Читать книгу: «Жизнь живьём»
Жизнь живьём
Будь наш герой деревом, период, охваченный этой книгой, добавил бы ему шесть годичных колец, на срезе. Однако наш баобаб — везунчик. Более того!
Расплачиваясь шестью годами своего личного времени за 6 добавочных колец любому постороннему дереву (даже тем, чьи породы ему и близко не известны!) он — пусть не сразу, но — таки начинает догадываться, что это вообще-то: его жизнь...
~ ~ ~ королевская рать
"Отшлифуем плац ногами,
Он как новый заблестит,
У солдат в груди широкой
Сердце бравое стучит…"
(на мотив «Розпрягайте, хлопцi, коней… »)
Автобусы катили мимо по-летнему зеленеющей природы по ту сторону оконного стекла. Сиденья зачехлённых кресел были достаточно мягки, но это мало утешало. Лето начнётся без меня, и как целое лето обходиться без Ольги?
Два года срочной службы ужасали меньше. Такая протяжённость превращала их в абстракцию. Невообразимое не может напугать, а тут конкретное лето улетает мимо за окном. Печалька…
За 5 часов автобусы доставили и выгрузили рекрутов на Сборно-Распределительном Пункте (СРП) областного центра. Город Сумы, в честь реки Сумки, где Пётр Первый её и потерял. Наверняка кожаная, а в ней монеты царской казны. Конечно, он матерился, раззява долговязый. Наверное, фортуне взятку вёз перед полтавской битвой…
На СРП я произвёл отчаянную последнюю попытку закосить от армии. На заключительной проверке я заявил окулисту, что в его таблице на стене едва различаю вторую строчку сверху, хотя на самом видел даже третью, частично.
Лгать нехорошо, неправильно и стыдно. Однако страх предстоящего кошмара — два года без Ольги! — шатнул мои моральные устои, и я соврал, Частично.
Врач понимающе кивнул. В итоге меня признали негодным к строевой службе, но очень подходящим для стройбата…
Потом кантовался трое суток на голых досках нар в дальнейших СРП и на жёстких полках прицепных вагонов для призывников… Но, наконец, вот он я: стою в предутренних полупотёмках на перроне жел.-дор. вокзала города Ставрополь, — после обильного дождя уходящей ночи, — в одной туфле на двух ногах.
На моей второй, необутой ноге, присутствовал промокший, до всех глубин своей хлопчатобумажной сути, носок. Данный факт не позволяет идентифицировать меня с Ясоном, или как уж там по-древнегречески звали того разиню, который толком не умел завязывать шнурки своих сандалий.
А потому что других вариантов не осталось. Не из чего выбирать.
Когда в скудном свете потолочных лампочек нам, новобранцам, проорали на выход, я обрыскал не только отсек, в котором спал, но и пару соседних. Поиску мешали матерные вопли сержанта из тамбура в конце опустевшего вагона, где остались только он да я.
Моя правая туфля так и не нашлась. И вот, пока промозглая сырость пропитанного дождём асфальта всачивалась сквозь ткань чёрного носка, — (такого беззащитного на фоне остальной, обутой шеренги) — во мне, с такой же тормознутой подспудностью, всплывало — медленно, но верно — осознание причины дискомфорта. Крепчало зародившееся (даже в отсутствие прямых улик) косвенное подозрение, что пропажа половины моей обуви — дело мстительных рук Валика Назаренко из Кролевца.
. .. .
Среди всех ребят нашего отсека, только он вёз толстую пачку пятикопеечных почтовых открыток-поздравлений с Днём Советской Армии, Авиации и Военно-морского Флота. На всякой станции, через узкую фрамугу над окном, он приставал к случайно проходящим по перрону с щемяще-заунывной просьбой опустить в какой-нибудь почтовый ящик штук 5 заполненных открыток.
Разве найдётся изверг отказать парнишечке, которого везут, нет, не в тюремном, но всё же запертом вагоне?
