Читать книгу: «Битва за своих: Донецк, Мариуполь, Бахмут»

При оформлении издания использованы фотоматериалы Сергея Прудникова и РИА Новости Медиабанка https://riamediabank.ru/ (Виталия Анькова)

© ООО МИЦ «Известия», 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

С благодарностью к моим редакторам – Татьяне Байковой и Владимиру Матвееву

Материал 1. «Передайте моим, что их мама жива, жива…»

15 марта 2022 г.

На въезде в Волноваху вас встречает большая белая собака. Собака стоит в канаве, выискивает кого-то одного в потоке машин и людей и ни на что не реагирует. Того «одного» нет – хозяин или уехал, или погиб. Собака худая, бока впалые, время от времени она лакает воду из лужи и снова смотрит на людей и вдаль. Бои в Волновахе продолжались около двух недель, этот участок фронта был самым горячим на карте военных действий. 11 марта город перешел под контроль войск ДНР. В подвалах и убежищах во время сражения оставалось до 15 тысяч мирных жителей.

Зона

Мы едем в этот город на юго-западе республики не только за репортажем. С нами два адреса в записной книжке, по которым нужно найти людей. И пассажир в машине – дядя Володя; он, эвакуированный три дня назад в Донецк, едет обратно за тещей и за тетей. Въезд в Волноваху пока ограничен. Один из пропусков – волновахская прописка. А еще – белая тряпка на гражданской машине: чем ближе к Волновахе – тем легковушек с белыми тряпками все больше.

Мне сложно объяснить разницу между мирной и военной территорией, но она есть, она явственно чувствуется, и Волноваха пока – военная зона. И дело не в большом количестве на улицах военнослужащих с расчехленным оружием, не в танках и БТР вокруг, не в сожженной технике на перекрестках, и даже не в пепелищах на месте жилых домов, дело в чем-то неосязаемом. Как будто над городом стоит черный дым, хотя никакого дыма нет, над головой ярко, изо всех сил, светит солнце.

Волноваха движется. На авто, пешком, на велосипедах, туда и обратно, во все стороны. С тележками, с бутылями воды, с коробками, в которых гуманитарка. На рукавах у гражданских все те же повязанные белые тряпки. У одного из домов на въезде стоят двое оборванных чумазых малышей – мальчик и девочка, и смотрят неотрывно на дорогу.

Основное скопление людей на центральной площади. Там – гуманитарка от МЧС, питьевая вода, зарядка телефонов от переносных аккумуляторов, какие-то новости, поиск близких. Оттуда люди растекаются к своим убежищам, а потом возвращаются обратно.

Дядя Володя то и дело просит остановить и здоровается со знакомыми. «Саня!» – кричит он изо всех сил, хотя Саня стоит рядом, – дядя Володя перевозбужден. «Как будто не виделись целую вечность», – смеется он, забираясь обратно, и смотрит, опустив стекло, вместе с нами на то, что осталось от его города. А города нет.

На свет

По первому адресу нужного человека мы находим неправдоподобно быстро. Выезжаем по карте в искомый Путейский переулок, спрашиваем у первой попавшейся женщины номер дома. «А кого вам там?» – «Викторию Михайловну». – «Так это я и есть!»

– От кого вы, от сына? – спрашивает она.

– От него, – отвечаю, и мы как-то автоматически, совершенно искренне обнимаемся.

Рядом появляется дедушка в телогрейке, с каким-то совсем светлым лицом, он натурально светится.

– А это дядя Витя мой, – Виктория Михайловна обнимает и дедушку. – Сосед. Мы с ним вдвоем из всего нашего двухэтажного дома остались. Сначала в подвале пять семей сидело, но 4 марта они ушли… А теперь нас опять много.

– Много?

– У меня хлопцы на постое, десять бойцов донецких. Когда постучались в первый раз – то все черные, грязные были, немного напряженные. Сейчас отмываем их. На завтра парикмахера пригласила.

– А я путеец, – говорит дядя Витя, – 49 с половиной лет на «железке» проработал. От Волновахи до Ясиноватой, и до Мариуполя и Камыш-Зари, – описывает он, не переставая улыбаться, участок, по которому столько лет не ходили поезда и по которому, хочется верить, скоро пойдут снова.

– А откуда радость? – не удерживаюсь, поводов, глядя вокруг, немного.

