Читать книгу: «Моя семья: Горький и Берия»

Name: Моя семья: Горький и Берия
Author: Сергей Пешков
ISBN: 978-5-235-04779-2

Шрифт:

Вячеславу Кантору с сердечной благодарностью за дружескую поддержку и в память о нашем безоблачном московском детстве

От автора

Я правнук Алексея Максимовича Горького и внук Лаврентия Павловича Берии¹. И прадед, и дед ушли в мир иной задолго до моего рождения, но я вырос в этой большой семье, которая и по сей день вызывает большой интерес у журналистов, писателей, кинематографистов.

Мое детство прошло в Москве в особняке Шехтеля у Никитских ворот, где когда-то жил Горький и где теперь находится его музей, где происходили многие важнейшие события, которые по-прежнему волнуют тех, кому интересно наше прошлое. Не только жизнь, но и смерть моего прадедушки – сюжет авантюрных романов и приключенческих кинолент. В 30-е годы «виновных» в смерти Горького сажали на скамью подсудимых и приговаривали к смертной казни.

В этом же доме жила и моя бабушка Надежда Алексеевна, Тимоша – жена Максима, сына Алексея Максимовича, которая нравилась Сталину и в которую, как говорят, был влюблен нарком внутренних дел СССР Генрих Ягода. Многие уверены, что именно чувства наркома привели к смерти моего дедушки Максима.

Моя мама родилась в итальянском городе Сорренто, в московской школе дружила и сидела за одной партой с дочерью Сталина Светланой.

Потом я переехал в Киев, где жил мой отец, сын Лаврентия Берии, которого сегодня одни обвиняют во всех смертных грехах, другие уважительно именуют эффективным менеджером и создателем советского ядерного оружия. Папу в 1953 году арестовали, выслали из Москвы в Свердловск и заставили сменить фамилию. Через десять лет разрешили переехать в Киев.

Моя специальность – радиоэлектроника, я работал в одном из научно-исследовательских институтов. В этом смысле я пошел в отца, который в свое время создал первую систему противоракетной обороны Москвы. И раньше я никогда не занимался ни политикой, ни литературой.

Почему же я решил написать эту книгу?

Теперь, когда моих родителей нет в живых, я считаю своим долгом рассказать все, что мне известно о нашей большой семье, которая волей судеб оказалась в эпицентре многих драм и трагедий XX века.

Надеюсь, что читателю, мало знакомому с биографиями писателя Горького и наркома внутренних дел Берии, их сыновей Максима и Серго, будут интересны эти записки и подвигнут его к более глубокому ознакомлению с трагическими периодами истории России и СССР, в которых жили и действовали эти люди.

Часть 1
Горький и сын

Максим. Рождение. Раннее детство. Революция 1905 года

В октябре 1896 года Алексей Максимович Горький (далее я буду в тексте указывать лишь инициалы своего прадеда. – А.М.) заболел бронхитом. Через месяц начался воспалительный процесс в легких, температура не спадала, и в январе следующего года у него диагностировали туберкулез. Пришлось выехать на лечение в Крым. В Ялте А.М. и моя прабабушка Екатерина Павловна познакомились с помещицей А.А. Орловской и по ее приглашению в мае 1897 года отправились в Украину для продолжения лечения.

В 1897 году, 27 июля, в селе Мануйловка Кобелякского уезда Полтавской губернии родился их первенец – сын Максим, названный так в честь отца А.М. – Максима Савватьевича Пешкова.

В начале 1898 года вся семья вернулась в Нижний Новгород. А.М. нежно любил своего первенца, но чрезмерная загруженность работой не позволяла уделить сыну, да и жене так необходимое им внимание. Где бы ни находился А.М. – всюду за ним устанавливалась слежка, производились обыски, следовали аресты и ссылка. В середине апреля А.М. был арестован и отправлен в Тифлис, Екатерине Павловне с Максимом пришлось выехать в Самару. После освобождения А.М. приехал к ним, а осенью все вместе опять вернулись в Нижний. Постоянные переезды, неустроенность, тревога за мужа, нервная тяжелая обстановка – все это сказывалось на здоровье и матери, и сына. Мальчик рос нервным и впечатлительным.

О раннем детстве Максима сохранилось мало воспоминаний, одно из немногих принадлежит Н.С. Филитису, автору книг для детей, позже ставшему профессором Института физической культуры. В 1899 году Николай Степанович с женой гостили у А.М. в Васильсурске, где Филитис впервые увидел маленького Максима. Первое впечатление: «Плотный, голубоглазый, краснощекий крошечный Максик чем-то серьезно играл, освещенный ярким солнцем». Филитис спросил его: «Ты Максик Горький? – Нет, – отрезал он с серьезным видом, – сладкий»².

А через несколько месяцев после первого знакомства уже А.М. с семьей гостили у Филитисов на их московской квартире. Близко наблюдая мальчика, Николай Степанович отметил уже начавшее проявляться одно из основных свойств его характера: неумеренная подвижность, неуемная энергия, требующая немедленного выхода. Казалось даже, что ребенок не может спокойно сосредоточиться на чем-нибудь, и Филитис был приятно удивлен, убедившись, что такая нервная подвижность отнюдь не мешает его «мозговой» работе.

Однажды он услышал, как в соседней комнате Максик декламировал стихи:

Вот идет Петрушка —
Темный трубочист,
Он лицом хоть черен,
Но душою чист.

Нечего бояться
Его темноты,
Нужно опасаться
Ложной красоты.

Красота нас часто
Не к добру ведет,
А его метелка
От огня спасет.

Максику шел тогда всего третий год, и для ребенка такого возраста запоминание столь длинного, да и непонятного ему по смыслу стихотворения – требовало немалого умственного напряжения. Максик не был разговорчив, обычно был комично серьезен, говорил, может быть подражая отцу, баском. Николай Степанович запомнил такой разговор – перекличку с отцом, они находились в разных комнатах:

«– Алексей! – кричит Максик, – иди сюда! – (Максим с детства привык называть отца по имени.)

– Зачем? – отозвался отец.

– Надо! Здесь червяк.

– Так тащи его сюда!

– Не могу: он кусачий, – басит Максимка.

И ничего не остается, “Алексей” идет к сыну».

Николай Степанович замечал, что А.М. так глубоко и сильно любит своего сына, что никогда не может ему отказать и делает все, что тот просит и даже требует. Он уступал просьбам сына налить и ему вина, когда тот видел, что пьют взрослые. Попытки убедить его, что такое отношение к просьбам сына вредит ему, успеха не имели. А.М. ссылался на книгу какого-то немца и на то, что дает лишь легкое виноградное вино и в небольших количествах.

Возможно, это баловство и оставило какие-то следы в его нервной системе. Но в то время, когда Максим, по словам Филитиса, «бурно вырастал в мальчика и подростка», он был «крепким, деятельным, жизнерадостным». Еще одна его особенность – стойко переносить боль. Никто никогда не видел его плачущим ни после чувствительных ударов в драках с мальчишками, ни после сильных ушибов, а это при его сверхподвижности происходило довольно часто. Однажды его сильно покусала собака – он стойко перенес и это.

А когда в Неаполе Максиму делали болезненную операцию на среднем ухе, присутствующему при этом А.М. сделалось дурно (он не переносил чужую боль), а Максим только скрежетал стиснутыми зубами.

Как рассказывали люди, близко знавшие А.М., детей он любил какой-то неземной трогательной любовью, но все время, все силы свои считал обязанным отдавать делам общественным. На сына, на семью его подчас просто не оставалось.

Конец XIX – начало XX века – время становления литературного таланта Горького. В 1898 году вышла его книга «Очерки и рассказы», в 1899-м опубликована повесть «Фома Гордеев», и на него всерьез обратила внимание литературная критика. А.М. стал появляться на литературных вечерах Петербурга, его популярность стремительно росла, и за два-три года писатель приобретает славу не только в России, но и далеко за ее пределами.

А.М. с юмором вспоминал об этих временах: «В 1901 году я впервые приехал в Петербург, город прямых линий и неопределенных людей. Я был в “моде”, меня одолевала “слава”, основательно мешая мне жить. Популярность моя проникала глубоко: помню, шел я ночью по Аничкову мосту, меня обогнали двое людей, видимо, парикмахеры, и один из них, заглянув в лицо мое, испуганно, вполголоса сказал товарищу:

– Гляди – Горький!

Тот остановился, внимательно осмотрел меня с ног до головы и, пропустив мимо себя, сказал с восторгом:

– Эх, дьявол, – в резиновых калошах ходит!..

Разумеется, мне было крайне приятно видеть благосклонные улыбки женщин, почти обожающие взгляды девиц и, вероятно – как все молодые люди, только что ошарашенные славой – я напоминал индейского петуха».

Одна за другой появлялись его знаменитые пьесы «Мещане», «На дне», «Дачники», «Дети солнца», «Варвары». Но не только литература занимала А.М. – он не мыслил себя вне общественной работы – активно участвовал в социал-демократическом движении, в создании и выпуске большевистских газет «Новая жизнь» и «Борьба», часто выступал на митингах и собраниях.

В начале января 1905 года в Петербурге начались забастовки, один за другим останавливались заводы. Руководитель «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» священник Георгий Гапон убедил рабочих идти к царю с петицией, в надежде, что Николай II удовлетворит их требования, облегчит условия жизни.

Из письма А.М. Екатерине Павловне 8 января 1905 года:

Здесь – разыгрывается общая забастовка, бастуют все заводы, порт, типографии – кроме “Вед[омостей]полиции”, сегодня не вышло ни одной газеты. Завтра в 2 ч[аса] рабочие идут к Зимнему дворцу говорить с царем, что из этого будет, – если не будет бойни, – трудно сказать.
Завтра или послезавтра я уеду, ворочусь сюда числа 17-го. Сейчас еду в депутации литераторов и ученых к Витте уговаривать его дабы отклонить возможную бойню завтра.
Очень хочу видеть тебя, Максима, но в то же время ты понимаешь – видишь, что творится?
И некогда мне, как гончей собаке на охоте. Жму руки.

Встреча депутации с председателем Комитета министров Сергеем Юльевичем Витте закончилась без какого-либо результата, и на следующий день мирную народную демонстрацию встретили войска…

Из письма А.М. жене 9 января 1905 года: «Избиение предумышленное и затеяно в грандиозных размерах. Надо тебе сказать, что 8-го вечером мы – Арсеньев, Семевский, Анненский, я, Кедрин – гласный думы, Пешехонов, Мякотин и представитель от рабочих пытались добиться аудиенции у [министра внутренних дел князя] Святополка[-Мирского] с целью требовать от него, чтобы он распорядился не выводить на улицы войска и свободно допустил рабочих на дворцовую площадь. Нам сказали, что его нет дома, направили к его товарищу Рыдзевскому. Это деревянный идол и неуч – какой-то невменяемый человек. От него мы ездили к Витте, часа полтора бестолку, конечно – говорили с ним… Но мы считаем, что выполнили возложенную на нас задачу, – довели до сведения министров о мирном характере манифестации, о необходимости допустить их до царя и – убрать войска. Об этом за подписями мы объявим к сведению всей Европы и России.

И так – началась революция, мой друг, с чем тебя искренно и серьезно поздравляю. Убитые – да не смущают – история перекрашивается в новые цвета только кровью. Завтра ждем событий более ярких и героизма борцов, хотя, конечно, с голыми руками – немного сделаешь».

Горький, участвовавший в демонстрации, вечером 9 января от имени депутации написал воззвание, где подробно изложил действия, предпринятые во избежание кровопролития, и обвинил власти в предумышленном убийстве мирных людей: «А так как Николай Второй был осведомлен о характере рабочего движения и о миролюбивых намерениях его бывших подданных, безвинно убитых солдатами, и, зная это, допустил избиения их, – мы и его обвиняем в убийстве мирных людей, ничем не вызвавших такой меры против них. Вместе с тем мы заявляем, что далее подобный порядок не должен быть терпим, и приглашаем всех граждан России к немедленной, упорной и дружной борьбе с самодержавием».

После этого, 11 января, А.М. был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Но арест его вызвал массовые протесты, и уже 14 февраля, под давлением общественности, А.М. выпустили на свободу. Царское правительство не решилось организовать суд над А.М., и 4 ноября 1905 года дело в отношении его было прекращено.

Революционное движение в стране набирало силу, и 17 октября 1905 года Николай II был вынужден подписать манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором народу были обещаны «незыблемые основы гражданской свободы», а Государственной думе – законодательные права. Большевики объявили это уловкой, попыткой получить передышку, и призывали рабочих к подготовке вооруженного восстания.

Благодаря ослаблению цензуры 27 октября начала выходить первая легальная газета большевиков «Новая жизнь», при том что часть начального капитала для ее организации внес А.М. В редакции газеты 27 ноября 1905 года состоялась первая встреча А.М. с вернувшимся из эмиграции Лениным. Газета, однако, просуществовала недолго – всего вышло 28 номеров – и уже 2 декабря она была закрыта.

Седьмого декабря А.М. выехал в Москву, парализованную всеобщей забастовкой. Его квартира на время стала центром организации уличных боев и напоминала оружейный склад. На улицу его не выпускали грузины-телохранители – члены рабочей боевой дружины: «Вы лучше послужите революции своими произведениями». И все же он, вооружившись двумя «Браунингами», ускользнул на улицу. Из письма А.М. издателю Константину Пятницкому: «Рабочие ведут себя изумительно! Судите сами: на Садово-Каретной за ночь возведено 8 баррикад, великолепные проволочные заграждения – артиллерия действовала шрапнелью. Баррикады за ночь были устроены на Бронных, на Неглинном, Садовой, Смоленском, в районе Грузин – 20 баррикад!»

Правительство подтянуло в Москву дополнительные войска, и после одиннадцати дней ожесточенных уличных боев восстание было подавлено. Наступила реакция – массовые аресты, обыски. А.М. выехал в Финляндию, где в Гельсингфорсе встретился с Лениным и Леонидом Красиным. По предложению последнего было решено отправить Горького в Америку для сбора средств на нужды революции, а также для агитации против предоставления займов царскому правительству.

Из письма А.М. Екатерине Павловне: «Начальство обнаруживает явное желание изловить меня – к чему дал повод некий московский фабрикант, и, что ты, вероятно, уже знаешь из газет. Желания сидеть в тюрьме у меня нет, а потому я отправляюсь за рубеж. Сейчас сижу в одном укромном месте, а на днях уже двинусь по морю в Швецию. Еду – надолго, ранее конституции не вернусь. Ибо еду с определенной целью, коя воспретит мне въезд в Россию вплоть до лучших времен».

Перед отъездом за границу А.М. очень хотел повидаться с детьми, в письме сыну даже обещал приехать к нему в Крым, в Ялту, где он находился с матерью. Но, понимая, что последует его немедленный арест, пишет Максиму: «Очень хочется увидеть тебя и Катеринку, но приехать не могу, потому что должен ехать в другую сторону и далеко. Увидимся, когда в России будет конституция, а может быть, и раньше, если ты с мамой приедешь за границу. Что такое конституция – спроси у мамы… Милый ты мой сын! Я очень хочу видеть тебя, да вот – нельзя, все! Ты еще не знаешь, что такое “долг перед родиной” – это, брат, не шутка. Спроси маму – что я делаю, и ты поймешь, почему я не могу теперь видеть тебя, славный мой!»

Из Финляндии Горький 12 февраля 1906 года выехал в Швецию, а оттуда направился в Америку.

Первая эмиграция

Осенью 1906 года, после поездки в США со своей гражданской женой (развод с моей бабушкой А.М. так и не оформил) актрисой Марией Федоровной Андреевой, А.М. решил обосноваться в Италии: вернуться на родину писатель не мог – московская прокуратура возбудила против него дело по обвинению в участии в восстании. От планов временно осесть в Финляндии или Франции также пришлось отказаться.

Утром 13 (26) октября пароход «Принцесса Ирена» прибыл в Неаполь. Поселиться решили А.М. и Андреева в роскошном «Гранд-отель дю Везуве», расположенном почти в центре знаменитой неаполитанской набережной. Заполняя карточку приезжего, А.М. указал свою настоящую фамилию – Пешков, ему не хотелось привлекать излишнего внимания любопытствующих, но в отношении профессиональных журналистов маленькая хитрость не удалась, и уже за завтраком пронырливые газетчики брали интервью у «одного из самых знаменитых писателей современности».