А когда поезд покидал станцию, и втягивался в лямку стабильных перестуков по рельсо-километрам дальнейшего пути, Валик делал умное лицо и сам себе задавал один и тот же вопрос: «Кому бы ещё написать?» И на это он неизменно находил один и тот же ответ: «А! Знаю!» После чего начинал заполнять следующую пару открыток, что его забрали в армию, и он уже проехал город Ростов.
Свершив литературный подвиг, он зачитывал свои творения (каждую без исключения открытку) двухсуточным уже попутчикам, с которыми судьба свела в отсеке. Среди присутствующих только один был призван из того же райцентра. Но и земляк не сходу мог врубиться, кто из адресатов на открытках есть кто в славном городе Кролевец. Хотя Валик общался с ним не первый день, а уже третий.
Эпистолы отличаись завидным постоянством темы, незыблемым набором употреблённых слов. Все композиции завершала неизбежная, раз и навсегда отлитая строка: «С приветом, Валик».
К исходу второго дня пути, я предложил ему менять порядок слов, из чистого разнообразия, и хоть иногда, скажем, через одну открытку, писать «Валик с приветом».
Аудитория отсека, уже довЕденная до мозгонесварения монотонностью авторского слога, охотно разоржалась…
Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последний и теперь, в одном носке среди всех этих луж, мне было не до смеха. Невинная игра слов вызвала пропажу туфли, которая как пить дать покинула поездной состав ещё до Ставрополя, насильно… отстала безнадёжно… беспарная, чужая травам вдоль незнакомой насыпи… исхлёстанная ночным ливнем… На изящный каламбур, этот рыжий сука ответил грубой практической шуткой. Но коли не пойман, то и не шутил…
. .. .
Нам скомандовали забраться в кузовА ожидавших грузовиков. Колонна покатила по улицам чужого, всё ещё спящего города, затем покинула его вдоль двусторонне пустого шоссе, но вскоре съехала на раздолбанный асфальт дороги влево.
По сторонам тянулся невысокий лес, а спустя ещё три километра вдоль правой обочины побежала длинная стена из белого силикатного кирпича, высотой в полтора метра.
Грузовики свернули в распахнутые ворота из высокой решётки вертикальных труб (сечение 2 дюйма). Красно-жёлтая табличка под стеклом рамки, рядом с внешней дверью КПП, оповещала, что это Военно-строительный Отряд № 11, Войсковая часть № 41769. Тем временем пустынная дорога за воротами потекла дальше — в просвете между зелёным леском и белым забором, что кончался метров за сто от КПП, а она, уже без попутчиков, перевалила за близкий горизонт.
Сержанты отвели нас к бане, на крыльцо которой поднялся лейтенант с молодым выбритым лицом и вопросом: желающие есть отправить свои тряпки восвояси, откуда призваны для прохождения службы?
Вполне ожидаемо, подобных планов никто не строил, блюдя верность народной традиции — уходить в армию в полном «на выброс» из своего старья. Оно и сбросилось теперь в чахлую траву под кирпичной стеной бани…
Только однажды, — в столовой Ростовского сборно-распределительного пункта, мне довелось увидеть призывника в костюме и галстуке. Помимо этого, он резал глаз ещё и своим возрастом — почти на десять лет старше бритоголовой шпаны вокруг. Однако двадцати семи нет, раз и его загребли.
Он не был острижен и ничего не ел, а просто сидел без движения, уставясь взглядом в никуда, а вернее внутрь самого себя.
(… потому что снаружи только мы сглаженно однородны, а внутри — ого! — есть к чему приколоться, там такие эпопеи разворачиваются — покруче Одиссеи с Илиадами…)
Так он и сидел, с расслабленным галстуком на толстой шее, не замечая ни сочувственных, ни злорадных взглядов, сидел, не зная ни куда его везут, ни что там будет…
~ ~ ~
Военно-строительный отряд № 11, а укороченно ВСО-11, располагал необходимым минимумом для содержания множества людей компактно, в одном месте.
За кирпичным забором, отделявшим отряд от асфальта дороги, теснилась группа из пяти бараков, обитых изнутри крашеной фанерой и облицованных снаружи белым кирпичом в кладке «на ребро».
