том, как позапрошлой ночью стреляли у станции, а один из полицаев взбунтовался против немцев и стал в них стрелять. А хозяйку дома тоже убили вместе с этим парнем. Так и повесили обоих на площади. А что и почему, неизвестно! Любопытно, что никто из жителей городка, так горячо обсуждавших это событие, не упоминал девушку и мальчика. Почему? То, что не поймали их – это понятно. Но это говорит еще и о том, что соседи не видели Зою, значит, она вела себя правильно, соблюдала конспирацию. Но немцы все же узнали о ней откуда-то, раз разыскивают ее.

– Эй ты? Борода! – Романчук остановился и сделал вид, что крутит головой, не понимая, кто его окликнул. На самом деле он оценивал ситуацию: есть ли еще угроза и как можно скрыться.

Партизан обернулся и увидел, как к нему спешит детина с нездоровыми красными глазами, одетый в шинель полицая. Был он без винтовки, с кобурой на ремне. Других полицаев или немцев поблизости не было. Среди прохожих пара стариков да пяток женщин спешили по своим делам, стараясь как можно быстрее уйти с улицы, где полицай остановил прохожего. Ничего хорошего от такой встречи никто не ждал. Решение пришло в голову мгновенно. Романчук, повернувшись на голос, вдруг пошатнулся, схватился рукой за сердце и громко застонал, изображая старого человека. Учитывая, что одет он был во все старое, сильно ношенное, да еще заросший неаккуратной бородой, партизан вполне мог рассчитывать на то, что полицай в первые несколько секунд не сообразит, что перед ним еще не старый мужчина. Ну а самоуверенность и привычка повелевать и издеваться над безоружными и беззащитными людьми должна его сейчас подвести.

– Ох, сыночек, плохо мне, – прошамкал Романчук, пошатнулся и вытянул в сторону левую руку, как бы ища какую-то опору.

– Э, ты чего? – со злостью проворчал полицай и поспешно двинулся к незнакомцу, пока еще не осознав, что его дурачат.

Романчуку надо было преодолеть еще всего пару метров, чтобы он мог проделать задуманное им. В его положении выбор способов спастись был не таким уж большим. Изобразив, что от слабости он упал на одно колено, Романчук все же «с трудом» поднялся и, сделав последний шаг, добрался до стены дома с заколоченными досками окнами. Забор возле самого угла дома был сломан, и там вполне мог пройти человек и оказаться в запущенном, заросшем деревьями и кустарником дворе. Полицай все же ухватил «старика» сильной рукой за плечо и рванул к себе, чтобы развернуть лицом и потребовать документы и просто разглядеть в лицо незнакомца. И в этот момент пограничник точным сильным движением вогнал ему в горло чуть выше воротника шинели финку, которую прятал в рукаве.

Удар был рискованный, но партизану удалось попасть точно в намеченное место. Пробить одним ударом ножа шинель и одежду, надетую под ней, не всегда удается с первого раза. А любой промах или слабый удар можно было бы считать поражением. Противник был явно силен, как бык. А еще и в разъяренном состоянии он мог успеть сделать многое. И сейчас полицай с выпученными от неожиданности глазами схватился за рукоятку финки и, захлебываясь кровью, стал валиться прямо на Романчука. Партизан подхватил его под мышки, не давая упасть на снег и оставить там следы крови, и поволок в проем сломанного забора. Полицай хрипел, дергался, но через несколько секунд обмяк.

Посчитав, что с улицы тело будет не очень заметно, Романчук вытащил из горла убитого нож и вытер его о полу шинели убитого. Теперь нужно хоть немного замаскировать тело. Черное на белом будет видно даже и за деревьями. И Романчук, присев на корточки, быстро набросал на убитого немного снега, чтобы хоть немного сделать его незаметным. Теперь нужно уходить, и как можно быстрее. Убитого хватятся очень скоро, а когда найдут его мертвое тело, то поднимут на ноги всех, кого смогут. И через час дворами и маленькими переулками Романчук добрался до окраины городка. Дальше лес, нужно подобрать автомат с вещмешком и назад к своим. Надо сообщить о Зое с Ваней, возможно, потребуется вывести весь отряд на ее поиски в лесах около Ивацевичей. По крайней мере, попробовать выйти ей навстречу, попытаться пойти тем же путем, которым она двинется в лагерь вдвоем с мальчиком.

Бурсак в отсутствие командира и других бойцов по очереди с капитаном Сорокой нес караульную службу. Мера необходимая, чтобы не дать врагам, если они выследят партизан, напасть неожиданно.

– Командир? – позвал Бурсак, выйдя из-за ели навстречу Романчуку.