Неделя жизни в Неаполе пролетела почти мгновенно: 15 октября пролетарские организации города организовали многотысячный митинг не только как дань уважения лично Горькому, но и как выражение солидарности с революционной Россией. Ежедневные встречи с писателями, видными общественными деятелями, депутатами парламента и просто с людьми, пожелавшими выразить свое уважение «символу русской революции»… И, конечно же, каждый день экскурсии по одному из самых красивых городов мира. Осмотр знаменитых неаполитанских музеев – Неаполитанского национального музея, музея Сан-Мартино, – а вечерами театры – «Политеама», «Нуово», «Фондо» и «Меркаданте». И везде самый теплый дружественный прием.

«Здесь удивительно красиво все – природа, люди, звуки, цветы… Принят я здесь – горячо», – пишет он Екатерине Павловне. Но пора было приниматься за работу – А.М. не позволял себе длительных перерывов. Да и местные власти, напуганные многотысячным митингом и беспорядками, вызванными пребыванием писателя в Неаполе, настоятельно требовали сократить время пребывания в городе. 20 октября 1906 года Горький уехал на Капри – остров как нельзя более подходит для писательской работы, требующей уединения и спокойной обстановки.

В письмах из Италии А.М. настойчиво просит Екатерину Павловну уехать за границу. Ранняя смерть дочери Катюши окончательно подорвала ее здоровье, необходимо было серьезно лечиться у хороших врачей, пожить с сыном в спокойной обстановке. Она и сама прекрасно понимала необходимость скорейшего отъезда из Российской империи, тем более что в любой момент мог последовать ее арест за активную революционную деятельность. После долгих колебаний и уговоров друзей решение было принято. Во второй половине декабря 1906 года Екатерина Павловна с сыном Максимом и другом семьи Софьей Витютневой выехали в Италию в Сорренто.

А.М. звал на Капри, писал: «Я живу под строжайшим надзором газет, и не хотелось бы мне повторения в Европе американских грязных бурь – человеческая глупость и пошлость очень угнетает и злит. А здесь население относится ко мне хорошо, газет – нет…»

Поводом для травли послужило то, что Горький приехал в Америку вместе со своей гражданской женой М.Ф. Андреевой, при том что развод с Екатериной Павловной юридически не был оформлен. А.М. понимал, что его супруге будет тяжело встречаться с Марией Федоровной: «…Тебе придется встретиться с человеком, который тебя злит, я это знаю, знаю, что это, вероятно, будет тяжело тебе и ей. И мне». Поэтому решили встретиться в Амальфи. Но, уже собравшись, А.М. почувствовал себя плохо, началось кровохарканье. Через несколько дней, немного оправившись, решился-таки поехать в Сорренто, и – опять ухудшение здоровья. В конце концов Екатерина Павловна решилась на поездку на Капри, и 13 января вечерним пароходом вместе с сыном прибыла на остров. «Встреча принесла много волнений и радости…» – вспоминала она.

А.М. с интересом расспрашивал о России, о настроениях молодежи, о знакомых, рассказывал эпизоды из своей жизни в Америке. Оттуда он привез сыну массу подарков. Максим получил прекрасную коллекцию бабочек, необычно разнообразных и красивых. Впоследствии коллекция была передана в русскую школу И.И. Фидлера в Женеве. Свидание отца с сыном для обоих стало радостным праздником.

А.М. был горячо привязан к сыну, после смерти Катюши – единственному своему ребенку, и не только взял на себя все материальные заботы, но и внимательно следил за его здоровьем и учебой. С женой у него сохранились хорошие отношения, и, можно сказать, сына они воспитывали вместе.

Из письма А.М. Екатерине Павловне в Ниццу 28 апреля 1907 года: «Дорогой мой, милый друг! После твоего письма – много хочется сказать тебе, но – писать этого не буду. Одно скажу: с глубоким чувством благодарности, с искренним уважением целую твою руку. И, вероятно, первый раз за всю жизнь, я испытываю такое радостное, родственное и чистое чувство. Улыбаюсь всей душой: мне кажется – я первый, кто удостоился такого отношения от женщины, как твое ко мне. Поверь, что если я льщу – то себе самому, и если ошибаюсь вообще – все равно в частности я имел нечто редкое, драгоценное, м[ожет] б[ыть] единственное.

Все это – бестолково? Лучше не умею сказать, ибо это ново для меня. Пойми одно: имею к тебе великое и незыблемое чувство уважения, знаю, что ты для меня – такой близкий, близкий, родной человек. Из тех людей, которым не надо говорить слова, они понимают и молчание. Спасибо, милая Катя, спасибо, родная! Вот и все».

С Капри Екатерина Павловна с Максимом 21 января направились в местечко Алассио, где жила Вера Фигнер – ее знакомая, легендарная революционерка, сподвижница Софьи Перовской и Андрея Желябова.

До весны они жили сначала в Алассио, затем в Ницце, а лето 1907 года решили провести в горах над Женевским озером, близ Клорана и Божи. Место вряд ли было выбрано случайно. В деревеньке Божи, в кантоне Во, на северо-восточном берегу Женевского озера, находилась молочная ферма. Содержали ее один из основателей партии эсеров Егор Лазарев и его жена Юлия. Они организовали на ферме лечение кефиром – модным в то время целебным напитком. Ферма стала местом «санаторно-курортного» лечения революционеров всех мастей.

Здесь бывали и Ленин, и Георгий Плеханов, и Екатерина Кускова, и Сергей Прокопович, и многие-многие другие революционеры и общественные деятели. Пешковы поселились в трехэтажном каменном здании пансионата, принадлежащего семье Колин с чудесным видом на Женевское озеро. Но летний отдых чуть не закончился трагедией. Об этом рассказывает Д.Б. Гиссен в «Воспоминаниях о юности Максима и встречи с А.М. Горьким». Тем летом семья Гиссен по предложению Екатерины Павловны отдыхала в том же пансионате, прозванном по-русски «Калинка». Давиду Борисовичу было в то время лет шесть, воспоминания, помня просьбу Екатерины Павловны, он записал через семьдесят лет – в феврале 1977 года.

Вот как он описал трагедию на Женевском озере.

Однажды после обеда Екатерина Павловна предложила Максиму и мне покататься с ней на лодке по Женевскому озеру. Погода стояла отличная, небо голубое, безоблачное… В лодке Екатерина Павловна сидела на веслах, Максим на руле, а я на носу – вперед смотрящим… Неожиданно подул ветер. Из-за гор появились темные грозовые тучи. Мгновенно они захватили все небесное пространство, ветер крепчал. Надо было немедленно возвращаться, но это оказалось невозможным. Буря разразилась грозой, ливнем. Штормовой порывистый ветер гнал лодку вперед. Все усилия Екатерины Павловны повернуть лодку были напрасны. Мы сидели мокрые от ливня, но на это мы не обращали никакого внимания. Все думы были сосредоточены на другом. Недалеко осталось до впадения Роны в Женевское озеро, а там нас подстерегала неминуемая гибель. Даже в тихую погоду без грозы воды Роны, встречаясь с водами Женевского озера, образуют сильный водоворот… Екатерина Павловна бросила весла. Они были теперь ни к чему.
Мы начали кричать, звать на помощь, сами понимая, что никто через шум грозы нас не услышит. В лодке было уже много воды. Кругом было совершенно темно. Водоворот бурлил и клокотал, его шум был все громче и громче, значит мы приближались к месту впадения Роны. Екатерина Павловна прижала к себе Максима и закрыла лицо руками, готовясь к неотвратимому.
Помощь пришла совершенно неожиданно. Какие-то крепкие мускулистые руки схватились за борт нашей лодки, нас крепко держали и притянули к другой лодке, в которой было несколько мужчин. Нашу лодку цепью привязали, и наши спасители повели ее за собой, подальше от водоворота. Поистине это было чудом! Уже близкая трагическая развязка так и не состоялась. Оказывается, что наши крики все-таки были услышаны. Было так темно, что разглядеть лица своих спасителей мы не могли. Можно было только бесконечно от всего сердца их благодарить.
Екатерина Павловна была счастлива, счастлива большим материнским счастьем. Нас, промокших до нитки, ждала вся «Калинка»… В тот вечер, казалось, не будет конца рассказам о переживаниях, конца дружеским объятиям.

Новая русская школа

Пятнадцатого июля 1907 года А.М. писал Екатерине Павловне в Париж: «Вот что: говорят, московский директор гимназии – той, которую расстреляли в декабре, – я забыл его фамилию, – открывает в Женеве или Лозанне учебное заведение, к[ото]рое он – будто бы – хочет поставить образцово. Что ты думаешь о том, чтобы посещать это заведение? Учиться ему надо систематически, пора уже, мне кажется».

Директор гимназии, о которой пишет Горький, – Иван Иванович Фидлер – либеральный общественный деятель, левый кадет. Во время Декабрьского вооруженного восстания 1905 года в его училище работал революционный штаб, с согласия Фидлера выступали с лекциями большевики. 5 декабря в помещении училища прошла общегородская конференция, на которой большевики постановили объявить 7 декабря всеобщую стачку с тем, что затем она перерастет в вооруженное восстание. 9 декабря училище, в котором находились отряды дружинников, подверглось артиллерийскому обстрелу со стороны правительственных войск. Здание было полностью разрушено, свыше ста дружинников арестовано.

Иван Иванович был вынужден эмигрировать в Швейцарию, там, в окрестностях Женевы, он открыл Новую русскую школу. Чуть позже школа переехала во Францию, в предместье Парижа – Плесси-Пике и, наконец, в Фонтенэ-о-Роз. В школе практиковалось совместное обучение, между учителями и учениками установились товарищеские отношения. Школа рассматривалась как единая семья – никаких начальников и подчиненных, а лишь старшие и младшие члены семьи. В то время это было делом новым, можно сказать революционным. Поэтому, хотя в основном школа была рассчитана на детей эмигрантов, многие родители, не довольные «казенщиной» учебного дела в России, посылали своих детей к Фидлеру. Неудивительно, что и А.М. настоятельно рекомендовал определить Максима именно в эту школу.

Из письма А.М. Екатерине Павловне: «Я против русской школы, совершенно сбитой с толку, пагубной теперь для всех детей вообще, для Мак[сима] – мальчика нервного, в особенности…То, что творится в наших гимназиях, обеспечивает стране тысячи больных анархистов, хулиганов, всячески искалеченных людей. Я думаю, что Фидлер с его практическим опытом и – как я слышал – горячей любовью к детям может организовать приличную школу. Мак[симу] нужно общество детей, вероятно он найдет его в этой школе, это общество – самое главное. Затем я слышал, что Фидлер хочет ставить дело на почву опытного воспитания, т. е. прогулки, изучение природы, естественные науки и т. д.».

Екатерина Павловна, правда, считала, что мальчика все же лучше отдать в парижскую школу, где он мог бы в совершенстве освоить французский язык. Ей не нравились некоторые методики преподавания у Фидлера, к примеру, заучивание наизусть больших отрывков прозы, но в конце концов вопрос был решен в пользу Новой русской школы.

Учительский состав целиком состоял из эмигрантов, представителей различных партий и направлений: большевики и меньшевики, анархисты, эсеры от крайне правых до террористов. Такой «пестрый» состав вынудил Фидлера просить учителей не вносить партийных разногласий в ученическую среду. Учителя заключили между собой договор об исключении «партийности» из стен школы и соблюдали его довольно строго, так что школа представляла собой некий «либеральный остров», куда не доходили партийные распри эмигрантской среды.

Среди учителей было много людей с интересными биографиями. Учитель математики и физики Александр Коваленко – инженер-механик на знаменитом броненосце «Потемкин». Во время восстания он был единственным из офицеров, кто перешел на сторону матросов, затем бежал в Румынию, оттуда в Швейцарию. Учи́теля истории вывезли с места ссылки в Сибири в книжном шкафу, учитель химии – организатор подпольной лаборатории взрывчатых веществ. Школьный врач и воспитатель Николай Семашко – один из видных нижегородских большевиков, в 1907 году он эмигрировал в Швейцарию, затем уехал в Париж и работал в Новой русской школе, в ней же учились его дети.

Количество учеников было невелико – в лучшие годы человек 40–45, иногда в старших классах училось всего по 2–3 ученика. Материальное положение школы было достаточно тяжелым, существовала она в основном на деньги, поступающие от богатых родителей из России. Многие учителя не обладали профессиональным опытом и смотрели на свою педагогическую деятельность как на временную, но к делу своему относились ответственно, а вне школы, как вспоминал Семашко, посильно помогали своим партиям в России.

Большое внимание в Новой русской школе уделяли изучению естественной истории, литературы, географии, там организовывали литературные кружки, устраивали совместные чтения, ученики писали рефераты, не забывали и о спортивных играх. Двухэтажное здание школы располагалось в обширном старинном парке. Тенистые аллеи сменялись солнечными лужайками – места для детских игр и прогулок было более чем достаточно. Ученики работали в собственном фруктовом саду и огороде, вообще приучались многое делать своими руками.

Максим писал отцу: «У нас в школе только и думают, как бы устроить лаун-теннис, все мы очищаем от дерна площадку. Мы уже кончили снимать его и теперь будем посыпать его известкой, утрамбуем и посыпем песком и опять утрамбуем… Сегодня воскресенье, все соберутся в школе работать…»

Ученики издавали собственный журнал, печатали на гектографе газету, материалы для которой получали от «собственных корреспондентов» из русских гимназий. Все бывшие ученики с теплотой вспоминали годы, проведенные в школе, не омраченные «казенщиной».

Максим, по отзывам учителей, был трудным ребенком. Хорошее общее развитие и природные способности сочетались с большой впечатлительностью, нервностью, рассеянностью. Невероятная застенчивость порой сменялась безудержной шаловливостью. В детстве Максим часто болел, пропускал уроки, что также вредило занятиям. «Живость» мешала ему сосредоточиться на занятиях, то, что было ему интересно, – он схватывал на лету, и хотя занимался вполне удовлетворительно, не стремился стать первым учеником. Возможно, права была Екатерина Павловна насчет занятий в обычной парижской школе, где и дисциплина, и требования к ученикам были строже.

У Максима с детства обнаружились хорошие способности к рисованию, и он с увлечением делал зарисовки для школьной газеты. Интересовался историей, а изучение географии России и других стран пробудило в нем интерес к коллекционированию марок. А.М. поощрял это увлечение и посылал ему интересные экземпляры. Горькому приходило много писем от детей из России с просьбой прислать им марки, и он просит сына составить из лишних экземпляров, которых к тому времени скопилось довольно много, несколько маленьких коллекций и отправить их российским ребятишкам. Он пишет: «Пусть лучше этим невинным делом, чем играть в “экспроприаторов”, “военный суд” и убивать друг друга да и вешать, как они это делают». Так он ненавязчиво учил сына умению делиться и помогать другим. Увлечение коллекционированием у Максима продолжалось долгие годы, и уже в зрелом возрасте он составил очень интересную коллекцию, включавшую в себя и редчайшие экземпляры.

Еще одно увлечение, уже из области спорта, – велосипед. Как и все мальчишки, Максим живо интересовался французской борьбой, боксом, футболом, научился очень хорошо играть в теннис, но велосипед – его новая страсть! Поначалу родители отнеслись к этому увлечению с большим беспокойством. А.М. писал Екатерине Павловне: «Уговори сына, чтобы он бросил мечту о велосипеде, это для него безусловно вредно с его слабым сердцем и порывистым характером. Ведь, уж если он поедет, то – конечно – стрелой! А это приведет его к пороку сердца». Пришлось Максиму на время отложить мечту о велосипеде. Отец писал ему: «Ты страшно обрадовал меня тем, что отказался ездить на велосипеде – поверь мне, это для тебя было бы вредно, и я очень боялся бы за твое здоровье». Только года через два родители сдались и приобрели Максиму велосипед. Теперь почти каждое воскресенье он со школьными товарищами устраивал велопробеги по окрестностям Парижа.