Бараки связывались общей системой труб парового отопления, проложенной по воздуху на высоких (2,2 м) опорах-стойках, каждая из пары друхдюймовых труб. Для теплоизоляции, трубы окутывал слой бурой стекловаты, обмотанной поверху белым стеклополотном, что местами выбивалось из-под завершающего слоя чёрной толи (она же руберойд), скреплённого, выдерживая интервал в три метра, кусками вязальной проволоки мелкого сечения.
Три барака вправо от ворот тянулись параллельно стене между ними и дорогой, каждый в кайме рыхлого асфальта внутренних дорожек.
Во втором эшелоне, позади первого от КПП барака, стояло здание равной с ним длины, но пошире и тоже в один этаж. Там размещались столовая, со своей кухней, и Клуб части.
Следующее — в третьем ряду от забора — здание собрало под общую крышу: баню, кочегарку, швейно-сапожную и слесарную мастерские.
Плац, коряво покрытый бетоном, начинался от ворот КПП и продолжался до столовой. Напротив столовой, по ту сторону десятиметровой ширины плаца, стояла последняя пара бараков (из пяти). Раздвинутые плохо укатанным асфальтом дорожки, они хранили параллельность относительно друг друга и силикатной ограды, охранявшей ВСО-11 от колдобин в долбанном асфальте внешнего мира.
За спиной последней пары из представленный бараков, вблизи дальнего левого угла плаца, стоял кирпичный туалет, он же сортир, обращённый входом к выходу из столовой (у дальнего правого угла плаца).
Оборудование сортира насчитывало десять равноудалённых дыр стандартного размера, вдоль левой стены. Каждое очко демонстрировало достаточно надёжную толщину бетонной стяжки пола, а вдоль всей противоположной стены тянулся цементированный желоб писсуара с уклоном к углу схождения с дальней торцевой стеной откуда, преломившись, достигал её же левого угла со сливным отверстием в подпольную выгребную яму.
Налево от сортира располагалось глубокое жестяное корыто умывальника, метров десяти, приподнятое над землёй метровыми ножками из прутьев арматуры. Ещё на полметра выше провисала вынырнувшая из грунта полдюймовая труба с десятком водопроводных кранов, смонтированных изливаться в корыто.
Прямо за плацем, метров через двадцать, высились три бокса без передних стен, — место отдыха пары грузовых автомобилей. Левее боксостроения тянулись два ряда крепких складов для пищевых продуктов и несъедобной амуниции. За ними, в самом углу прямоугольной территории в/ч 41769, различалось приземистое строение свинарника.
Ух, чуть не забыл! Возле ворот, напротив КПП, кирпичная коробка магазинчика «Военторг», с подвешенной на его угол створкой ворот, которая смыкалась со второй, подвешенной от угла контрольно-пропускного пункта…
Белый забор, с кирпичными же столбиками, длился лишь вдоль асфальта дороги, а остальные стороны периметра охватывала всё та же, с детства привычная «колючка».
Позади боксов и провисающей проволоки забора, плавным уклоном поднималось широкое поле, скрывая следующие за ним ложбину, с заброшенным песчаным карьером, и глубокую балку с деревней Татарка, являвшейся ближайшей целью солдатских «самоволок» — самовольных отлучек из расположения части.
А дорога, по которой нас привезли, через шесть километров приводила в село Дёмино, куда солдаты тоже ходили в самоволку, как и в сам город Ставрополь, разумеется.
Но ничего этого я не знал, выходя из бани свежеобмундированным в форму х/б монохромного хаки, остро пахнущую ацетоном, а каждая из ног в отдельном сапоге чёрной кирзы поверх неумело наверченных портянок.
Не знал я также и того, что х/б (хэбЭ) означает «хлопчатобумажное» и что портянки — две полосы (30 см х 60 см) светлой бязевой, либо байковой (в зависимости от времени года) ткани для обмотки ступней ног — намного практичнее носков.