– Все в порядке, Сеня, – тяжело дыша, сказал пограничник. – Зоя не появлялась?

– Зоя? – удивился партизан. – Нет, а что случилось, Петр Васильевич?

– Немцы в Ивацевичах накрыли дом тетки Пелагеи, – хмуро отозвался Романчук. – Сама тетка и еще какой-то мужчина погибли. Видать, отстреливаться пытался. Убили и его, и нашу Пелагею, а Зоя с Ваней успели скрыться. Только вот неизвестно, где их искать.

– Ах ты…

Сенька еле сдержался, чтобы не выругаться. Слишком свежи были в памяти воспоминания о концлагере, куда они попали с Николаем Лещенко и Валей Никодимовым. Да и чудесное спасение Светланы – дочери командира – тоже запомнилось надолго. Страшно было думать, что кто-то из отряда снова мог попасться в руки фашистов.

Через несколько минут уже все знали, что с Зоей могла случиться беда. Сорока, чистивший автомат, молча поднялся и начал собираться. Но Романчук остановил особиста.

– Нет, Олег Гаврилович, остынь! Не дело ты задумал.

– Как не дело? – недовольно ответил Сорока. – Девка с пацаненком одни в лесу. Может, толком и не одеты, и без пищи. Их же искать, спасать надо!

– Куда? Распылить силы, которых у нас и так мало? Надо дождаться возвращения Канунникова. Может, у ребят есть какие-то сведения.

– Какие могут у них быть сведения о Зое? Где Ивацевичи, а где Ходоцы!

– Подождать надо, – вставила Елизавета, – прав Петр. Дождемся ребят, а потом все пойдем на поиски. А ты, Петя, поел бы с дороги. Вон, одни глаза остались!

Романчук с жадностью накинулся на еду. Елизавета взяла с вешалки пальто и стала одеваться. Романчук удивленно посмотрел на жену, но та уверенно сказала:

– Ты не сомневайся, у меня еще есть глаза и уши. А вам посовещаться надо, подумать. Пусть Сеня погреется, глядишь, и ему свежая мысль в голову придет.

Пограничник чуть улыбнулся жене и, соглашаясь с нею, кивнул. Умница Лиза. Вот что значит жена командира-пограничника. Все понимает, во всем помогает. Надежный друг в любой ситуации.

Через несколько минут в дом ввалился Бурсак. Светлана позвала его к столу, налила в кружку горячего чая с травами. Романчук уже расстелил полетную карту, которую партизанам оставил Седов. Он стал анализировать расположение обеих станций, все плюсы и минусы, стараясь для себя определить, какая же станция важнее для немцев. Без информации, которую могут принести ребята из группы Канунникова, полной картины ситуации на станциях нет, но кое-что в голове Романчука уже стало складываться.

– Ивацевичи – станция узловая, там расходятся и отстаиваются перед разгрузкой военные эшелоны. Станция насчитывает целых восемь путей. То есть одновременно она может принять семь эшелонов, оставив один путь сквозным для транзитных эшелонов. Если совершить диверсию, то немцы долго будут разгребать завалы, расчищать и ремонтировать пути. Через Ивацевичи эшелоны беспрепятственно идут на Могилев.

– Но станция наверняка хорошо охраняется, – предположил Сорока. – Немцы тоже понимают, что советская разведка будет интересоваться этим населенным пунктом.

– Надо как-то их перехитрить, – почесал в затылке Бурсак. – Нужно какое-то нестандартное решение. Враг думает, что мы будем пробираться на станцию, тащить с собой взрывчатку, минировать, а потом поджигать бикфордов шнур и отползать. Или используем электровзрыватель через магнето.

– А как еще? – удивился Сорока.

– Честно говоря, не знаю пока. Покумекать надо. Николай вот вернется, подумаем. У него голова светлая, инженер от бога, как говорится.

– Да, – Романчук покачал головой, глядя на карту. – Ее бы с воздуха разбомбить. Авиацию бы навести на станцию. Бомбами, они надежнее всего. Перепахали бы за милую душу. Но наверняка станцию прикрывает зенитная артиллерия.

Старшина Максимов постоял немного на опушке, отряхивая колени и полы своего крепкого и относительно нового пальто с меховым воротником. Пост полицаев был там, где и положено – где два проселка сходились в одну дорогу, ведущую к Ивацевичам. Скорее всего, в таком глубоком тылу необходимости перекрывать постами каждую тропинку смысла не было. Там, на окраине Ивацевичей, проще поставить пост и проверять всех входящих и въезжающих. А эти ребята, наверное, решили показать немецкому начальству свое рвение, а может, придумали способ поживиться за счет местного населения, которое и так концы с концами еле сводит.