В школе у Максима была масса приятелей, но, пожалуй, только один настоящий «закадычный» друг – Костя Блеклов. Максим был довольно замкнутым мальчиком и говорить обо всем мог только с отцом. Но фантазия и энергия у него были поистине неистощимы, и все ребята боготворили его. Он постоянно выдумывал то одни, то другие игры: сражение вражеских армий, игры в «диких» с лазаньем по деревьям в парке, но никогда мальчишеские шалости не перерастали в хулиганство. Все учителя отмечали его искренность и простоту. Не выучив урока, никогда не «вилял», а, глядя в глаза учителя, честно признавался: «Я сегодня урока не приготовил». Максим никогда не позволял себе выдать товарища по своим шалостям, предпочитая взять всю вину на себя.

Годы учения в Новой русской школе совпали с зарождением авиации во Франции, и Максим «заболел» небом. Все свободное время он с друзьями проводил на аэродромах Парижа, видел первые полеты Уилбера Райта в Жювизи, наблюдал, как строятся новые аэродромы, как один за другим устанавливаются новые рекорды высоты и скорости полетов крылатых машин, как появляются новые национальные герои – летчики.

Макс мечтал стать авиатором, в письмах отцу с восторгом делился впечатлением от полетов «Блерио», «Стрекоз», «Антуанет», с увлечением описывал их технические характеристики. Он строил модели планеров с двигателем-резинкой: резина туго закручивается, ее отпускают, и «она крутит винт с такой быстротой, что аэроплан летит». Его интересовало все: конструкция планеров, моторов, их мощность и т. д. Он собирал фотографии, вырезки из газет и специальных журналов, тщательно следил за литературой. Максим подписался на журнал «Ла Ви эн гранд эр» («Жизнь на открытом воздухе») и другие, даже специально стал изучать английский, чтобы читать техническую литературу в подлиннике. Он внимательно следил за всеми авиационными новостями, посещал выставки авиатехники в Париже. На рисунке Максима 1911 года – самолет с двумя фюзеляжами, очень похож на «Ньюпор», модель, появившуюся только в 1913 году. В дневнике он записывает: «Читал в старом журнале “La Vie en grandair”, какое сопротивление оказывают тяжи и шасси. Вот если бы сделать его выдвижным. Недурная идея. Посоветуюсь с К[остей Блекловым], но раньше сам попробую». Почти в каждом письме своему другу он писал об авиации, посылал рисунки с подробными описаниями различных конструкций самолетов.

А.М. поддерживал интерес сына к авиации, но в письмах аккуратно и с юмором советовал не забывать и о других увлечениях: «Дорогой мой, это хорошо, что тебя интересует воздухоплавание, а не воздушных замков построение, но я тебе скажу: воздушные замки тоже хорошая штука, когда их строишь. Живи мальчуган, интересуясь всем, все и будет интересно. Жизнь пойдет стремглав, и не увидишь, как станешь сед, хром на обе ноги, плешив и т. д. Читай побольше, музыке учись…»

Из другого письма:

Дорогой мой дирижабельщик и планерщик!
Прочитал я твое воздухоплавательное письмо и подумал: приеду я в Париж, выйдет на встречу мне сын мой, одна нога у него деревянная, рука на перевязи, нос – вывихнут, ухо отсечено пропеллером, вместо ребер – вставлены косточки от мамина корсета – вообще весь человек растерялся в воздухе, а на земле совсем немножко осталось.
Смешно, но – не утешительно, ибо цельный человек всегда лучше изломанного, право же!
Вообще говоря – воздухоплавание – чудесная вещь, однако, когда собственноручный сын воздухоплавать собирается – жутко.
Дружище мой – если тебя дело это увлекает, если ты хочешь заняться им серьезно – прежде всего учись! Надо знать физику, механику, математику, познакомься с премудростями этими, выстрой аппарат своей системы и – летим в Японию…
А пока – будь осторожен и не прыгай с крыш, хотя бы и в сопровождении планера. Береги нос, эту выдающуюся черту лица.

Любовь к авиации Максим сохранил на всю жизнь. Кто знает, если бы обстоятельства сложились иначе, он мог бы стать авиационным конструктором…

Каждый год на летние каникулы Максим с матерью отправлялся в Алассио – небольшой итальянский курортный городок, посередине между Ниццей и Генуей. Место для летнего отдыха чудесное: прекрасные чистые песчаные пляжи, стоянки парусных лодок, площадки для игры в теннис. Здесь Макс научился плавать, управлять небольшой лодкой (сандолино), много и хорошо играл в теннис. В компании с детьми рыбаков учился ловить рыбу, подружился и со взрослыми рыбаками, и те, видя неподдельный интерес мальчика к их ремеслу, раскрывали свои секреты мастерства. В письмах отцу он рассказывает о своих успехах: «В теннис я побил француженку 6–0, сражались мы около 2 1/2 часов. Я каждый день от 7 до 101/2 в море, ловлю рыбу. Вчера поймал 9, сегодня 2. […] Каждый день езжу с моими знакомыми на парусной лодке».

Каждое лето Максим с нетерпением ожидал приезда отца – столько вопросов накопилось, столько нужно рассказать, ведь невозможно обсудить всё в письмах. Он писал:

Дорогой мой, любимый.
Я еще теперь не могу опомниться от твоего письма, а о том, как я обрадовался, когда узнал, что ты скоро приедешь, – и говорить нечего. Я рассудил, что письмо твое ты послал на той неделе, и поэтому можешь приехать на этой.
Я уже чувствую, что ты приближаешься к нам, и скоро мы встретимся. Тогда нам обоим будет хорошо и весело… У нас ты отдохнешь и поправишься. Я теперь буду ждать от тебя письма или телеграммы. Ты напиши, когда решишь, в какой день выедешь. Ладно?..
Ну, пока до свидания, дорогой мой, целую, обнимаю, жду. Написал так мало и не связно, потому что ты у меня в голове и все другое вытеснил. Думаю, что это последнее письмо, потому, что ты скоро ведь выедешь, а тогда, когда мы будем вместе, будем разговаривать не через письмо, что не удобно, да и не всегда выскажешь письмом то, что хочешь сказать словами. Правда?
Ну, значит, целую, хороший мой, до скорого.
Жду письма, в котором напиши, когда приедешь.
Пока обнимаю, дорогой.
Ждущий сын
Максим.

А.М., если позволяли дела и здоровье, начиная с 1907 года приезжал и в Алассио, и в Париж, а Максим навещал отца на Капри. Юридически не оформив развод, А.М. сохранил с Екатериной Павловной самые теплые дружеские отношения. Он писал: «Мне нестерпимо знать, что я причиняю боль человеку, который ничего худого мне не сделал, которого я внутренне уважаю…»

Горький старался, чтобы сын ни в коем случае не чувствовал себя обделенным отцовской любовью, чтобы Максим постоянно ощущал его заботу и внимание. Он подбирал и присылал сыну книги, а при встречах и в письмах обсуждал с ним прочитанное, старался привить интерес к хорошей, полезной книге. Развивая интерес сына к окружающему миру, посылает «Среди цветов» Сергея Порецкого, «Жизнь моря» Конрада Келлера, «Царство растений и Царство минералов» Петра Шмидта. Подбирает интересную историческую библиотеку, романы Алексея Толстого, книги Пантелеймона Кулиша, Евгения Гребёнки, но советует прочесть их после ознакомления с начальным курсом русской истории.

Понимая, что сын, как и все мальчишки его возраста, неизбежно увлечется приключенческими авантюрными романами, А.М. выписывает 18-томное собрание сочинений Жюля Верна, сочинения Томаса Майн Рида, Луи Буссенара, Герберта Уэллса. Сообразно возрасту он рекомендует прочесть некоторые книги Владимира Короленко, Сергея Аксакова, Льва Толстого, Ивана Тургенева и Николая Гоголя.

Поскольку Максим живо интересовался географией и историей разных стран, отец посылал ему книги Эрнста фон Гессе-Вартеге о Китае и Японии, «Кавказские легенды» Веры Желяховской, «Сказание о Древней Японии» Сандзанами Судзина, «Сердце Азии» Свена Гедина, книги с народными сказаниями, очерки истории Древней Греции. А.М. шлет даже такую сложную книгу, как «Первобытная культура» Эдуарда Тайлора, но при этом просит Екатерину Павловну отчеркнуть по собственному усмотрению некоторые места и дать их почитать Максиму, так как вся книга может показаться ему скучной.

А.М. учил сына не только наслаждаться красотой природы, но беречь и защищать ее, любить все живое, благоустраивать и украшать землю: «Ты уехал, а цветы, посаженные тобою, остались и растут. Я смотрю на них, и мне приятно думать, что мой сынишка оставил после себя на Капри нечто хорошее – цветы. Вот если бы ты всегда и везде, всю твою жизнь оставлял для людей только хорошее – цветы, мысли, славные воспоминания о тебе, – легка и приятна была бы твоя жизнь. Тогда ты чувствовал бы себя всем людям нужным и это чувство сделало бы тебя богатым душой. Знай, что всегда приятнее отдать, чем взять».

На Капри у А.М. долгое время жил попугай Пепитка – его купили вместе со связкой бананов. Видя увлечение сына живой природой, А.М. купил еще одного попугая и подарил его Максиму, дав совет, как правильно с ним обращаться: «Будь ласков с твоей птицей, не давай ее мучить и раздражать товарищам твоим, и она привыкнет к тебе, полюбит тебя. Помни, что все и всякие животные имеют и ум, и то, что мы называем душой, и что все они превосходно понимают, как к ним относятся». Постепенно на Капри образовался целый зоопарк, и в 1913 году Максим писал своему другу Косте Блеклову: «У нас дома целый зверинец: 3 собаки, одна фокстерьер “Топка”, дочь ее неизвестной породы (больше матери величиной) “Рыжка” и похожая на медведя “Надька”. Потом два попугая, которые весь день ругаются и поют. Есть еще много голубей и певчих птиц».

А.М. беспокоился, чтобы сын за годы жизни за границей не забывал родной язык, старался привить ему любовь к Родине, чувство патриотизма. А.М. присылал Максиму хрестоматию «Живое слово» – лучшее на то время пособие по художественной литературе для детей. Он писал: «Маленький ты еще у меня и, живя за границей можешь разучиться говорить по-русски, а это было бы худо. Родной язык надо любить, как мать, как музыку, и надо уметь хорошо говорить, чтобы при случае передать свою мысль другому человеку ясно и просто. […] Мы с тобой люди хорошей страны и надо ее горячо любить, хорошо знать».

А.М. хорошо понимал, как необходимо быстро растущему сыну общение с отцом, но загруженность работой не позволяла им видеться часто.

Из писем А.М. сыну:

Я все думаю, как бы попасть к вам, да вот – не выходит у меня: праздники неотрывно просидел за столом, оканчивая «Кожемякина», теперь работаю над статьей о писателях из народа, что возьмет недели три, месяц.
Милый мой мальчик – в Париж я не поеду, против этого и здоровье мое и то, что я не мог бы работать там так успешно, как работаю здесь. Мне очень грустно сказать это, но – видишь ли что: жизнь человечья только тогда имеет смысл и оправдание, когда после нее что-нибудь остается. Мне же есть, что оставить после себя, я много взял от жизни и много должен отдать ей. Я – сильно старею, надо торопиться, надо дорожить временем, его – немного осталось. И тратить дни на переезды с места на место, да на разные пустяки – нельзя мне.
Мы будем видеть друг друга изредка, как было до сей поры. Больше же я не буду говорить об этом. Не говори и ты, прошу.
До свидания, дорогой мой мальчик, любимый мой, хороший!

Горький на Капри

Остров Капри, «Жемчужина Средиземного моря», как назвал его Горький, – небольшой островок, расположенный всего в 18 морских милях от Неаполя. Древнее название Капреа (Caprea), превратившееся в Капри, возможно, произошло от слова capra – коза, как дань далекому прошлому, когда основным занятием обитателей острова было разведение коз.

На острове расположены два городка, возникшие еще при древних греках: на горе высоко над морем скорее большое село – Анакапри, ниже и восточнее – столица острова с тем же названием – Капри. Крутые улочки спускаются к небольшой естественной бухте Марина-Гранде, к порту и небольшой красочной набережной. С противоположной южной стороны острова находится еще одна маленькая гавань – Марина-Пиккола. Остальные скальные берега практически неприступны.

С Капри связаны многочисленные легенды и мифы: здесь Одиссей ослепил циклопа Полифема, здесь же, если верить Гомеру, проживали коварные сирены, завораживающие своим пением моряков, заставляя поворачивать корабли на смертельно опасные рифы. Недалеко мифические чудовища Сцилла и Харибда стерегли пролив между Калабрией и Сицилией, а к северу на небольшом одиноком острове обитала еще одна малоприятная персона – Медуза Горгона.

Да и подлинная, а не мифическая история острова поражает: на таком небольшом известняковом клочке суши археологи обнаружили остатки поселений людей, датируемые X веком до н. э. В культурном слое Грота Папоротника обнаружили артефакты и Римского периода, и Бронзового века, и палеолита, что свидетельствует о непрерывности существования поселений начиная с каменного века.

С точностью установлено начало Римского периода Капри – 29 год до н. э., когда первый римский император Октавиан Август останавливался здесь по пути из Греции. Очарованный красотой острова в 31 году до н. э., он выменял его у Неаполя на остров Искья, знаменитый своими лечебными теплыми источниками. Император повелел построить большую виллу к западу от Марина-Гранде – Морской дворец (Palazzo a Mare) и превратил остров в свою летнюю резиденцию.

За свою долгую историю остров многократно подвергался набегам завоевателей. Крестоносцы, солдаты Наполеона, пираты, англичане и испанцы сменяли друг друга, превращая в руины античные постройки, и только необыкновенная, чарующая красота природы Капри оставалась неизменной.

Буквально на следующий день после прибытия А.М. отправился на прогулку. Вскоре он исходил все тропки и заглянул во все уголки сказочно красивого острова. Один из любимых маршрутов вел на вершину Солнечной горы (Monte Solaro). Дорога из нижнего городка серпантином поднималась до Анакапри. Можно было подняться и по 800 каменным ступеням знаменитой Финикийской лестницы, и некоторые каприйцы пользовались этим более коротким маршрутом. От Анакапри горной тропой А.М. поднимался до самой вершины – небольшого каменистого плато. Отсюда разворачивалась панорама удивительной красоты. На Монте-Соларо А.М. любил встречать восход солнца, сюда же приводил гостивших на Капри своих друзей любоваться закатом.

С плато по тропинке А.М. часто спускался к крошечному средневековому монастырю Санта-Мария-ди-Четрелла, по преданию, построенному на месте древнеримского храма. Свое название монастырь получил от прозвища богини Венеры – Citrea, здесь возле каприйских скал она любила ловить рыбу. Заброшенная, полуразрушенная обитель, старинное кладбище монахов-картезианцев, заросшее кипарисами, – А.М. любил бывать здесь один, подолгу отдыхая в тишине. Он не любил сутолоку каприйской набережной и центра Капри с главной площадью – Пьяца Умберто I, которую все называли просто Пьяцетта. Он уходил по виа Тиберио и дальше, все выше до самой восточной оконечности острова к руинам дворца императора Тиберия – виллы Тиберия – самого роскошного из двенадцати построенных преемником Октавиана Августа. Отсюда император с 27 по 37 год н. э. правил Римской империей. Сохранился уступ скалы, откуда, по преданию, сбрасывали в море приговоренных к смерти по приказу жестокого властителя.

Остатки древнейших памятников истории и культуры, средневековых замков, монастырей и старинных вилл, каменные стены домов, увитые цветущей бугенвиллеей, верхняя часть острова, покрытая лимонными и апельсиновыми рощами, виноградниками и оливами, причудливые утесы Фаральони, поднимавшиеся из лазурного моря…

А.М. был поражен красотой острова и восторженно отзывался о своем новом месте жительства. Своему другу писателю Леониду Андрееву в первые же дни пребывания на острове он писал: «Капри – кусок крошечный, но вкусный… Здесь пьянеешь, балдеешь и ничего не можешь делать. Все смотришь и улыбаешься». Сыну Максиму:

Я живу теперь на острове Капри в Средиземном море. Здесь очень красиво, похоже на Крым, но несравнимо лучше. Погода такая, что сейчас в ноябре, когда у вас снег, здесь летают бабочки и ящерицы греются на солнце. Мне это очень полезно – я немного нездоров и, должно быть проживу здесь всю зиму.
Очень разнообразны и красивы здесь рыбы – между прочим, рыбаки ловят спрутов – ты знаешь, что это такое? Пришлю тебе морскую звезду и раковин.
Из окна дома, где я живу, видно Везувий, но он теперь не дышит, как раньше, хотя дня три тому назад вдруг выкинул немного лавы и камней.