Летом, сняв носки, замечаешь возле пальцев ступни и на её подъёме неравномерные разводы пыли, которая пробилась сквозь ткань носков. Другое дело портянки — сами грязнеют, но ноги держат чистыми. Только их надо правильно наматывать — плотно, ровно, без складок, иначе сотрёшь ноги до крови.
А зимой портянки без носков греют лучше, чем портянки поверх носков, хотя оба метода не уберегают от обморожения пальцев в сапогах, переохлаждённых до жестяной жёсткости…
Пара солдат из предыдущих призывов ворошила гражданское тряпьё, сброшенное на траву перед баней, подбирая себе прикид-«гражданку» для самоволок…
. .. .
Нас отвели в клуб части с голой, без всякой занавеси, сценой и рядами фанерных сидений поперёк зала с покатым полом из некрашеных досок.
Нашей первой боевой задачей на службе в армии стало освобождение зала от сидений, мытьё широких серых половиц, перетаскивание из близлежащего барака и последующая установка двухъярусных железных коек для личного состава четвёртой роты, поскольку их казарму отвели под «учебку» для нас, новобранцев.
~ ~ ~
По исполнении первого задания нестроевой службы, мы построились перед входом в четвёртую роту для разбивки на три взвода, каждый под командованием отдельного сержанта. Сержанты составили списки своих коммандосов, сверили их с общим списком у старшего лейтенанта, он же старлей, и приступили к муштре новобранцев.
Во всех трёх взводах отрабатывалась одна и та же команда.
— Взвоод! Строица!
— Взвоод! Раазайдись!
— Взвоод! Строийся!
— Взвоод! Раазайдись!
— Взвоод! Стройсь!
— Взвоод! Раазадись!
Мы исполняли команды, глуша голод предвкушением, потому что небольшая группа новобранцев уже была отряжена в столовую — готовить столы для приёма пищи. И наконец: «Строиться на обед!»
— Шагоом… арш!
. .. .
В отличие от Клуба, где к его двери надо подняться на три ступени крыльца, в столовой, после двери без крыльца, ступени шли вниз, тем же количеством, для входа в просторный зал, заполненный столами в двух плотных карЕ, разделённых центральным проходом из конца в конец зала.
По сторонам каждого стола тянулись лавки равной с ним длины, гладко-коричневой окраски, которым доставало прочности, чтоб выдержать вес десятерых, переступивших через лавку и севших на неё, бок о бок, едоков.
Тёмно-серый гладко шлифованный пол бетонной «мозаики» наполнял помещение отражённо-невнятной гулкостью, подобно великанским залам ожидания на крупных железнодорожных станциях.
Вдоль всей левой (от входа) стены длились две дощатые ступени, позволяя взойти к трём окнам, что предоставляли доступ к помещениям вне общего зала. Крепкая полка-подоконник в обивке оцинкованной жестью, выступала из-под них на полметра и, подобно ступеням, не прерывалась на протяжении всей левой стороны зала.
Первым в ряду над подоконником шло небольшое окошко хлеборезки, по большей части запертое ставенкой в жестяной обивке.
Следующее — метровой высоты и протяжённостью в четыре метра, что исключало применение ставен — являло панораму кухни с широкими цилиндрами никелированных котлов, из-под чьих полуотвинченных крышек пёр упругий пар. Сквозь его клубы похаживала пара солдат-поваров. Их облачием служили армейские штаны, шлёпанцы на босу ногу и майки под полурасстёгнутыми белыми курточками в жёлтых пятнах сковородного жира. На голове одного из поваров сидел приплюснутый берет из белой ткани, гнездившийся там (и это смог бы определить даже начинающий орнитолог) не первый месяц.
Завершающее — также облегчённое от ставен, но шириной вдвое короче, всего лишь двухметровое — окно смотрело в посудомойку, где плавали клубы туманнее и гуще, чем в фиордах Норвегии, и лился непрерывный плеск струй горячей воды, бьющей из нескольких кранов сразу в длинное жестяное корыто с грудами эмалированных мисок, кружек и копнами алюминиевых ложек, в процессе их помывки.