– Да мы все на свет, наконец, вышли, – объясняет Виктория Михайловна. – Слишком долго сидели. Эмоции! Все ходят, собираются, говорят друг с другом и наговориться не могут.

Мама Ира

Едем по улице Центральной – она главная в городе, простирается из одного конца в другой. Нам как раз в другой – там бомбоубежище, где сидят родные дяди Володи. И дом № 167, где по просьбе одной донецкой семьи нужно попробовать найти их родственников – Таню и Кирилла.

По дороге тормозим все время, хочется выйти и запечатлеть окружающее.

В одном дворе у домика без окон сидят три женщины. Готовят что-то в котелке, из кирпичей сложен очаг.

– Как вы тут? – обращаемся.

Женщины будто только и ждут нашего вопроса:

– А вы кто? Остановитесь, давайте поговорим.

Все – соседки. Дом цел только у одной, у нее и живут.

– Чем питаетесь? Что готовите?

– Суп. Из того, что есть – гречка, макароны. Из гуманитарного пайка паштет достали, сделали бутерброды. – и несут нам бутерброды. – Угощайтесь!

Ни о каких бутербродах, конечно, и слышать не хочется, но заставляют: «Пожалуйста, возьмите!»

Одна из женщин, у которой не осталось дома, похожа на маленькую растерянную девочку. Она несет из дома сумку и показывает – сумка пробита осколками.

– На мне сумка была, спасла, получается, от осколков? – спрашивает она. И просит: – А можете связаться с моими детьми? Сын и дочь, оба в России.

И торопится записать их телефоны.

– Скажите, пожалуйста, что мама их – Ира Половинкина, жива, жива!

Под землей и на земле

Конечный пункт – городская станция переливания крови. В ее подвалах прятались во время штурма города люди, тут же продолжают жить и сейчас. Подвалов-убежищ – несколько. В одном из них дядя Володя находит тещу и тетю, чтобы увезти их в Донецк. Возле другого я нахожу маленькую девочку, она сидит у костра на пеньке и раскрашивает раскраску. Рядом мама – рубит дрова. Еще одна женщина заваривает чай.

Одну женщину зовут Оля, вторую Вера. Одна работала зубным техником, вторая – фармацевтом.

– А теперь мы вместе – бомжихи, – констатирует Оля.

Дома у Оли нет – снаряд прошил квартиру в пятиэтажке насквозь. «Больше всего именно многоэтажки пострадали, – объясняет она, – потому что там украинские солдаты прятались – высоко, удобно, снайперам раздолье, ломали двери в квартиры, входили, оборудовали огневые точки. И в ответ соответственно, получали…» Дочка у Оли уехала с мужем на Украину – где они, что, как? – ничего не известно.

Женщины тоже спрашивают нас про связь, и мы записываем телефоны и их родственников, которым нужно передать весточку, что живы и здоровы (по всем оставленным номерам позже удастся связаться).

– А там, за оградкой, мертвый украинский солдат лежит, – говорит мне Вера.

– До сих пор не убрали?

– Говорят – некому. Или не хотят… Пойдемте.

Убитый лежит сразу за поворотом. Он раздут. Лицо-маска то ли сизое, то ли бурое. Рот раскрыт в крике. Огромные открытые глаза смотрят в небо.

– Лучше не видеть, – говорю. – Не страшно детям?

– Всем страшно…

Мы привозим с собой гумпомощь – с десяток пакетов с одеждой, в основном – мужской. Но женщины отказываются, говорят – не нужно. В подвале из 50 человек сейчас осталось 15, в основном женщины. А мужчины – или не поглядят даже на вещи, или пропьют. «Только один нормальный, хоть как-то нам помогает с костром, водой, – машут рукой они. – А остальные…»

– Да и вещи, одежда сегодня – фигня! – объясняет Оля. – С домом бедося, жить негде – вот главное. Все говорят: хорошо, что остались живы. Ну, не знаю… Ребенок потерялся. Мама там внизу в подвале и еле ходит. Перспектива так себе.

Последний пункт – дом № 167, где жили Таня и Кирилл. Хожу и ищу с полчаса, и только один человек находится, который знал их. Но давно не видел, ничего не может сказать. Во время поисков обращаю внимание на неприятный сладкий запах – трупный. Тел вокруг не видно, но запах стоит. Долго он будет преследовать и потом, в машине, как будто присутствуя рядом.

На выезде из Волновахи мы снова встретим большую белую собаку, она будет стоять на том же самом месте и вглядываться в людей.