Восхищенный каприйскими видами, Горький писал Зиновию Пешкову: «Здесь удивительно красиво, какая-то сказка бесконечно разнообразная развертывается перед тобой. Красиво море, остров, его скалы, и люди не портят этого впечатления беспечной, веселой, пестрой красоты. Какие это музыканты, если б ты слышал!.. В них очень много природной веселости, наивной жажды красивого…»

Здесь, наверное, уместно сделать небольшое отступление и объяснить, кто такой Зиновий Алексеевич Пешков и какое отношение он имел к Горькому.

Зиновий – старший сын нижегородского владельца граверной мастерской Михаила Израилевича Свердлова. Младший сын Яков рано ушел из семьи, вступил в партию социал-демократов, участвовал в революционных событиях 1905 года, неоднократно отбывал ссылку, одно время вместе с И.В. Сталиным. В Петрограде участвовал в Октябрьском перевороте и с ноября 1917 года до своей смерти (от тяжелой формы гриппа, «испанки») занимал пост председателя Всесоюзного Центрального избирательного комитета – высшего законодательного, распорядительного и контролирующего органа государственной власти.

Горький познакомился с семьей Свердловых на ежегодной Всероссийской ярмарке в Нижнем Новгороде. Михаил Израилевич открыл на выставке свой киоск, где А.М. заказал себе визитные карточки. Хозяин чем-то ему понравился, и Горький стал часто бывать в его мастерской, иногда приводил к нему заказчиков. Там он познакомился с Зиновием, с которым у него вскоре сложились доверительные отношения. Горький, считая Зиновия юношей способным, следил за его развитием, направлял его, а обнаружив в нем склонность к драматическому искусству, решил помочь ему устроиться на драматические курсы в Москве. Однако иудеям, по существующим тогда правилам, проживать в Москве не разрешалось, тогда и решили Зиновия крестить. В Арзамасском загсе в метрической книге Троицкой церкви есть запись от 30 сентября 1902 года: «…Через таинство крещения и миропомазания присоединен к православию полоцкий мещанин Ешуа Золомон Мовшев Свердлов, 19 лет от рождения, с присвоением согласно его желанию отчества и фамилии восприемника Алексея Пешкова».

Горький должен был уехать и попросил заменить его в роли крестного отца инспектора народных училищ города Арзамаса Александра Михайловича Храброва. Крестной матерью Зиновия – рассказывала И.К. Гогуа – стала В.Н. Кольберг, близкий друг семьи Горького, принимавшая активное участие в революционной работе вместе с А.М. и Екатериной Павловной. Ирина Калистратовна была дочерью младшей сестры Веры Николаевны – Юлии.

По неподтвержденным данным, отец проклял Зиновия. Разругавшись с отцом, он еще больше сблизился с А.М., и до самой смерти писателя они относились друг к другу как близкие родственники. «Какой-то кусок моего сердца крепко сросся с тобою», – писал Горький своему крестнику. Екатерине Павловне он также сообщал: «Скоро вот стукнет мне сорок лет, людей за это время видел я – несть числа, а ныне чувствую, что всего ближе мне – Зиновий, сей маленький и сурово правдивый человек…»

Жизнь Зиновия детально описана в книге Михаила Пархомовского «Сын России, генерал Франции». Я же позволю себе только вкратце обозначить основные вехи его непростой судьбы.

В 1904 году Зиновий эмигрировал, работал в Канаде и США. Часто и подолгу бывал у Горького на Капри. С началом Первой мировой войны вступил в ряды французской армии, был зачислен в Иностранный легион, в сражении под Верденом тяжело ранен, потерял руку, но с военной службы не ушел. Во время революционных событий и Гражданской войны в России – член военной и дипломатической французских миссий, во время Второй мировой – участник движения «Свободная Франция». В 1944 году он получил звание бригадного генерала. После войны Зиновий Пешков – на дипломатической службе, корпусной генерал, кавалер более пятидесяти государственных наград…

Мягкий климат острова, отсутствие зимы, как нельзя более подходил для больных легких писателя, но главное – чарующая красота окружающей природы вызывала состояние душевного подъема, и А.М. чувствовал необыкновенный прилив творческих сил и потребность писать.

Первое время Горький на Капри жил на вилле «Сеттани». Но небольшой белый домик, расположенный на склоне горы, оказался слишком тесен, и в начале 1909 года А.М. и Мария Андреева переселились на виллу «Спинола», известную также как вилла «Беринг» – по фамилии владельца, изобретателя противодифтерийной сыворотки. И, наконец, с 1911-го по конец декабря 1913 года А.М. жил на вилле «Серафина». Конечно, появились слухи о том, что писатель одну за другой приобретает шикарные виллы. Об этом Андреева упоминает в письме Михаилу Коцюбинскому: «По “загранице”, конечно, опять сплетня поплыла: Горький купил себе новую виллу за 50 тысяч. По секрету – мы платим 1200 франков в год. Только Вы никому не говорите – пусть себе думают, что мы паны».

Многочисленные посетители Горького вместо роскоши, якобы окружавшей писателя, видели простоту и скромность жилища настоящего труженика. Его рабочий день мало изменился: вставал рано, писал до часу-двух. В жаркое время дня по местному обычаю соблюдал сиесту, а вечером, когда становилось прохладнее, снова писал и так иногда по 14 часов в сутки. Из письма сыну: «И я здоров, а как живу – не знаю: дни моей жизни прыгают мимо меня как блохи, не успеешь заметить – день исчез! А работы у меня на сто лет, не меньше». «Я живу как всегда, работаю точно вол», – писал А.М. художнику Вадиму Фалилееву. А вот Екатерине Павловне: «Я еще никогда не писал так охотно и легко и в этом – вся моя жизнь». Жена Ивана Бунина – Вера Николаевна, вспоминая дни, проведенные в гостях у Горького, писала, что А.М. любит литературу больше, чем себя, – он работает даже за едой.

Здесь, на острове, писатель закончил роман «Мать» – по определению первого советского наркома просвещения Анатолия Луначарского – настольную книгу пролетариата. Многие считали, что роман получился поверхностным и схематичным, однако только в Германии книга вышла тиражом более миллиона экземпляров, став одной из самых популярных в прошлом столетии.

Годы, проведенные на Капри, – одни из самых плодотворных в творческой жизни писателя. Повести «Шпион», «Исповедь», «Лето», «Городок Окуров», «Жизнь Матвея Кожемякина», замечательная книга «Детство», циклы «По Руси», «Русские сказки», «Сказки об Италии», много автобиографических рассказов, очерки «9 января», «Дело Николая Шмита», «О цинизме», «Разрушение личности» и многие другие – все это написано здесь, на острове. А еще работа над пьесами: «Фальшивая монета», «Последние», «Чудаки», «Васса Железнова», «Зыковы».

Очень много времени и сил уходило на работу с рукописями, которые ему присылали. А.М. считал своим непременным долгом помогать начинающим писателям, да и поправлять строгим, но дружеским советом состоявшихся авторов. К примеру, за 1908 год он прочитал 153 рукописи. Но что значит прочитал? Отредактировал, выправил и отправил автору с обстоятельным разбором написанного. В 1912 году – в среднем получал по 40 рукописей в месяц, да еще ежедневно отвечал на 5–7 писем.

Чтобы быть в курсе всех событий, происходящих в России и в мире, А.М. просматривал полтора десятка русских газет, а новости из английских, французских, немецких и итальянских переводила ему Мария Федоровна.

Дом Горького на Капри стал местом паломничества литераторов и художников из России. Приезжали не только люди искусства, среди посетителей были ученые, общественные и революционные деятели, друзья и незнакомые почитатели таланта. Иногда за обедом у А.М. собиралось до тридцати человек, многие оставались жить на продолжительное время. Писателю, жившему на литературные заработки, иногда приходилось занимать деньги, но он всегда был готов делиться с друзьями, с людьми, попавшими в затруднительное положение, и это при том, что крупные суммы он отдавал на поддержку революционного движения в России.

В декабре 1906 года первым из писателей к Горькому приехал Леонид Андреев. Приехал больной, отчаявшийся после смерти жены Александры Михайловны – «Дамы Шуры», как когда-то шутливо называл ее А.М. Он писал, что даже внешне Андреев «казался измятым, раздавленным», много пил, ночами бродил по горным каприйским тропам, рискуя сорваться со скал.

Из воспоминаний Екатерины Павловны:

Вскоре после смерти жены Леонид Николаевич решил уехать на Капри, зная, что там живет Горький. Когда они встретились, он попросил Алексея Максимовича быть крестным отцом несчастного ребенка, на что Алексей Максимович дал письменное согласие.
(Александра Михайловна умерла от послеродовой горячки, разрешившись вторым сыном – Даниилом. Горький не мог присутствовать на крещении в Москве лично, отсюда и его записка в духовную консисторию, переданную в церковь Преображения на Песках в Москве: «11 марта 1907 года: Сим заявляю о желании своем быть крестным отцом сына Леонида Николаевича Андреева – Даниила, Алексей Максимович Пешков».
Даниил Андреев – автор знаменитого трактата «Роза мира».)
На другой же день я отправилась к Леониду Николаевичу. Он жил в большой мрачной вилле, густо заросшей деревьями, которые подступали к окнам. Жил он с матерью Анастасией Николаевной и маленьким сыном Вадимом.
Леонид Николаевич мне обрадовался, повел в столовую, усадил за стол, на котором стоял горячий самовар, привезенный Анастасией Николаевной из Москвы, налил мне и себе чаю и тут же стал подробно рассказывать о болезни Александры Михайловны. Говорил, что ее лечили неправильно, обвинял берлинских врачей.
Рассказывал Леонид Николаевич медленно, с остановками, глядя куда-то вдаль, точно оживляя для себя то, о чем рассказывал. Стакан за стаканом пил он очень крепкий чай, потом опять ходил по комнате, порою подходил к буфету, доставал фиаско местного вина, наливал в бокал и залпом выпивал и снова молча ходил по комнате.
Я старалась перевести разговор на другое. Рассказывала о жизни в Москве. Он слушал рассеянно, видимо, думая о другом. В одно из моих посещений, когда мы были одни, Леонид Николаевич сказал:
«Знаете, я очень часто вижу Шуру во сне. Вижу так реально, так ясно, что, когда просыпаюсь, ощущаю ее присутствие, боюсь пошевелиться. Мне кажется, что она только что вышла и вот-вот вернется. Да и вообще я ее часто вижу. Это не бред. Вот и сейчас перед Вашим приходом я видел в окно, как она в чем-то белом медленно прошла между деревьями… точно растаяла…»
Мы долго сидели молча.

Постепенно, трудно приходил Леонид Андреев в себя. Очень помогла ему дружеская поддержка Горького, который подолгу беседовал с ним, старался своим примером пробудить в друге желание работать. Викентий Вересаев вспоминал, что, испробовав всевозможные способы отвлечь Андреева от его мрачных мыслей, как-то «встряхнуть» его, придумали вышучивать его болезненное состояние безысходности, нарочитое нагнетание трагизма. Вот как он передает рассказ А.М. об одном таком случае: «Смотрим в окно, – идет Леонид, угрюмый, мрачный, видно все время с покойниками беседовал… Мы все делаем мрачные рожи. Он входит. Повесим носы, поговариваем о похоронах, о мертвецах, о том, как факельщики шли вокруг гроба Ивана Иваныча… Леонид взглянет: “А я сейчас был на Монте Тиберио, как там великолепно!”»

Прожил Андреев на Капри полгода, постепенно приходя в себя. Принялся за работу, и, по свидетельству А.М., это был один из самых плодотворных периодов его творчества. Но уже в эту пору между писателями возникли непримиримые идейные разногласия. А.М. не переносил «проповеди пассивного отношения к жизни», а в связи с рассказом «Тьма» и «Моими записками» писал другу: «Ты сыграл в анархизм и заставил скотское, темное торжествовать победу над человеческим». Предпринимаемые попытки восстановить былые отношения оказались безрезультатными. Горький, считая Леонида Андреева единственным близким другом среди писателей, в письмах к нему объяснил причины разрыва: «Мир держится деяниями… человек же, утверждающий пассивное отношение к миру, – кто бы он ни был, – мне враждебен, ибо я всю жизнь утверждал необходимость отношения активного к жизни, к людям. Здесь я фанатик». А.М. считал, что «как художник он [Андреев] велик, велик и великолепен, но как мыслитель – он враг всему живому, здоровому».

С радостью встречался А.М. с художником Ильей Репиным, пианистом Сергеем Рахманиновым, режиссером Константином Станиславским, со своим другом и земляком Федором Шаляпиным.

В 1907 году Федор Иванович приезжал на Капри. Вместе с А.М. они ездили в Алассио, где отдыхали Максим с Екатериной Павловной и дети Шаляпина. Весной 1908 года Шаляпин снова приехал: целыми днями наслаждались обществом друг друга, много часов проводили на море, купались, ловили рыбу. Вечерами устраивали концерты: Шаляпин пел, собирая вокруг виллы толпы восторженных слушателей.

Следующая их встреча произошла лишь летом 1911 года – после нашумевшего случая с «коленопреклонением», едва не приведшего к разрыву их дружбы. На премьере оперы «Борис Годунов» в Мариинском театре хористы обратились к императору Николаю II с петицией о повышении жалованья. Хористы опустились на колени, запели гимн. Шаляпин присоединился к ним. Горький болезненно переживал этот инцидент и писал Екатерине Павловне: «Плохо, брат, мое дело, бьет меня судьба в лицо прямо и – злобно бьет. Выходка дурака Федора просто раздавила меня – так это по-холопски гнусно! Ты только представь себе: гений на коленях перед мерзавцем и убийцей! Третий день получаю из России и разных городов заграницы газетные вырезки, подобные прилагаемой. Присылают – безмолвно или со словечками: “Каково?”, “Поздравляем!” и т. д.».

Самому Шаляпину Горький написал: «Если бы ты мог понять, как горько и позорно представить тебя, гения – на коленях перед мерзавцем…» Шаляпин объяснил, что это – недоразумение, он растерялся и не совсем понимал, что случилось. Федор Иванович специально приехал на Капри летом 1911 года, чтобы объясниться с Горьким. А.М. писал Екатерине Павловне: «Приехал третьего дня Федор и – заревел, увидев меня, прослезился – конечно – и я, имея на это причин не меньше, чем он, ведь у меня с души тоже достаточно кожи снято». Шаляпин же вспоминал об этой встрече: «Против своего обыкновения ждать гостей дома или на пристани, Горький на этот раз выехал в лодке к пароходу мне на встречу. Этот чуткий друг понял и почувствовал, какую муку я в то время переживал. Я был так растроган этим благородным его жестом, что от радостного волнения заплакал. Алексей Максимович меня успокоил, лишний раз дав мне понять, что он знает цену мелкой пакости людской…» Мир был восстановлен, и Шаляпин больше двух недель гостил у Горького. Перед отъездом Федор Иванович устроил на прощание грандиозный концерт. Под впечатлением А.М. написал своему давнему знакомому Александру Тихонову, одному из основателей издательства «Всемирная литература»: «Действительно пел Ф. – сверхъестественно, страшно: особенно Шуберта “Двойник” и “Ненастный день” Корсакова. Репертуарище у него расширен очень сильно. Изумительно поет Грига и вообще северных. И – Филиппа II. Да вообще – что же говорить – маг». Целый вечер пел Шаляпин, а когда закончил, окрестности виллы «Серафина» буквально взорвались аплодисментами, криками «VIVA Gorki!», «Viva Scialapin!» – так собравшиеся каприйцы благодарили великого русского певца.