Дальняя, противоположная входу стена — глухая, крашенная, как и всё в пределах ВСО, в практичный траурно-болотный цвет — отделяла столовую от Клуба.
В правой стене, высоко над полом, шла сплошная полоса стекла в столярке неоткрываемых фрамуг.
. .. .
Расставленные на столах миски (когда-то белой, но уж давно покоцанной эмали) служат вехами мест посадки на лавках. 20 алюминиевых ложек свалены компактной кучкой по центру стола в лужицу натёкшей с них воды, чтоб каждый едок мог выхватить себе одну.
Вплотную к ложкам возложен увесистый черпак и толпится группа сдвинутых к друг другу эмалированных кружек (тоже 20) не первой молодости, в боевых отметинах от свалок и колотилова в корыте посудомойки.
Рядом — два с половиной поперечно раскроённых «кирпича» серого хлеба, на мятом алюминиевом подносе, которые тоже распадаются на ровно двадцать краюх…
Повара принялись швырять пятилитровые эмалированные кастрюли, они же «бачкИ», на подоконник под окном раздатки, и что-то неразборчиво орать.
Первый армейский обед начался.
От окна раздатки принесли борщ для разливания по мискам тяжёлым черпаком. Данная еда оказалась очень красной и обжигающе горячей. Поскольку на протяжении всего обеда военнослужащий пользовался одной и той же миской, борщ следовало доесть, чтобы получить второе, либо же сразу отказаться и ждать, пока дежурный солдат принесёт «бачок» второго с жидкой перловой кашей, за которой в армейском обиходе устоялось погоняло «кирзуха».
(… внимательно взгляни на голенище солдатского сапога, сработанного из кирзы [от шыз-гарнутого Английского "kersey"], эту искусственную кожу изобрели в ходе Русско-Японской войны, и хотя она не предотвратила поражение Российской Империи в упомянутом конфликте, однако более ста лет верно служила свою, как строевую, так и нестроевую службу.
А теперь, отвлекаясь от этих побочных замечаний, сфокусируйся на мелком узоре верхнего слоя голенища сапог Российской-Красной-Советской-(и, да, опять)Российской армий. Ну, как? Объективность не позволит отрицать безукоризненную точность неофициальной кликухи «кирзуха» у традиционного корма из крупы перловки в вышеперечисленных армиях.
Неудивительно, что рассматриваемая схожесть подсказывала военнослужащим, оказавшимся на пороге их голодной смерти, варить голенища своих сапог, как это случилось на небольшой барже, унесённой штормами в Тихий океан, где она стала игрушкой ветров и течений на 49 суток, пока её не обнаружил авианосец ВМФ США у побережья Калифорнии.
Четвёрке истощённых Советских моряков было предложено политическое убежище в Соединённых Штатах, потому что Холодная война, объявленная Британской наследственной звездой политического небосклона, У. Черчиллем, в его Фултонской оратории, на тот момент не успела ещё смениться Парниковым эффектом и прочими глобальными сдвигами.
Однако сержант Зиганшин вспомнил красоту как закатов, так и восходов в степях родного Татарстана и — отказался. Остальные трое моряков последовали его примеру (хотя и не были Татарами).
Позднее их всех представили к высшим орденам и наградам Советского Союза, после соответствующей проверки — не стали ли они агентами ЦРУ, в процессе восстановления нормального живого веса в пресловуто изобильном Штате Калифорния.
[Только лишь к середине 90-х, Асхат Зиганшин сумел, наконец, излечиться от алкоголической зависимости, привитой ему бесконечным спаиванием на допросах, закамуфлированных под всякого рода торжественно-патриотические мероприятия].
Всё это случилось в 1960 году и послужило толчком к рождению популярной тогда фолк-рок песни:
Зиганшин буги!
Зиганшин рок!
Зиганшин съел
Чужой сапог!
И это самый странный факт во всей этой истории, поскольку в тогдашнем СССР не было ещё ни одного ВИА…)
. .. .
Каша тоже оказалась жидкой и такой же горячей как борщ. Компот, разлитый по кружкам из подмятого жизнью алюминиевого чайника, горячим не был, но всё-таки жидкий. Колодезный гул суматохи на железнодорожном вокзале служил фоном чавканью и прихлёбам.
Временами (правда не ежедневно) мирную симфонию животной кормёжки прорезала громкая брань метнувшего и скулящее звяканье кружки летящей, вприпрыжку и с росплесками, по полу центрального прохода.
Ничего страшного! Просто солдат заметил, что ему досталась кружка с изъяном, — посудина изношена за пределы возможности удерживать в себе налитое, и он выразил своё негодование по поводу текущего обстоятельства, поскольку согласно освящённой временем тюремной традиции, пользование дырявыми приборами — прерогатива и, вместе с тем, метка петуха, чьи дыры используют другие заключённые, даже если он не гомосексуалист, а опущенный без учёта его ориентации на воле.
После еды, орудия персонального насыщения надлежало отнести к окну посудомойки и оставить в кучах или грудах подобного же на полке. По мере накопления, посудомойщики сами сбросят эти навалы в соответствующие секции корыта, под струи обжигающей воды из кранов.
Теперь можно покинуть столовую и вразброд вернуться к бараку «учебки», чтобы не пропустить следующей команды «строица!»
~ ~ ~
Последующий опыт армейский жизни показал, что борща никогда не бывает на завтрак и ужин, те сразу начинаются с «кирзухи». К тому же по утрам на столе — рядом с хлебом — появляется поднос с двадцатью кубиками (2.5 х 2.5 х 1.2 см) жёлтого масла, доставленного из окна хлеборезки, которое намазываешь на хлеб черенком алюминиевой ложки, выхваченной из общей кучи.
Если же масло принесено цельным куском, то его делит самый авторитетный (из оказавшихся за твоим столом) военнослужащий, — черенком своей ложки.
Кусок масла (либо количество его кубиков) может стать ощутимо меньшим, стараниями прохожего мимо стола военнослужащего, который приступил отдавать свой долг Советской родине на год-полтора раньше тебя, и хочет с утра пораньше вознаградить себя за боевые заслуги. Кусковой сахар, принесённый для утреннего чая, тоже не избегал внимания того или иного славного ветерана…
В целом, рацион непритязательный, но достаточный, чтобы выжить. Осенью он достигал умиляюще неприхотливой простоты — капуста с водой на первое, капуста без воды на второе, вода без капусты на третье.
В особо удачный день, в твоей миске «кирзухи» плавал кусочек сала (при части имеется свинарник, вообще-то), но ничего кроме сала. А по Советским праздникам к утреннему чаю прилагалось по булочке каждому, из тех что в школьном буфете шли по 12 коп.…
~ ~ ~
Первое время я не мог есть солдатской пищи. Не то, чтобы брезговал, а наоборот старался как мог, однако при всём старании не мог заправить в себя этот рацион. Он упорно застревал в горле.
Во время одной из кормёжек, солдат из предыдущего призыва, глядя на мои старательные муки, засмеялся и пояснил: «Не боись! Втянешься и начнёшь хАвать всё подряд».
Он оказался прав. Дело в том, что в стройбате не едят, а хАвают.
— Рота хАвать пошла. Догоняй!
— А шо за хАвка сегодня?
Как только я перестал есть и начал хАвать, всё покатило за милую душу. Иногда я мог захАвать даже и добавку.
Но это пришло позже, потому что, если солдат в первые полгода своей службы (которого в означенный период кличут «молодой», или «салага», или «салабОн») осмелится подойти к окну раздатки с миской в руках, то повар, скорее всего, поленится плеснуть в неё черпак хАвки, а просто гаркнет: «Пошёл нАхуй, салабОн!» И не потому, что он генетический мизантроп, а просто и его также вот шугАли, когда он сам ещё был салАгой. Однако, может и не послать, ведь исключения где угодно встретишь.
. .. .
(… за два года срочной службы, Советский солдат восходил по иерархической служебной лестнице.
В свои первые шесть месяцев он был «салАга», он же «молодой», он же салабОн».
На следующие полгода — вслед за призывом новых «молодых» — он становился «черпаком».