В середине марта 1909 года к Горькому приезжал Иван Бунин с женой, пробыл на острове целый месяц. А.М. называл Бунина «лучшим современным писателем», «лучшим стилистом современности». Бунин позже писал А.М.: «Читая Ваше письмо, с великой нежностью и горечью вспомнил Италию – с нежностью потому, что только теперь понял, как она вошла мне в сердце, а с горечью по той простой причине, что – когда-то теперь еще доберешься до Вас, до казы Вашей, до вина Вашего». Через год Бунины снова посетили Капри, пробыли почти месяц, а затем приезжали каждый год и надолго. Здесь Иван Алексеевич написал повесть «Суходол», рассказы, стихи, поэтические очерки. Каприйские годы были годами дружбы двух писателей, и хотя после отъезда А.М. в Россию встречались они редко, но продолжали переписываться вплоть до 1917 года. После эмиграции Бунина связь оборвалась.

На Капри в гостях у Горького побывали не десятки – сотни гостей: и уже известные именитые писатели, и только делающие первые шаги в литературе, художники Илья Репин, Михаил Нестеров, многочисленные группы молодых художников – портретистов, графиков, театральных декораторов, музыканты, певцы, режиссеры…

Михаил Коцюбинский, поселившийся у А.М. в маленьком домике виллы «Серафина», писал: «Новые и новые люди, литераторы меняются как в калейдоскопе». И каждый из них уезжал, «заряженный» энергией Горького и каприйского солнца. И для каждого А.М., по определению религиозного философа Алексея Золотарева, который сам бывал у Горького на Капри, – неутомимый страстный охотник открывать все новых и новых людей, – отдавал все свое свободное время.

Но только в случае приезда самых дорогих гостей писатель кардинально ломал привычный распорядок дня. Затевалась «большая рыбная ловля». С раннего утра всей компанией отправлялись на лодках к Белому гроту. В огромной пещере грота разводили огонь для будущей ухи и уходили в море на ловлю рыбы.

Михаил Коцюбинский вспоминает о таком дне – 18 июня 1910 года:

В 6 часов утра мы уже были в море, на трех лодках… Вода тихая и такая прозрачная, что на большой глубине уже видишь, как серебряным пятном или серебряным ужом плывет еще живая, но на крючке рыба. Вот вытаскивают вьюна, который длиннее меня, а толщиной в две человеческие ноги. Вьюн вьется, бьется, и его оглушают железным крюком и бросают в лодку. Затем опять идет рыба – черт, вся красная, как коралл, с большими крыльями, как Мефистофель в плаще. Затем опять вьюны, попадаются маленькие и большие акулы. Последних должны убивать в воде, потому что втаскивать их живыми в лодку опасно, могут откусить руку или ногу… Каких только рыб не наловили…
Наконец вытащили такую большую акулу, что даже страшно стало. Это зверь, а не рыба. Едва нас не перевернула, бьет хвостом, раскрывает огромную пасть, с тремя рядами больших зубов, в которой поместилось бы 2 человеческих головы, и светит, и светит зеленым дьявольским глазом, страшным и звериным. Ее нельзя было вытащить, ее обмотали веревками, били железом и привязали к лодке. Говорят в ней пудов 9–10. Вообще поймано много рыбы, одних акул штук 15–20 (их тут едят). Затем мы заплыли в какую-то пещеру, там закусывали, пели песни и купались, кто мог. Потом еще ловили рыбу удочками и возвратились домой только вечером, так что пробыли на море 12 часов.

Немало побывало у А.М. и профессиональных революционеров. В начале января 1907 года приезжала Вера Фигнер, 20 лет проведшая в заключении в Шлиссельбургской крепости. Террористка, член Исполнительного комитета «Народной воли», в 1883 году она была арестована и в сентябре 1884-го приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. В 1904 году каторга заменена ссылкой, а через два года она получила разрешение выехать за границу для лечения. Вера Николаевна возглавляла созданный в Париже «Комитет помощи политкаторжанам», в работе которого также принимала деятельное участие и Екатерина Павловна Пешкова.

В 1909 и 1910 годах А.М. встречался с членом Генерального совета Интернационала – Г.А. Лопатиным. Еще в 1867 году он сражался в Италии под знаменами Джузеппе Гарибальди – одного из лидеров движения за объединение Италии, затем в России активно участвовал в революционном движении. 6 октября 1884 года он был арестован по делу революционной организации «Народная воля». Смертный приговор ему заменили вечной каторгой, и он 18 лет провел в Шлиссельбургской крепости, в октябре 1905-го его амнистировали, он благополучно пережил Февральскую и Октябрьскую революции и через 13 лет скончался в Петрограде в конце 1918-го. Друг Карла Маркса, первый переводчик «Капитала» на русский язык, Герман Александрович произвел на Горького «глубокое и могучее впечатление».

В январе 1910 года на Капри приезжал Феликс Дзержинский, член ЦК РСДРП, серьезно болевший после 17-месячного заключения в Варшавской тюрьме и побега из ссылки.

Больше года прожил на острове Анатолий Луначарский, активный участник революции 1905–1907 годов, будущий первый нарком просвещения. Горький познакомился с ним в Петербурге в 1905 году, хорошо знал его статьи, считал человеком талантливым и широко образованным.

Посетил Капри и Ленин в апреле 1908 года. До этого у них были две короткие встречи – в 1905-м в Петербурге на заседании ЦК РСДРП, в котором Горький, как член партии, принимал участие, и в январе 1906 года – в Гельсингфорсе на квартире старого члена партии Владимира Смирнова. И, наконец, более длительная – в Берлине, в издательстве Ивана Ладыжникова, по пути на V Лондонский съезд РСДРП, 24–27 апреля 1907 года. Вместе они добирались до Лондона, часто общались и во время заседаний, и в свободное время. Ходили по музеям и театрам, осматривали город, беседовали, и между ними установились дружеские отношения.

В эти каприйские годы А.М. живо интересовался идеями главных идеологов большевиков – Анатолия Луначарского, Александра Богданова, Владимира Базарова, увлекся «богостроительством». Отвечая на вопросы газеты «Меркюр де Франс», как он относится к религиозной идее, А.М. ответил: «Если под “религиозной” идеей вы подразумеваете Бога, т. е. идею божественного творца, управляющего вселенной и человеческими судьбами, то эта идея, я думаю, умирает, и говорить об этом не стоит».

Горький, убежденный в необходимости «духовной революции», без которой, как он считал, невозможны социальные реформы, мечтал о новой религии – религии людей труда, коллективный разум которых способен творить чудеса. Новая действительность, рождающая «новых людей», людей-творцов, горьковского «Человека» с большой буквы – наивная мечта? Скорее, сверхзадача построения новой национальной идеи, очень созвучная требованиям современности. Но если А.М. мыслил объединить массы с помощью социальной религии без Бога, то Ленин рассматривал такое смешение религии и социализма как опасное идеологическое отклонение.

Попытка Горького примирить взгляды Луначарского, Богданова и Базарова с ленинским пониманием марксизма потерпела неудачу. Устроенная Горьким встреча на Капри в апреле 1908 года прошла в полемических схватках, Ильич остался непреклонен и «объявил всем этим трем товарищам о безусловном расхождении с ними». В своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин подверг жесточайшей критике идеи богостроительства. Книгу эту, предложенную Лениным издательству «Знания», Горький отклонил, так же как в свое время Владимир Ильич отклонил горьковское «Разрушение личности». В своей книге Ленин настаивал на том, что «быть материалистом значит признавать объективную истину, открываемую нам органами чувств. Признавать объективную, т. е. не зависящую от человека и от человечества истину, значит так или иначе признавать абсолютную истину». Для горьковского человека-творца мысль эта совершенно неприемлема.

Из письма А.М. Александру Богданову:

Наиболее тяжкое впечатление производит тон книги – хулиганский тон!
И так, таким голосом говорят с пролетариатом, и так воспитывают людей «нового типа», «творцов новой культуры». Когда заявление «я марксист» звучит как «я – Рюрикович!» – не верю я в социализм марксиста, не верю! И слышу в этом крике о правоверии своем – ноты того же отчаяния погибели, кое столь громко в «Вехах» и подобных надгробных рыданиях.
Все эти люди взывающие городу и миру: «я марксист», «я пролетарий», – немедля вслед за сим садящиеся на головы ближних, харкая им в лицо, – противны мне как всякие баре; каждый из них является для меня «мизантропом развлекающим свою фантазию», как их поименовал Лесков. Человек – дрянь, если в нем не бьется живое сознание связи своей с людьми, если он готов пожертвовать товарищеским чувством – самолюбию своему.
Ленин в книге своей – таков. Его спор «об истине» ведется не ради торжества, а лишь для того чтоб доказать: «я марксист!» Самый лучший марксист – это я! Как хороший практик – он ужаснейший консерватор. «Истина незыблема» – это всех практиков необходимое положение, и если им сказать, что, мол, относительна всякая истина – они взбесятся, ибо не могут не чувствовать колебание почвы под ногами. Но беситься можно и добросовестно – Ленину этого не удалось. В его книге – разъяренный публицист, а философа – нет: он стоит передо мной как резко очерченный индивидуалист, охраняющий прежде всего те привычки мыслить, кои наладили его «я» известным образом и – теперь будет и хуже и хуже. Вообще – бесчисленное количество грустных мыслей вызывает его работа – неряшливая, неумелая, бесталанная.
Рекомендую А[лександру] А[лександровичу] эпиграф к статье по поводу книги Ленина:
«– Что это он как говорит?
– Библии начитался.
– Ишь его, дурака, угораздило».
(«Однодум» Лескова)

Вместе с Богдановым и Луначарским Горький организовал на Капри партийную школу для будущих рабочих-пропагандистов. Школа проработала с июня по ноябрь 1909 года.

Лекции по истории социализма читал Богданов, по истории культуры – Луначарский, по истории – будущий академик Михаил Покровский. О синдикализме и финансах рассказывал депутат Государственной думы Григорий Алексинский, который впоследствии разошелся с большевиками. Тему «Церковь и государство в России» взял на себя член ЦК и будущий профессор Василий Десницкий, а вводный курс по истории русской литературы прочел сам Горький.

Летом 1909 года Ленин основал свою партийную школу в окрестностях Парижа, в Лонжюмо. Владимир Ильич пишет письма каприйским ученикам, разъясняет им фракционность, антибольшевистский характер каприйской школы. Произошел раскол, и большая группа во главе с членом Московского комитета партии большевиков рабочим Никифором Вилоновым уехала к Ленину, школа на Капри закрылась.

Но ни резкие, порой «ругательные» письма, ни разногласия не привели к разрыву, и в 1910 году Ленин снова был на Капри у Горького. Теперь они вдвоем, никто не мешает их беседам, спорам, длящимся порой до глубокой ночи. Константин Пятницкий записал в дневнике: «К обеду приезжает Ленин… Возвращаюсь к чаю. Разговор между Лениным и Алексеем Максимовичем… Вернулся в 3 часа ночи: еще спорят». На этот раз, наверно, они лучше узнали друг друга, в чем-то соглашаясь, в чем-то оставаясь при своем мнении. В течение всего времени они практически не разлучались, обошли весь остров: взбирались на Монте-Соларо, побывали на развалинах дворца Тиберия, в бывшем монастыре Чертоза-ди-Сан-Джакомо, во всех самых интересных местах острова. Ездили в Неаполь, осматривали город, Неаполитанский музей. Поднимались на Везувий, осматривали Помпеи. Горький к тому времени хорошо изучил все эти достопримечательности и подробно рассказывал о них.

С этой второй каприйской встречи между ними установились по-настоящему хорошие дружеские отношения. По словам А.М., он узнал Ленина как «прекрасного товарища, веселого человека с живым, неутомимым интересом ко всему в мире, с поразительно мягким отношением к людям». Несмотря на всю сложность их отношений в последующие годы, глубокая взаимная симпатия сохранилась. После смерти Ленина Горький писал французскому писателю Ромену Роллану: «Я его любил и – люблю. Любил с гневом. Говорил с ним резко, не щадя его. С ним можно было говорить так, как ни с кем иным, – он понимал то, что лежит за нашими словами, каковы бы они ни были. Я особенно нежно и глубоко любил его за ненависть к страданию, за его неукротимую вражду ко всему, что искажает человека. Он был очень большой русский человек. Вы правильно оценили его. Толстой и он – двое чудовищно больших людей, я горжусь, что видел их. Россия должна родить еще несколько таких, если тайные какие-то судьбы не обрекли ее на гибель».

На Капри у отца

В 1912 году Максим, проучившись до 4-го класса, оставил школу и осенью, после последних летних каникул в Алассио, уехал на Капри к отцу. А.М. жил в то время на южном склоне острова над Марина-Пиккол, а внизу, у самого моря, жил знакомый Горького – Алексей Золотарев со своим другом Александром Лоренц-Метцнером, математиком, политэмигрантом и председателем «Каприйского общества взаимопомощи». Горький предложил им позаниматься с его сыном, и Макс стал ходить на виллу «Аркуччи» – Лоренц вел уроки по математике, Золотарев – по истории и литературе.

А.А. Золотарев впервые увидел Максима еще в конце лета 1907 года, когда с несколькими друзьями жил в Швейцарии недалеко от Лозанны в деревеньке Божи-сюр-Клярен, на солнечном берегу Женевского озера: «Как-то я услышал от своих приятелей и о том, что где-то по соседству с нами поселился со своей матерью сын Горького, что это бойкий озорной мальчик – сыплет вокруг себя шутливыми прозвищами, быстро подмечая характерные и смешные стороны у встречных людей: “Шаляпин”, “Американец”, “Сократ”…» При встрече Алексей Алексеевич увидел в Максиме «застенчивого мальчика с нежным девичьим лицом, удивительно похожего на свою мать». По предложению одного из друзей – критика Василия Рогачевского – решили всей компанией поехать на Капри в гости к Горькому. Финансовую сторону поездки обеспечил член Петербургского совета рабочих депутатов в 1905 году Алексей Буров – он вернулся из Бордо, где хорошо заработал. Для А.М. захватили с собой фотографии и письма его сына.

Несмотря на давнее знакомство, поначалу уроки шли довольно трудно: и ученик, и учитель сильно смущали друг друга. «У меня застревали слова в горле, я терялся и путался при самых простых вопросах Максима, – вспоминал Алексей Алексеевич, – а когда сам переходил в наступление, то трудный ученик мой терял дар речи, упорно отмалчивался и дичился, внимательно наблюдая за мною, как я изощрял свои педагогические таланты». Но после урока они спускались по цветущим склонам к морю, и там, во время прогулок, находились и новые мысли, и забытые слова. Часто и учитель, и ученик бывали на литературных вечерах – А.М. в просторной студии читал написанные на Капри произведения, слушали и вместе учились. Золотарев вспоминал, что его поражала особая манера Максима слушать и наблюдать: «Мне всегда казалось, что у него как-то участвуют в этой работе и его развитые, зрячие руки… Он точно взвешивал слова и людей, чтобы определить их для себя одному ему известным зорким и увесистым словом». В конце 1913 года Золотарев уехал провожать своего брата до Парижа, а когда перед отъездом в Россию вернулся проститься с островом, Горького и Максима на Капри уже не было.

За время, проведенное с отцом, Максим вырос и возмужал, научился не хуже любого рыбака править лодкой, часами мог работать веслами. Среди каприйских рыбаков завел много приятелей. Он настолько хорошо овладел итальянским языком с особенностями местного диалекта, что неаполитанцы считали его своим земляком и не могли поверить, что синьорино Максим – так они его называли – родился в далекой России.

Как и отец, Максим влюбился в сказочный остров Капри: «бонбоньерка, упавшая с елки Господа Бога» – так назвал остров поэт Алексей Лозино-Лозинский, пораженный его красотой. Горький в «Сказках об Италии» писал: «В тумане тихо плывет – или раскален солнцем – тает лиловый остров, одинокая скала среди моря, ласковый самоцветный камень в кольце неаполитанского залива… Остров кажется лобастым зверем: выгнув мохнатую спину, он прильнул к морю огромной пастью и молча пьет воду, застывшую, как масло».

Максим побывал вместе с отцом во всех уголках острова. Вместе они прошлись по всем тропкам от вершины Монте-Соларо до волшебной красоты гротов: Голубого, Белого, Красного, Зеленого. Наверное, именно здесь Максим сформировался как художник, особенно это видно по его работам, богатым сочными «каприйскими» красками. Жаль было покидать солнечный остров, но пора было возвращаться в Россию.