Год службы позади, ещё два призыва привезены уже после тебя, и ты — «фазан».
Последние полгода над тобой нет старослужащих, ты полный «дед».
И наконец, министр обороны СССР подписал приказ об увольнении в запас военнослужащих призванных, как и ты, два года назад, начинается демобилизация, ты — «дЕмбель»!
Терминология иерархии не слишком иероглифична.
«Молодой» стало быть младший по службе.
«Черпаку» доверено разливать хАвку за столом — «салагам» ещё рано, более старшим западлО.
«Фазан» ушивает хэбЭ штаны, шоб в облипочку и в обтяжечку, и пижонит, как фраер Лондонский.
«Дед» как противоположность «молодому», а «дембель» симпатично удобопроизносимая аббревиатура от «демобилизуемый».
Чтобы подняться по этой лестнице, надо прожить два года… В возрасте 18 или 20 лет, такое количество времени кажется вечностью.
Кроме того, качество времени в армии непредсказуемо, какие-то дни пролетают чуть начавшись, а бывает наоборот — по ощущениям прошло около недели — но хер ты угадал! — это всё ещё сегодня.
В армии, общее количество времени упомянутого вторым в разы больше упомянутого первым.
Всех тяжелее "дембелЯм": они допёрли до финиша эту глыбищу в два года. И теперь каждый час оборачивается вечностью, исполненной томлением души, неотвязной тревогой, неверием, что такое вообще возможно…
Солдаты на нижних перекладинах лестницы пробуют пришпорить время, используя для этой цели карточные календарики, где все 12 месяцев напечатаны на одной стороне, а на другой — призыв летать самолётами Аэрофлота или хранить деньги в Сберегательной кассе.
Они безжалостно прокалывают каждый прожитый день иглой насквозь, один за другим. Карточный календарик утрачивает свой лоск и глянец, но если поднять его против неба, — видны аккуратные группки мелких дырочек.
Для календарного иглоукалывания необходим дисциплинированный ум и недюжинная сила воли.
Ни у одного «фазана» не видел я подобных календариков. Вечность кого угодно укротит, смирит любую гордыню…)
~ ~ ~
Первый день службы кончился за полночь — нас муштровали укладываться в 45 секунд при отходе ко сну, и подниматься за столько же.
В означенный период, необходимо снять всё обмундирование, аккуратно сложить его на табурет в центральном проходе казармы, освещённом длинными лампами дневного света под потолком, нырнуть на койку в кубрике и укрыться простынёй и одеялом.
Кубрик — это четыре двухъярусные койки, компактно сдвинутые боковинами, плюс в точности такая группа коек по ту сторону тесного прохода, где ты врезаешься в кого-то ещё из муштруемых ныряльщиков.
А как не толкаться? Ширина прохода определена шириной тумбочки, стоящей у стены в конце его, по которому ломятся 8 новобранцев, каждый к своей. …*об твою! …Убля!
. .. .
Вся из себя такая невысокая, тумбочка с верхом 40 х 40 см, а под ним выдвижной ящик, ниже которого — дверца, а за ней — ещё две полочки. Разве мало на восьмерых обитателей кубрика, чьи койки обступили проход шириной в полметра?
Если в проходе есть койка «деда», тогда вся тумбочка — это его суверенный удел, без вопросов. Тогда как гнездящийся в проходе «фазан» мог уделить оставшейся семёрке со-кубриковцев нижнюю из полочек, но опять-таки не всякий.
Стройбат приучает жить налегке, не обременяя себя лишним вещизмом. Ну а лезвия «Нева» и станок безопасной бритвы может приютиться на полке ребят твоего призыва, кому повезло с кубриком, где не оказалось ни старцев, ни пернатых.
Искать сочувствия и помощи офицеров в решении проблем солдатского быта — вредно для здоровья.
Поскольку «фазано-дедовская» схема — есть залог воинской дисциплины, посягнувший на неё офицер пилит сук под собственным седалищем. И если ты ему пожалуешься, он пожалуется на тебя «дедам». Вечером офицер уедет домой после дня на службе, а ночью тебе повредят здоровье…
Шатание устоев опаснее никотина.