Возвращение в Россию

Горький, так долго проживший за границей, не любил слово «ностальгия», редко говорил о том, как соскучился по России, но в душе тяжело переживал разлуку с родиной. Василий Десницкий вспоминал, как однажды, встречая на Капри восход солнца, Алексей Максимович говорил ему, что человек должен жить там, где рожден, не может он пустить корни в чужую землю: «Чудесная природа, изумительная красота… А вот, не поверите, земляк, иногда смотришь на эту красоту, и хочется голову разбить о розовые скалы, которые обступили меня, как стены тюрьмы…»

В честь 300-летия Дома Романовых 21 февраля 1913 года вышел указ императора Николая II о частичной амнистии для политических эмигрантов. Для Горького и Екатерины Павловны открылась возможность вернуться на родину, но снова подвело здоровье А.М. – обострился туберкулез. Малейшее изменение климата могло трагически отразиться на здоровье, тем более совершенно невозможно было переезжать из теплой Италии в зимнюю Россию. К лету состояние Горького улучшилось, и в июне 1913 года он получил разрешение вернуться в Россию. Правда, в консульстве предупредили: это не избавляет его от «административного взыскания» по приезде. Да и приехавшие из России знакомые советовали – лучше пока не возвращаться. И все же в конце года Горький с Ладыжниковым через Берлин отправились на родину. Поселился А.М. в Финляндии в деревне Кирьявала недалеко от станции Мустамяки на даче у Екатерины Крит, младшей сестры Марии Андреевой. Он писал Екатерине Павловне: «Из газет тебе уже известно, что я переехал границу вполне благополучно, тихо и скромно. Однако какие-то земляки узнали, и некоторое время ходили мимо меня, рассматривая лицо мое с ужасом, как мне казалось».

В январе 1914 года Департамент полиции распорядился установить «неотступное наблюдение» за А.М. Пришлось ему дать подписку о невыезде. Окружная прокуратура потребовала возобновить дело, начатое еще в 1908 году: тогда Горького обвиняли по статье 73-й Уголовного уложения в богохульстве, допущенном в повести «Мать». Обвинение по этой статье не входило в перечень дел, подлежащих амнистии. Горького вызывали к следователю на допрос, но вскоре дело прекратили. «Да, судить меня, вероятно, не будут, прокурор прекратит дело. Шум – невыгоден, его без меня достаточно», – написал А.М. Екатерине Павловне.

Тогда же А.М. обратился в Нижегородскую ремесленную управу, где он все еще числился «цеховым Алексеем Максимовичем», с просьбой выдать ему бессрочный паспорт. Через несколько дней он его получил, но с ограниченным сроком – всего на пять лет.

В начале января Леонид Андреев пригласил А.М. пожить в его доме – сам он до мая собирался за границу. Об этом удивительном доме в воспоминаниях об Андрееве рассказывает Корней Чуковский: «Его дом в деревне Ваммельсуу высился над всеми домами: каждое бревно – стопудовое, фундамент – циклопические гранитные глыбы… камин у него в кабинете был величиной с ворота, а самый кабинет – точно площадь… Камин этот поглощал неимоверное количество дров, и все же в кабинете стоял такой лютый холод, что туда было страшно войти». А.М. очень удобно устроился в Мустамяках, место знакомое, собственный рабочий кабинет, с таможни начинают поступать его личные вещи и главное – книги, необходимые для работы.

В начале февраля Горький поехал в Москву, посетил художественные выставки, театры. Его возвращение все противники царского режима приняли восторженно. Письма с поздравлениями от студентов, рабочих, литераторов – приходили во множестве: «Одна Москва поздравила свыше 70-ти раз…» Посетителей, пожалуй, даже больше, чем на Капри: тут и начинающие писатели – просят посмотреть и пристроить рукопись, друзья, просто посетители с просьбой помочь деньгами. Для того чтобы быть в гуще событий, А.Н. перебирается в Петербург и снимает большую квартиру на Кронверкском проспекте, 23.

Екатерина Павловна с Максимом обосновались в Москве, на Чистых прудах – в Машковом переулке, дом Грибоедова 1а, квартира 16. Отечество встретило их не гостеприимно – на таможне жандармы произвели самый тщательный обыск багажа, перерыли все вещи, изъяли некоторые книги. Максим уехал из России еще ребенком, а вернулся – юношей. О родине он знал по рассказам родителей. Его первые впечатления – обилие всевозможной форменной одежды, мундиров, что особенно бросалось в глаза по сравнению со штатской «пиджачной» толпой довоенной Франции. Про форменные шинели учеников Максим позднее говорил, что они как бы предопределяют весь дальнейший чиновничий путь человека. Его поражали бескультурье и грубость, резкий контраст нищеты и богатства. Первые, поверхностные впечатления заслонили все многообразие русской жизни, и Максим записывает в дневнике: «Как-никак, а нельзя гордиться принадлежностью к русской нации. Я уважаю Россию меньше, чем Италию. Это немного странно, но это я обнаружил сравнением приезда в Вентимилью и Одессу. Вентимилья мне была городом не более знакомым, чем Одесса, но чувствовал себя более дома. Немного боишься русских людей: сердитый, невеселый, несвежий народ».

Но постепенно Максиму открывались и другие стороны русской жизни. Он сдал экзамены и был зачислен в 6-й класс реального училища Н.Г. Баженова – бывшее училище И.И. Фидлера. Как и любого новичка, класс встретил его настороженно, а тут еще – сын знаменитого писателя, приехавший из-за границы. После вольной жизни в Новой русской школе и на Капри Максим почувствовал себя неуютно в казенной обстановке. А.М. писал сыну: «Дорогой мой, получил твое письмо и карточку – спасибо! На карточке ты похож на чиновника – такой солидный и гораздо старше своих лет; сходство с чинушей увеличивает кокарда на фуражке».

Знания, полученные в русской школе и дополнительных занятиях с репетиторами на Капри, во многом отличались от того, чему учили в реальном училище, и, возможно, им не хватало системности. Многое пришлось догонять. Промахи и ошибки вызывали злорадство. Максим замкнулся в себе, постоянно готов был дать отпор и в конце концов потерял всякий интерес к учебе. Максим даже на уроках рисования, которое любил с раннего детства, даже при его несомненных способностях, не поднимался выше тройки. «Снова это учение, черт бы его побрал», – записал он в дневнике.

Друзей в классе, кроме друга детства Льва Малиновского, сына архитектора, у него не было. Максим был чистым юношей, отнюдь не ханжой, но ему были неприятны хвастливые рассказы одноклассников о ранних любовных приключениях. Отец, как мог, поддерживал его: «Вчера получил мамино письмо, в котором она пишет, как трудно тебе ладить с математикой и как вообще нелегко достается школа. Друг мой, – все это я очень хорошо представляю себе, все понимаю, очень мне боязно за тебя, но я знаю, что если ты преодолеешь эти трудности – ты выйдешь из боя богатырем!.. Ты пишешь, что ученики предлагают тебе переводить русские ругательства на французский язык – пошли их к черту, ослов! Как не стыдно им? Черти! Замечательнее всего в этом то, что вот уже более тридцати лет читаю и слушаю я о русской школе все одно и то же: ябеда, драки, лентяйничество и словоблудие. Тоска!» А Екатерине Павловне Горький писал: «Сколько бы не стоил репетитор Максима – это не важно, лишь бы он помог парню одолеть науки, лишь бы мальчик не сидел в одном классе по два года – что будет убийственно для него».

К сожалению, как и раньше, А.М. не имел возможности часто видеться с сыном. Работы было много: замыслил организовать «Новый театр» – театр трагедий, романтической драмы и высокой комедии; готовит к изданию первый сборник пролетарских писателей; редактирует отдел беллетристики в журнале «Просвещение»; работает над антологией литературы Армении, Латвии, Финляндии, разных частей Российской империи…

Наступил 1914-й. 18 (31) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. 19 июля (1 августа) Германия объявила войну России. Горький воспринял это как первый шаг к мировой трагедии.

В первые же дни войны в российском обществе последовал мощный всплеск патриотизма, довольно быстро приобретший националистический, шовинистский характер. Умами овладевала мысль о Германии как о средоточии мирового зла. Интеллигенция говорила о Святой Руси, о Руси – носительнице истинной культуры, о Руси – спасительнице Европы. В массах, писал А.М., война также весьма популярна, «потому что немец – мастер на фабрике, инженер, директор; немец – управляющий имением, полицейский, чиновник, генерал. Немец вообще более ловок и умен, чем русский, а мы Русь, любуясь ловкими и умными людьми, – не любим их».

Вдруг, в одночасье, были забыты все преступления царского режима. На улицы высыпали толпы людей с патриотическими лозунгами. Санкт-Петербург переименован в Петроград – ведь так звучит более по-русски. За победоносную войну высказались видные фигуры из лагеря оппозиции – Георгий Плеханов, Александр Дейч, Вера Засулич, Петр Кропоткин, «социал-патриоты», как назвал их В.И. Ленин. Сам же Ильич ратовал за победу Германии и поражение своей страны, полагая, что это – залог революции в России.

После некоторых колебаний А.М. примкнул к так называемым «пораженцам». Для газеты «День» он написал статью, где резко осудил высказывания о войне известных писателей Леонида Андреева, Александра Куприна, Федора Сологуба и Михаила Арцыбашева: «Все они единодушно говорят, что немец урод, зверь, чудовище. Они осуждают не солдата, не один какой-либо класс, а целую нацию… Пресса разносит эти потоки темных чувств, пыль холодной злобы по всей стране».

А.М. прекрасно понимал антинародный характер войны, его «пораженчество» вовсе не означало сдаться на милость врага – необходимо лишь искать, и искать как можно быстрее, возможность ее прекращения. Ведь каждый день гибнут тысячи людей, разрушается, превращаясь в прах, культурное достояние многих стран.

В отличие от многих сверстников Максим не поддался романтике войны, наоборот, занял непримиримо-пораженческую позицию. Друзей ему это не добавило ни среди учеников, ни среди преподавателей, многие из которых разделяли патриотические настроения. Максим высмеивал лектора, который, даже рассказывая о Лермонтове, умудрялся проявить германофобство: «Наш общий враг (жест), в культурном отношении ниже всякой критики (пауза и жест)». Конечно, взгляды Максима во многом формировались под влиянием отца, который был для него высшим авторитетом, хотя сам А.М. никогда не стремился навязать сыну свои политические взгляды. Он писал Максиму: «Как у тебя дела в школе? Не очень трудно тебе? Вероятно всех твоих товарищей прострелило патриотизмом? Патриотом быть не худо, вовсе не худо, но быть тупым и глупым патриотом – эта беда. И всегда необходимо помнить, что “чужой дурак – нам веселье, а свой – бесчестье”». В письме Екатерине Павловне Горький радуется: «Как мне приятно, что Максима не прострелило московским патриотизмом и он рассуждает здраво, хоть взрослому впору». Обрадованный приездом отца, Максим записал в дневнике: «Приехал папа. Как неожиданно и как вовремя. Как приятно, что он смотрит также как и я на войну и что видит русское самохвальство».

С целью дискредитации А.М. газета «Биржевые ведомости» напечатала фальсифицированные письма Горького Шаляпину с патриотическими высказываниями. Горький якобы сказал, что «не успокоится, пока собственноручно не убьет хоть одного немца». А.М. писал сыну: «Так как говорится “хоть одного” значит предполагается, что у меня есть аппетит убить многих».

В иностранной печати появляется информация о том, что Горький отправляется на войну санитаром. Миланская «Секоле» сообщила, что сын А.М. записался добровольцем во французскую армию, поступил в полк, стоящий в Ницце, и просит послать его на передовую. Оказалось, речь шла о крестнике А.М. – Зиновии Пешкове. В ответ на эти «сообщения» А.М. пишет сыну: «Вот тебе – новость, воин! Я – санитаром, ты – солдатом, теперь следует бабушку назначить в артиллерию, мать – авиаторшей и все будет в порядке!»

Усиливающийся шовинизм и антисемитизм подталкивали А.М. к созданию радикально-демократической партии, партии, которая объединила бы всех прогрессивно мыслящих людей. Поскольку партия должна иметь свой печатный орган, Горький озаботился созданием газеты «Луч», организовал сбор средств на ее издание. Заявленная цель газеты – борьба за конституционную Россию, без пораженчества, без уклона в интернационализм и в социализм.

Вместе с издателем Иваном Сытиным А.М. организовал встречу в Москве с князем Георгием Львовым, который в 1917 году станет первым главой Временного правительства, с недавним председателем Думы Александром Гучковым, с крупным предпринимателем и депутатом Думы Александром Коноваловым, с популярным журналистом Власом Дорошевичем… Речь шла о материальной поддержке. Договориться не удалось, большая часть присутствующих настаивала на организации издательства в Москве, что не устраивало ни Сытина, ни Горького.

А.М. организовал издательство в Петрограде на деньги Сытина, Коновалова, а также председателя правления Сибирского торгового банка Эрнеста Груббе и крупного ростовского предпринимателя Бориса Гордона. Он пригласил именитых авторов: Владимира Короленко, Михаила Грушевского, Ивана Бунина, Валерия Брюсова… В научный отдел – знаменитого физиолога растений Климента Тимирязева.

Все решено, заключен договор с типографией, и вдруг А.М. пишет Короленко: «Луча» не будет. Судя по всему, кто-то дал указание владельцам типографии выставить неприемлемые «разбойничьи» условия. И все же Горький решил не сдаваться и продолжить дело, на которое уже потратил пять месяцев работы и уйму энергии. Коновалов приобрел для издания собственную типографию. Но события в стране начали развиваться в таком направлении и так быстро, что Горький решил выпускать новую газету с совершенно другим направлением. Уже в апреле 1917 года начала выходить «Новая жизнь», ставшая печатным органом Российской социал-демократической рабочей партии интернационалистов.

Огромное количество дел не позволяло А.М. видеться с сыном так часто, как им обоим хотелось бы. Из писем сыну: «Мне очень грустно, что не могу приехать сейчас, как обещал, но – делать нечего, приходится отложить». «Вот видишь, – снова я не исполнил своего обещания, но, право, я не виноват в этом. Выходит как-то так, что мне все чужды, мне никого не нужно, а я нужен всем, и все меня тащат кому куда нужно…» «Дорогой друг мой! Очень много думаю о тебе, очень беспокоюсь за тебя. Страшно хочется, чтоб ты скорее кончил школу и освободился».

А со школой у Максима действительно были сложности, но, по счастью, директор училища Баженов, чутко к нему относившийся, порекомендовал для дополнительных занятий своего бывшего ученика – студента Московского университета П.С. Назарова-Бельского. Екатерина Павловна позвонила в общежитие, где в то время проживал Петр Степанович, и пригласила его зайти. Максим и его будущий учитель познакомились, и начались их занятия. Поначалу ограничились только гуманитарными предметами, но затем взялись и за математику с физикой. Петр Степанович строил обучение на дружбе с учеником и на личном примере, старался увязать теоретические занятия с практикой. Изучая в курсе физики оптику, подробно разобрали устройство и принцип работы фотокамеры, и съемка на всю жизнь стала одним из любимейших занятий Максима. Его снимки позднее печатались во многих советских журналах. Благодаря дополнительным занятиям Максим быстро догнал по всем предметам товарищей по классу, и только Закону Божьему его невозможно было заставить заниматься. Максим постоянно задавал батюшке «дерзкие вопросы» о несоответствии Библии теории Дарвина, а батюшка – священник отец Горбоновский – ставил ему двойки. И даже в тех редких случаях, когда отвечал Максим вполне удовлетворительно, все равно ставил двойку, приговаривая: «За ответ поставил бы тебе тройку, но за неверие ставлю два».

Между тем приближались выпускные экзамены, и двойка в дипломе по Закону Божьему была равносильна «волчьему билету» – лишала права поступать в высшие учебные заведения. Что делать? Директор Баженов пригласил в училище Назарова-Бельского, и вместе с инспектором И.И. Соколовым и священником отцом Горбоновским стали искать выход. Батюшка оказался человеком добросердечным и вовсе не желал «наказать» Максима. Решили, что Максим подготовит главу из истории церкви. Выбрали «Путешествия святых апостолов Петра и Павла». Поскольку на экзамене присутствовали представители Московского учебного округа, разыграли маленький спектакль. Максим вытащил билет и, как было условлено, передал его отцу Горбоновскому. Что там было в билете – неизвестно, но батюшка прочел: «Путешествие святых апостолов Петра и Павла. Ну что же, расскажите нам…» Таким образом самый трудный экзамен оказался позади.

Интересы Максима не ограничивались только учебой и чтением книг, которыми во множестве снабжал его отец. Он был музыкален, его школьная учительница пения говорила: «Хороший слух, но совершенная безучастность к пению заставила меня удалить его из хора». Макс любил неаполитанские песни, оперу – особенно «Кармен», увлекался джазовой музыкой. Привез с собой из-за границы множество пластинок, возмущался, когда при нем называли джаз упадочным, ресторанным искусством.

Еще будучи учеником 5-го класса, Максим писал сатирические рассказы. Он никому не показывал их, даже родителям. Читал их при «закрытых дверях» Назарову-Бельскому и только потому, что тот был его преподавателем русского языка и литературы. Как вспоминал Петр Степанович, рассказы были очень ярки, образны: «По ним я увидел как живых итальянских монахов… их алчность, ханжество, подлое лицемерие и похотливость».

До приезда в Москву Максим почти не знал драматического театра, в столице он «открыл» для себя «Художественный» и высоко ценил его, восхищаясь игрой Василия Качалова, Ивана Берсеньева… А.М., также выделявший МХТ, писал Максиму: «Вообще следует ходить в Художест[венный] театр, предпочитая его другим, ибо все другие не могут дать той полноты впечатления, которую дает Х[удожественный] театр. Свободный? Там есть недурно поставленные пьесы, но – кроме Монахова – нет артистов».

Но любимым искусством Максима стало, пожалуй, кино. Он был поклонником американского фильма с авантюрной фабулой. Русские фильмы он обвинял в излишнем психологизме и отсутствии динамичности. Из его дневника: «Пошел в “Арс”, где присутствовал при просмотре (генеральном) “Иола”. Хорошо поставлено, но, как во всех русских драмах, совершенно нет завязки действия и развязки. Все действие состоит из 6-ти частей, из которых любую можно взять на первое, или второе, или третье и т. д.».

Он высоко ценил Чарли Чаплина еще с его первых короткометражных картин, любил цирк и больше всего – эксцентриков, хорошую акробатику. Максим охотно участвовал в домашних спектаклях, шарадах, концертах. Всегда неожидан, оригинален. Талантливый импровизатор, он сам мастерил костюмы из подручных материалов и забавные гримы. Он выбирал самые неожиданные роли, например Анны Павловой в живых картинах или статуи Суламифь в инсценировке «Песни Песней» Саши Черного.

По воспоминаниям очевидцев, все это было талантливо и самобытно. Иногда спектакли возникали и разыгрывались в один вечер, иной раз тщательно готовились заранее: рисовали декорации, шили костюмы, совместно репетировали. И к каждому спектаклю Максим готовил какой-нибудь сюрприз, которого не ждали даже товарищи по «сцене».

Хороший спортсмен, Максим ловко управлялся с парусной лодкой, великолепно играл в теннис, одно время увлекался французской борьбой, записался в члены Московского общества воздухоплавания. По поводу последнего увлечения сына А.М. писал Екатерине Павловне: «Максим хочет летать? Приятно! Если ему себя не жалко, – хоть бы мух постыдился!»

Но более всего Максим любил велосипедный спорт. Еще в Италии с друзьями по школе совершали длительные велосипедные экскурсии на итальянские озера, поднимались на Симплонский перевал. Приехав в Россию, Максим не забыл свое увлечение – с друзьями он исколесил на велосипедах Финляндию, совершил пробег Москва – Тверь и обратно по проселочным дорогам через город Дмитров.

После этих велопробегов издавались домашние альбомы, где в шутливой форме, с забавными зарисовками описывались путешествия. В этих домашних записях в полной мере проявился природный юмор Максима, «проистекавший, – как вспоминали люди, хорошо знавшие его, – из самого существа его натуры, без всякой подражательности, без предвзятой мысли насмешить, позабавить».

Вот как описывал Максим альпинистов на Симплонском перевале (из альбома путешествий по итальянским озерам):

Наше появление привлекло внимание толпы англичан из отеля, которые за неимением настоящих ледников и опасных вершин (в Швейцарии эти последние стали чрезвычайно редким явлением) строили из снега небольшие горки и затем, одевшись в фуфайки passe-montagne, напялив дымчатые очки и сапоги с гвоздями в палец длиной, перевязавшись веревками и вооружившись кирками, лазили по этим «неприступным» вершинам. При поднятии на какую-нибудь «высочайшую точку» они втыкали английский флаг и дощечку с именем смельчака…
Так на одной из гор, метров три высотой, было написано «Первый поднялся на эту вершину Mister E.F. Jonson с проводником Эрнстом в 1913 году».

А вот Финляндия, водопад Иматра:

Мы подошли к мосту, содрагавшемуся от ударов волн. В начале моста висел плакат «Самоубийц просят на перила не облокачиваться. Опасно». Рядом стоял финн в форме городового, опрашивающий прохожих – не желают ли они кончить жизнь самоубийством. На этот вопрос, предложенный суровым тоном, мы ответили грустно «Только не сегодня…»
В это время в толпе туристов, шествующих впереди нас, произошло замешательство. Там торопливо целовались, обнимались, плакали, платили долги и прыгали через перила в водопад. Несчастный страж показывал перстом на плакат и жаловался на русских людей…
Полное трагизма описание нашей поездки на лодке и купание в водоворотах Малой Иматры было уже готово к печати. Но на предварительном чтении среди коллег-писателей произошли настолько удручающие эпизоды (от ужаса почетный академик И.А. Бунин – человек из Сан-Франциско – немедленно же поседел и упал в глубокий обморок; недавно приехавший с фронта (Петроград) талантливый писатель И. Сургучев (Мельница) заболел острым психическим расстройством; известный в кругу своих знакомых «Силыч» (герой русско-японской войны) стал страдать водобоязнью), что мы жалея наших почтенных читательниц и читателей принуждены были отказаться от напечатания сего замечательного документа.

По воспоминаниям друзей, в близкой ему среде Максим был прекрасным собеседником, рассказчиком: наблюдательность, острота восприятия, свой взгляд на происходящее – вот что в нем привлекало. Но если он попадал в среду чужих ему людей или встречал предвзятое к себе отношение, он замыкался, держался настороженно, молчал.

Максим обладал неплохими литературными способностями. Весной 1918 года он прислал отцу из Сибири рассказ об электрификации одной деревеньки. Рассказ был опубликован в «Новой жизни» под заглавием «Ланпочка» и по ошибке приписан самому А.М. (см. Приложение 1).

Постепенно рос интерес Максима и к политике, он много читал и с 1916 года посещал нелегальный гимназическо-студенческий кружок, руководимый журналистом Кириком Левиным. Левин в то время вышел из большевистской организации и занимал довольно неопределенную позицию. А.М., который встречался с ним в Петербурге, писал Екатерине Павловне: «Он не глуп, Кирик, и, кажется, в достаточной мере осторожен».

Собрания кружка проходили в квартире Александра Коновалова – Левин дополнительно занимался с его сыном. Коновалов – крупный фабрикант, член IV Государственной думы, в 1917 году он станет министром торговли Временного правительства. Горький хорошо его знал: Коновалов вложил деньги в петроградское издательство «Парус».

Считалось, что собираться в таком месте совершенно безопасно, квартира должна была быть вне всяких подозрений. Но полиция не оставила их вниманием, и однажды из шинелей, оставленных в прихожей, пропали ученические билеты некоторых членов кружка, в частности Максима и его друга Льва Малиновского. Поговаривали, что и сам Коновалов был человеком предусмотрительным – считал необходимым, чтобы его сын «овладел тем окружением, против которого ему придется бороться».

Вначале занятия в кружке носили скорее образовательный характер. Читали литературу по социологии и политэкономии, разбирали книги Николая Чернышевского и Николая Добролюбова, изучали историю революционного движения в России, писали рефераты, дискутировали. Хотя к тому времени патриотические восторги несколько поутихли, Максим и здесь выделялся своей непримиримой позицией противника войны.

Позже Кирика Левина сменил Валерьян Переверзев, а на базе этого кружка возникли другие, с более четкой политической ориентацией: дебатировались актуальные политические вопросы, велась пропагандистская работа среди учащейся молодежи под определенным партийным руководством, уже с явно выраженным большевистским влиянием. Да и сам Максим все больше тяготел к большевикам и вскоре после Февральской революции вступил в большевистскую партию. «Однажды, – как вспоминал учитель Максима Назаров-Бельский, – я пришел к нему [Максиму] утром, он сказал мне, что должен явиться в одно место, и пригласил меня. Куда? Что? Ничего не сказал. Проходим Сретенские ворота. Вот Рождественский бульвар – дом 21. Заходим во двор небольшого особняка, налево дверь – вошли. Макс подошел к одному товарищу за столиком в углу, тот дружески поздоровался с Максом и вручил ему маленькую книжечку. Это был партийный билет. Оказалось, мы были в райкоме партии».

Когда дома Максим показал партийный билет, Екатерина Павловна сказала: «Ты хорошо сделал – сам решил вопрос, ты уже почти взрослый». Конечно, здесь не было никакого влияния ее или А.М., скорее пример друга Льва Малиновского (его мать Елена Константиновна – член партии большевиков с 1905 года, отец Павел Петрович – с 1904-го).

А.М. старался не авторитетом отца – знаменитого писателя и общественного деятеля, а собственным примером, ненавязчивыми советами пробудить в сыне самостоятельность, научить самому принимать решения. Он писал Екатерине Павловне:

Суровые дни встретят нашего сына, суровые годы. Я много думаю об этом. И когда встает предо мною вопрос о М[аксиме] – а это бывает чаще, чем ты можешь думать, – я спрашиваю себя: хорошо, – тебе нравится путь, которым ты шел, идешь, ты крепко веришь в свою правду, – хорошо, но – жизнь текуча, непрерывно изменяются люди, а с ними и правда. Смотри, – годится ли твоя для сына? Верования – не пиджак, они одевают душу и могут очень исказить фигуру ее. Вот теперь я вижу много молодых поэтов, студентов и вообще юношества. Мало среди них людей, которые нравились бы мне, мало! И все кажутся ужасно бедными, жалкими, все какие-то гости в жизни сей. Но вдруг это все – только потому, что мне скоро 50? Не очень верю я в себя, в свое умение жить. Я хороший работник, но – учитель? Я думаю, что я очень плохой учитель. И отсюда у меня является некое смущение перед Максимом.
Есть и еще что-то, что ставит меня пред ним в позицию почтительную. Это я говорю не шутя, – у меня действительно есть почтение к нему, чувство, которое я и ко взрослым редко питаю, очень редко. М[аксим] – юноша, заслуживающий уважения, – смешно звучит? Но – верно. Ты, вероятно, не совсем поймешь меня, но поймешь со временем.
Я думаю, что женщина, которая полюбит М[аксима], будет весьма счастлива.
Из всего сказанного выше ты можешь сделать только одно заключение. О многом я стесняюсь говорить с сыном. Откровенность взрослого – почти всегда нездорова, а когда взрослый – я, так это такая путаница – избави бог!

Короткие встречи А.М. с сыном были все так же редки. Он писал сыну: «Мне очень грустно, что не могу приехать сейчас, как обещал, но – делать нечего, приходится отложить… Я не принадлежу себе, вот в чем дело! А пожить с тобой – хочется, и я все-таки вижу, как мы едем по Волге на хорошем пароходе, едем и едим! Много едим, стерлядки и прочих».

Очень много сил и времени отнимала у А.М. организация издательства «Парус» и публицистического журнала «Летопись». Как только вышел первый номер, тут же поползли слухи, что деньги на издание дал банкир Игнатий Манус, ярый сторонник российско-германского альянса, по другой версии – Димитр Ризов, публицист и посол Болгарии в Берлине.

Редактировали журнал Горький и известные социал-демократы – философ Владимир Базаров и экономист Николай Суханов. В авторы пригласили Анатолия Луначарского, увлекавшегося тогда современной математикой философа Павла Юшкевича, историка Роберта Виппера. Захотел печататься в «Летописи» и Ленин, хотя и считал журнал «архиподозрительным» – по составу и редакции, и авторов. Со страниц журнала Горький призывал к скорейшему окончанию войны, Ленин же собирался превратить «войну империалистическую в войну гражданскую».

Кроме известных писателей – Ивана Бунина, Евгения Замятина, Михаила Пришвина, А.М. печатал и молодых – Исаака Бабеля, Вячеслава Шишкова. Валерия Брюсова, Владимира Маяковского и Сергея Есенина. В реакции на Большой Монетной организовалась своего рода литературная студия – собирались маститые и молодые писатели и поэты, устраивали диспуты на литературные и политические темы.

В издательстве «Парус» Горький мечтал наладить выпуск детской литературы, вместе с Корнеем Чуковским и художником Александром Бенуа работал над сборником «Радуга». Предполагали издавать и книги для юношества – серию биографий выдающихся людей: Людвига ван Бетховена, Чарлза Дарвина, Жанны д’Арк, Христофора Колумба, Сократа, Томаса Эдисона и многих других. А.М. списывался с предполагаемыми авторами: Роменом Ролланом, Фритьофом Нансеном, Гербертом Уэллсом… Однако из-за полного хозяйственного развала издание не удалось осуществить, и только в 1930-е годы Горький вернулся к своей идее и основал знаменитую серию «Жизнь замечательных людей».

Февральская революция

Существует довольно устойчивое мнение, что А.М., как и многие русские интеллигенты, восторженно встретил Февральскую революцию. На самом же деле никаких восторгов по поводу февраля А.М. не испытывал, о чем и написал Екатерине Павловне в Москву 1 марта 1917 года:

Происходят события, внешне грандиозные, порою даже трогательные, но – смысл их не так глубок и величественен, как это кажется всем. Я исполнен скептицизма, хотя меня тоже до слез волнуют солдаты, идущие к бывшей Г[осударственной] думе с музыкой. В революционную армию – не верю: думаю, что многие принимают за революционность отсутствие дисциплины и организации. Все войска Петерб[урга] перешли на сторону Думы, это так, части, приходящие из Ораниенб[аума], Павловска и Царского – тоже. Но, разумеется, офицерство пойдет – до известного предела – с Родзянкой и Милюковым, и только фантазеры могу ожидать, что армия встанет рядом с Советом раб[очих] депут[атов].
Полиция, засев на чердаках, садит по публике и по солдатам из пулеметов. Автомобили, набитые солдатами, разъезжают по городу с красными флагами, и, разыскивая переодетых полицейских – арестуют их. В некоторых случаях – убивают, а вообще – свозят в Думу, где уже собрано сотни две полицейских из 35 тысяч.
Много нелепого, больше чем грандиозного. Начались грабежи. Что будет? Не знаю. Но ясно вижу, что кадеты и октябристы делают из революции военный переворот. Сделают ли? Кажется, уже сделали.
Назад мы не воротимся, но вперед уйдем недалеко. М[ожет] б[ыть], на воробьиный шаг, и, конечно, будет пролито много крови, небывало много.

Горький приветствовал свержение монархии, но вместе с тем он был полон тревоги за будущее России. Экономическая отсталость страны, разруха, вызванная трехлетней кровопролитной войной, анархизм крестьян и солдат, которые по сути, в массе своей, те же «переодетые мужики», – все это не вызывало оптимизма. 10 марта А.М. пишет сыну из Петрограда в Москву:

Милый мой друг, сынишко, имей в виду, что русская революция только что началась, она будет продолжаться годы, возможна контрреволюция, неизбежно возникновение реакционных идей и настроений. И, если ты хочешь быть полезен своей стране, если хочешь работать для ее возрождения – не очень увлекайся происходящим.
Мы победили не потому, что мы – сила, а потому, что власть была слаба… То, что происходит здесь, – грозит великими опасностями. Мы совершили политическую революцию, и должны укрепить за собою наши завоевания – вот смысл события и вот задача момента. Я – социал-демократ, но я говорю и буду говорить, что для социалистических реформ – не наступило время. Новая власть получила в свои руки не государство, а развалины государства; она должна до поры до времени, – пользоваться доверием и помощью всех сил страны. Вот в чем дело.
И надо помнить, что Вильгельм Гогенцоллерн может сыграть в деле возрождения реакции ту же роль, которую сыграл Александр I-й Романов. Петербургский буржуа способен встретить Вильгельма такими же аплодисментами, какими встречал Александра!
Только прочно укрепив за собою завоеванное, мы можем уверенно рассчитывать на успех дальнейших завоеваний. Теперь Россия – свободная страна, и немецкое нашествие угрожает ее свободе. Ибо победа Вильгельма – это будет реставрацией Романовых.
Вот каковы мои мысли, милый. С этим я организую газету, которая скоро выйдет.
До свидания, будь здоров!
Мамашке привет! Жаль, что не мог видеть ее.