. .. .
Но всё это узнается позднее, а пока что сержанты похаживают по центральному проходу казармы «учебки», выискивая портянку, неаккуратно обёрнутую вокруг голенища или ремень, не скрученный спиралью поверх формы, или отсутствие какой-либо части обмундирования — нырнул под одеяло недораздевшись, сука!
Найдя к чему придраться, они командуют общий «подъём!» и муштра начинается заново…
Вряд ли мы улучшили свой результат, скорее всего, сержантам и самим спать захотелось. После очередного «отбой!», длинные флуоресцентные трубки в потолке над центральным проходом погасли, кроме одной над тумбочкой дневального у входа в барак. Её далёкий свет не помеха, можно закрыть глаза и…
— Учебка, пааадйом!!!
Что? За что? Бляаадь! Уже утро! А ночь где?
(… я уже говорил, нет? что время в армии — это сука паскудная…)
~ ~ ~
Нам пару раз устроили «падйоом!», но не особо придираясь, просто "шоб панимали" — тут вам, сука, армия.
Либерализм такой потачки объяснялся предстоящим завтраком, ведь если мы на него запоздаем, повар-«дед» выдаст сержанту своё «J'ai presque dû attendre» из окна раздатки.
(… французские короли имели при своём дворе специально обученного придворного, на должности полового долбодолба.
Работа несложная — долбодолб всего лишь трахал палкой в пол, предупреждая о вхождении короля в тот или иной зал того или иного из королевских дворцов.
Трахал и орал: «Его Величество Король!»
И вот однажды в Лувре, очередной Людовик — под соответствующим порядковым номером — на подходе к двери для вхождения приметил, что этот полодолб — (или таки долботрах? merde! надо всё же заняться Французским…) — не на месте. Может, прикрутило за угол отлучиться, т. к. обнаружил какой-то непорядок в своём придворном обмундировании и — заскочил застегнуть…
Но таки успел каналья, в самый последний момент, буквально из ниоткуда, ввернулся в дверь и — чин-чинарём, по уставу — трах! в пол палкой: «Его Величество Король!»
Фактически Людовику даже не пришлось маршировать на месте и, проходя мимо спецпридворного, он его малость пожурил с королевской, эдак, укоризной:
— J'ai presque dû attendre, — грит, и пошёл себе дальше, прочим придворным мозги делать.
А упрёк его, в переводе с Французского, означает — «Прикинь! Ещё чуток, и мне пришлось бы дожидаться!»…)
Но «дед» в окошке совсем другим субтитром эту монаршью фразу выдаст:
— Ты, мудак хУев! Оборзел, сучара? Тебе соплю сержантскую на погон кинули, так ты и нюх утратил? Ебал я твой погон и тебя с ним вместе! Ещё раз опоздаешь — сам пойдёшь на раздатку! Петух ёбаный!
И сержанту нечем крыть такой изыскано придворный панегирик, потому что, хоть и не «петух», он пока ещё всего лишь «фазан».
(… что могут короли вообще иметь общего с нашим стройбатом?
Ну, ты даёшь! Нерасторжимо непосредственная связь!
Общеупотребительно, пусть и неофициально, военно-строительные отряды Советской армии именовались «королевскими войсками». Кого трахало, тому въехало.
Смекаешь? Идём дальше…)
~ ~ ~
Обмундирование солдата военно-строительного отряда, он же стройбатовец, состояло из пилотки цвета хаки с ввинченной спереди звёздочкой вишнёвого цвета, а у неё малюсенький такой, жёлтенький серп-и-молот на брюшке. Весьма, кстати, важный элемент, именно эта звёздочка помогает не путать зад с пЕредом.
Исходя из своего кроя, пилотка не в состоянии защитить уши солдата. При сильном ветре или под дождём, ты мог лишь вывернуть ей отвороты наизнанку и натянуть на череп, однако подобный вариант придавал военнослужащему вид гопника в колпаке типа «гандон».