Горький считал, что революция должна создать условия для духовного развития народа, просвещение и образование народа – ее первейшая и важнейшая задача. В цикле статей «Письма к читателю» он писал:

…Нам не следует забывать, что все мы – люди вчерашнего дня, и что великое дело возрождения страны в кругах людей, воспитанных тяжкими впечатлениями прошлого, в духе недоверия друг к другу, неуважения к ближнему и уродливого эгоизма… Многоглавая гидра невежества, варварства, глупости, пошлости и хамства не убита, она испугана, спряталась, но не потеряла способность пожирать живые души…
Одержана только одна победа – завоевана политическая власть, предстоит одержать множество побед, гораздо более трудных, и, прежде всего, мы обязаны одержать победу над собственными иллюзиями.
Мы опрокинули старую власть, но это удалось нам не потому, что мы – сила, а потому, что власть, гноившая нас, сама насквозь прогнила и развалилась при первом же дружном толчке. Уже одно то, что мы не могли так долго решиться на этот толчок, видя, как разрушается страна, чувствуя, как насилуют нас, уже одно это долготерпение наше свидетельствует о нашей слабости.
Задача момента – по возможности прочно укрепить за собою взятые нами позиции, что достижимо только при разумном единении всех сил, способных к работе политического, экономического и духовного возрождения России.

Для проведения успешной культурной работы необходимо было тесное сотрудничество с Временным правительством. Это не политическая наивность Горького, не переоценка им отдельных личностей, а насущная необходимость. Без поддержки власти, какой бы она ни была, реально сделать что-либо было невозможно. В противном случае оставалось или фиксировать происходящие события в дневнике, или, как советовал Горькому видный журналист и общественный деятель Владимир Поссе, отказаться от всякой политики и, взяв на спину мешок, пойти поискать новых впечатлений. Конечно, можно было пойти и с Лениным, провозгласившим: «Никакой поддержки Временному правительству». Но для Горького перерастание буржуазной революции в социалистическую было неприемлемым. Писатель выступал за объединение, а не размежевание, против передачи всей власти Советам и не уставал повторять, что в экономически слабо развитой стране с преобладающим неграмотным крестьянским населением необходимо сперва вырастить культурные кадры, способные управлять страной.

После февральских событий возникла реальная угроза разграбления музеев и гибели художественных ценностей. 4 марта у себя на квартире на Кронверкском проспекте А.М. провел совещание деятелей искусств – присутствовало более полусотни человек. Он предложил создать комиссию по делам искусств. 5 марта разработали проект этой организации, а 6-го в Совет министров направили обращение об охране памятников старины и художественных ценностей.

Комиссар по делам искусств Николай Николаевич Львов (депутат Думы от кадетской партии) одобрил их предложение, и комиссия получила официальный статус. 12 марта на стенах петербургских домов расклеили отпечатанное в типографии «Обращение к массам»:

Граждане!
Старые хозяева ушли, после них осталось огромное наследство. Теперь оно принадлежит народу. Граждане, берегите это наследство, берегите дворцы, они станут дворцами вашего всенародного искусства, берегите картины, статуи, здания – это воплощение духовной силы вашей и предков ваших. Искусство – это то прекрасное, что талантливые люди умели создать даже под гнетом деспотизма и что свидетельствует о красоте, о стиле человеческой души. Граждане, не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы, – все это ваша история, ваша гордость. Помните, что все это почва, на которой вырастет ваше народное искусство.

На следующий день, 13 марта, комиссия была преобразована в Особое совещание по делам искусства при комиссаре Временного правительства. Председателем был назначен А.М. Пешков (М. Горький). При Исполкоме Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов А.М. создает художественную комиссию. Вместе с Марией Андреевой он занимается созданием народных театров, открытием Дома-музея памяти борцов за свободу (впоследствии – Музей революции), Народного дома в Петрограде, для «Лиги социального воспитания» разрабатывает программу охраны здоровья детей.

По его же инициативе создается «Свободная ассоциация для развития и распространения положительных наук». По словам А.М., цели ассоциации – с одной стороны, организация в России научно-исследовательских институтов, с другой – широкая и непрерывная популяризация научных и технических знаний в рабочей среде.

С 6 апреля начинает выходить издаваемая А.М. газета «Новая жизнь». Он замышлял ее как трибуну для всех здоровых сил общества, невзирая на различные политические взгляды и пристрастия. И задача газеты – не только вести дневник революционных событий, а и пропагандировать духовные ценности. Газета была организована на деньги, взятые у банкира Эрнеста Груббе, и писателя тут же обвинили в том, что он продался врагам рабочего класса. На эти обвинения возмущенный Горький ответил: «За время с 1910-го по 1917 год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело Российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчисляется десятками тысяч, а все остальное черпается из карманов буржуазии. “Искра” издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а – жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей – “буржуев”, – которые материально помогали росту с-д партии. Это прекрасно знает В.И. Ленин и другие старые работники партии».

Свою политическую позицию А.М. заявил в газете в двух циклах статей «Революция и культура» и «Несвоевременные мысли». В первом номере газеты (18 апреля) А.М. писал: «Революция низвергла монархию, так! Но, может быть, это значит, что революция только вогнала накожную болезнь внутрь организма. Отнюдь не следует думать, что революция духовно излечила или обогатила Россию… Мы должны дружно взяться за работу всестороннего развития культуры, – революция разрушила преграды на путях к свободному творчеству, и теперь в нашей воле показать самим себе и миру наши дарования, таланты, наш гений. Наше спасение – в труде».

Но как можно говорить о повышении культурного уровня народа, когда идет кровопролитная война? «Убивают на суше, на морях, истребляя ежедневно сотни и сотни самых культурных людей нашей планеты, которые создали драгоценнейшее земли – европейскую культуру», – писал А.М. в эти тревожные дни. Но ни Временное правительство, ни Петросовет ничего не предпринимают для ее окончания. Ежедневные расходы на войну – 50 миллионов рублей – непосильны для слабой экономики России. Не хватает топлива – назревает транспортный кризис. Все яснее становилась неспособность Временного правительства управлять страной.

Восемнадцатого июня в Петрограде на улицы вышло 500 тысяч человек – уже под лозунгом «Вся власть Советам». Считается, что выступление было стихийным, а не вдохновленным Петросоветом, где большинство было у меньшевиков и эсеров, не готовых взять власть в свои руки.

После провала наступления на фронте и новых кровавых жертв грянул Июльский кризис – 3 июля, измученные войной, разрухой и голодом, на улицы Петрограда вышли солдаты, рабочие и балтийские моряки.

Большевики решили возглавить демонстрацию (несмотря на запрет Петросовета) и придать ей «мирный характер». Непонятно, правда, каким образом можно было сделать демонстрацию мирной, если в ней участвовали вооруженные матросы, прибывшие из Кронштадта, и 1-й пулеметный полк. Почему ЦК принял такое решение? Заместитель председателя Кронштадтского совета Федор Раскольников писал: «В случае успеха демонстрации и сочувственной поддержки ее фронтом у партии всегда остается возможность превратить вооруженную демонстрацию в вооруженное восстание».

В «Новой жизни» 14 июля А.М. написал:

На всю жизнь останутся в памяти отвратительные картины безумия, охватившего Петроград 4-го июля.
Вот, ощетинившись винтовками и пулеметами, мчится, точно бешеная свинья, грузовой автомобиль, тесно набитый разношерстными представителями «революционной армии», среди них стоит встрепанный юноша и орет истерически: «Социальная революция, товарищи!»
Какие-то люди, не успевшие потерять разум, безоружные, но спокойные, останавливают гремящее чудовище и разоружают его, выдергивая щетину винтовок. Обезоруженные солдаты и матросы смешиваются с толпой, исчезают в ней… И ясно, что этот устрашающий выезд «социальной революции» затеян кем-то наспех, необдуманно и что – глупость имя силы, которая вытолкнула на улицу вооруженных до зубов людей.

Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа отдал приказ разогнать демонстрацию силой оружия. В результате – 16 убитых демонстрантов, 20 казаков и 4 артиллериста, 650 раненых. Петроград объявили на военном положении и вызвали войска с фронта. Для А.М. попытка вооруженного восстания – «ужасная трагедия», приведшая к еще большему расколу общества. Около 10 июля он написал Екатерине Павловне:

По газетам ты знаешь, какие ужасы разыгрались здесь; могу сказать, что непосредственное впечатление от них неизмеримо тяжелее словесного.
Творилось – и творится – нечто отвратительное по глупости, трусости и хамству. Ошибочно думать, что во всем повинны именно «большевики» и немецкие агенты, участие которых несомненно в событиях – нет повинны в этой безумной путанице все: и кадеты, и обыватели, и, вообще, вся масса питерцев. Я не оправдываю «большевиков», – они сами знают, что у них нет оправданий. Их водили за нос как ребят малых. Их спровоцировали, но провокаторами были не одни немцы, а и «культурнейшие» кадеты… Настроение здесь такое, что каждый ищет возможность стащить ближнего своего в комиссариат, в участок или натравить на него озверевшую, сконфуженную и трусливую толпу. Это делается. «Большевиков» истребляют на улицах, точно крыс, но теперь «большевик» – всякий, кто говорит о контрреволюции…

После объявления Петрограда на военном положении были закрыты большевистские газеты «Правда» и «Солдатская правда», разгромлена типография «Труд». Лев Троцкий, Анатолий Луначарский и другие обвиненные в государственной измене большевики арестованы и заключены в «Кресты». Выданы ордера на арест Владимира Ленина, членов ЦК Григория Зиновьева, Льва Каменева…

Временное правительство ввело военную диктатуру. Александр Керенский сменил князя Георгия Львова на посту главы правительства, Верховным главнокомандующим назначен генерал Лавр Корнилов. Военные части, участвовавшие в демонстрации, – расформированы, на фронте введена смертная казнь. А большевики? Большевики ушли в подполье и начали готовить вооруженное восстание.

А.М., несмотря на все свои разногласия с большевиками, подвергся такой же критике, как и они. Его обвиняли ни много ни мало в измене Родине. В газете «Русская воля» известный журналист Владимир Бурцев назвал Горького немецким шпионом и потребовал его ареста. А.М. во множестве получал письма с угрозами, с изображениями плахи, с тщательно намыленными петлями из тонкой веревки. Теперь к А.М. обращались как к «Иуде Предателю», «главному немецкому шпиону». В письме Екатерине Павловне А.М. спрашивал: «Читаешь, как меня лают? Читай, это тебя утешит, меня – очень утешает. По утрам причесывая кудри мои, я говорю в зеркало: – Ах ты злодей? Продаешь Отечество? И народ продаешь, а? И добродушно смеюсь, – ах, ты Сухомлинов? Друг – тошно! А, впрочем, – к этому надо привыкать». (Генерал Владимир Сухомлинов, бывший военный министр, был обвинен в измене, после Февральской революции приговорен к пожизненной каторге, но в мае 1918-го выпущен большевиками по амнистии и затем бежал за границу.)

Газета «Живое слово» также причислила Горького к германской агентуре. Даже газета «Единство» патриота и «оборонца» Георгия Плеханова приняла участие в его травле. Сотрудник газеты меньшевик Лев Дейч писал, что горьковская «Новая жизнь» «вносит только разруху, смуту и анархию…».

Очень характерен для «патриотической» позиции Плеханова факт, о котором сообщила газета «Вечернее время», – под поручительство Владимира Бурцева был освобожден недавний начальник столичного охранного отделения жандармский генерал Александр Герасимов:

Когда об этом узнал Г.В. Плеханов, он позвонил по телефону В.Л. Бурцеву:
– Владимир Львович, правда, что вы взяли на поруки Герасимова?
– Того самого Герасимова, который все время вел слежку за вами и хотел привлечь вас по статье, грозившей смертной казнью?
– Да, того самого.
– В таком случае, я вас целую и поздравляю.

Все труднее было писателю работать с Временным правительством. 1 сентября остановлен выпуск газеты «Новая жизнь» – за резкую агитацию против государственной власти и по «личному желанию» министра-председателя Керенского. Горького в Петрограде не было, еще в начале августа 1917 года он уехал на отдых в Коктебель и вернулся только во второй половине сентября. 2 сентября газета вышла под новым названием – «Свободная жизнь». Сотрудник газеты Николай Суханов рассказывал: «В редакции вопрос стоял так: выпускать “Новую жизнь” как таковую под старым названием или изменить название для той же газеты… Формально ответственного лица, Горького, в Петрограде не было. Действовать в резко революционном порядке можно было только за его счет, т. е. при его ведоме и согласии. Поэтому было решено действовать в более мягких формах: выпускать газету вопреки декрету, но под другим названием». Впрочем, 9 сентября газета вышла уже под прежним названием.

Тем временем в Петрограде обстановка обострялась с каждым днем. По столице поползли неясные, но все более тревожные слухи о готовящемся большевиками восстании. В «Новой жизни» появилась статья Владимира Базарова «Марксистское отношение к восстанию»:

Все настойчивее распространяются слухи о том, что 20 октября предстоит «выступление большевиков» – иными словами: могут быть повторены отвратительные сцены 3–5 июля. Значит – снова грузовые автомобили, тесно набитые людьми с винтовками и револьверами в дрожащих от страха руках, и эти винтовки будут стрелять в стекла магазинов, в людей – куда попало! Будут стрелять только потому, что люди, вооруженные ими, захотят убить свой страх. Вспыхнут и начнут чадить, отравляя злобой, ненавистью, местью, все темные инстинкты толпы, раздраженной разрухой жизни, ложью и грязью политики – люди будут убивать друг друга, не умея уничтожить своей звериной глупости.
На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут «творить историю русской революции».
Одним словом – повторится та кровавая бессмысленная бойня, которую мы уже видели и которая подорвала во всей стране моральное значение революции, пошатнула ее культурный смысл.
Весьма вероятно, что на сей раз события примут еще более кровавый и погромный характер, нанесут еще более тяжкий удар революции.
Кому и для чего нужно все это? Центральный комитет с.-д. большевиков, очевидно, не принимает участия в предполагаемой авантюре, ибо до сего дня он ничем не подтвердил слухов о предстоящем выступлении, хотя и не опровергает их.
Уместно спросить: неужели есть авантюристы, которые, видя упадок революционной энергии сознательной части пролетариата, думают возбудить эту энергию путем обильного кровопускания? Или эти авантюристы желают ускорить удар контрреволюции и ради этой цели стремятся дезорганизовать с трудом организуемые силы?
Центральный комитет большевиков обязан опровергнуть слухи о выступлении 20-го, он должен сделать это, если он является сильным и свободно действующим политическим органом, способным управлять массами, а не безвольной игрушкой настроений одичавшей толпы, не орудием в руках бесстыднейших авантюристов или обезумевших фанатиков.

Горький был абсолютно убежден, что время социалистических реформ еще не пришло – сейчас необходимо укреплять существующую государственную власть с привлечением для этого всех демократических сил страны.

Что это, социальный романтизм? Несбыточная мечта о совместной работе разных политических сил на благо страны? Возможно, но это честная позиция человека, делающего все возможное для предотвращения нового страшного кровопролития и не желающего действовать по принципу «цель – оправдывает средства».

1.Грузинские фамилии в авторском тексте склоняются. В цитатах и документах оставлены согласно оригиналу. – Прим. ред.

2.Здесь и далее орфография и пунктуация в цитатах сохраняются по оригиналу. – Прим. ред.

Бесплатный фрагмент закончился.