Читать книгу: «Поглощая – Созидай!»
Глава 1: "Пепел и Кровь."
Пробуждение в аду
Мир не возвращался плавно. Он ударил в лицо запахом горелого мяса и раскаленного железа.
Сначала была пустота. Затем в ушах возник низкий, вибрирующий гул, переходящий в ультразвуковой свист, который, казалось, сверлил череп изнутри. Зрение работало рывками: перед глазами плыли серые пятна, картинка двоилась, рассыпаясь на помехи.
Небо над головой было не голубым – оно было грязно-рыжим от дыма, сквозь который лениво оседали хлопья черной сажи.
Человек открыл рот, чтобы вдохнуть, но легкие обожгло жаром. Он попытался закричать, чувствуя, как связки рвутся в беззвучном спазме. Он не слышал собственного голоса. Только этот бесконечный, сводящий с ума звон.
Он попытался пошевелиться, и тогда пришла Боль.
Это не было просто страдание – это был океан агонии, который мгновенно захлестнул его сознание. Левая сторона тела горела так, будто он всё еще лежал в эпицентре взрыва.
Он попытался опереться на левую руку, но рука не отозвалась. Её не было. Грязно-красная культя заканчивалась в двадцати сантиметрах от плеча, обнажая рваные края мышц и обломки кости, забитые пеплом.
Взгляд скользнул ниже. Левой ноги тоже не было – взрыв оторвал её по колено, оставив лишь сочащееся месиво. Левая часть лица пульсировала, и каждый удар сердца отдавался в обнаженной глазнице невыносимой вспышкой.
– Гх-х-х… – из горла вырвался хриплый, булькающий звук.
Он не знал, кто он. Не помнил ни одного имени, ни одной даты. В голове была лишь выжженная пустыня. Единственное, что имело значение – это пульсирующая жажда жизни, которая заставляла его остатки нервов содрогаться.
В десяти метрах от него, среди обломков догорающего здания, шевельнулось что-то серое. Солдат. Его тело было разворочено осколками, он умирал, захлебываясь собственной кровью, но в нем еще теплился огонек.
Человек на земле почувствовал это. Не увидел, а именно почувствовал – как хищник чует запах свежего мяса. Это была странная, противоестественная тяга. Его внутренности скрутило от голода, который не имел отношения к желудку.
Он пополз.
Каждое движение стоило ему литров пота и новых порций боли. Он цеплялся единственной правой рукой за жирную от крови грязь, подтягивая свое изуродованное тело. За ним тянулся широкий кровавый след, мгновенно покрываемый слоем пепла.
Он полз мимо тлеющих трупов, мимо разбитых щитов, мимо самой смерти.
Добравшись до умирающего, он увидел клинок, валявшийся в луже жижи. Пальцы с обломанными ногтями сомкнулись на рукояти.
Солдат поднял на него затуманенный взор. В нем не было мольбы – только бесконечная усталость.
Человек без имени не колебался. Он вонзил сталь в горло солдата.
И тогда это случилось.
Из раны умирающего вырвалось нечто незримое – тусклое, теплое марево. Оно хлынуло в Человека, проникая через поры кожи, через открытые раны. Его тело выгнулось дугой.
Поглощение.
Он почувствовал, как этот чужой "огонь" течет по его жилам. Это не было исцелением в привычном смысле. Кровь в его обрубках начала густеть, сворачиваться с шипением, останавливая смертельное кровотечение.
Плоть на культях начала медленно, с мучительным зудом стягиваться.
Это был первый урок: одна жизнь за остановку смерти. Боль не ушла, но она стала управляемой.
Он тяжело дышал, лежа лицом в грязи. Жизнь солдата закончилась, но она дала ему шанс на следующий шаг.
Рядом, извернутая взрывом, стояла артиллерийская установка. Среди обломков механизмов торчал огромный, раскаленный докрасна стальной винт. Его резьба блестела в сумерках зловещим багрянцем.
Человек знал, что он должен сделать. Без ноги он не уйдет отсюда. Без прижигания ран он сгниет через час.
Он подполз к раскаленному металлу. Запах собственной паленой кожи уже не пугал его.
Он схватил обрубок левой руки и с силой прижал его к раскаленному основанию установки.
– А-А-А-А-А! – беззвучный крик разорвал его сознание. Дым повалил от обожженной плоти, вонь стала невыносимой, но он не отстранился, пока рана не превратилась в черную, запечатанную корку.
Затем – нога. Он взял тяжелый, горячий винт и, рыча от запредельного напряжения, вставил его в месиво костей и связок там, где раньше было колено. Боль была такой, что зрение на мгновение погасло. Он закрепил его, обматывая рваными полосками кожи и сухожилий, превращая инородный металл в продолжение своего скелета.
Теперь он мог встать.
Он поднялся, опираясь на обломок копья. На фоне заходящего, кроваво-красного солнца его фигура выглядела как кошмарное видение.
Ростом 186 сантиметров, но сейчас он кажется ниже из-за тяжелой, перекошенной походки. Его тело – анатомический атлас страданий. Мускулы, сухие и исхудавшие, отчетливо проступают под кожей, которая обтянула кости, как пергамент. Левая рука отсутствует до середины предплечья. Вместо левой ноги – уродливый стальной штырь-винт.
Лицо… левая его часть лишена кожи, обнажая белизну скуловой кости и край челюсти. Один изумрудный глаз смотрит холодно и яростно, второй скрыт в месиве ожогов. Единственная одежда – обрывки штанов, превратившиеся в лохмотья.
Он двинулся прочь. В лес. Подальше от трупов, которые начали раздуваться от жара.
Лес встретил его тишиной и запахом прелой листвы. Но для него тишина была врагом – звон в ушах всё еще мешал ориентироваться.
Впереди, за густым кустарником, послышался хруст ветки. Человек замер, его правая рука инстинктивно сжала клинок.
Из тени вышел мужчина. На нем была помятая форма, кольчуга была расстегнута.
Дезертир. Он выглядел напуганным, но когда увидел это существо – обгоревшее, однорукое, со стальным болтом вместо ноги – он выхватил меч.
– Стой! – крикнул дезертир, его голос дрожал. – Слышишь? Хватит с нас битв! Там, позади… там все сдохли. Уходи, урод! Я не хочу тебя убивать!
Человек не слушал. В его голове не было слов "мир" или "договор". В его голове был только пульсирующий ритм: Поглотить. Зажить. Выжить.
Он бросился вперед. Его походка была ломаной, страшной, он переваливался на правую сторону, но скорость была звериной.
Дезертир вскрикнул и нанес удар. Сталь полоснула Человека по левому бедру, вскрывая свежую плоть. Кровь брызнула на сухие листья.
Человек даже не поморщился. Он нырнул под руку солдата, обхватил его шею единственной мощной рукой и с силой повалил на землю. Они покатились по склону. Дезертир пытался вырваться, но Человек вцепился в него мертвой хваткой.
Одним точным движением он перерезал солдату горло.
Снова это марево. Снова теплый поток жизни.
Человек почувствовал, как энергия концентрируется в его теле. Внутренний инстинкт подсказал ему: ресурсов мало. Он направил всё поглощенное в новую рану на бедре. Он чувствовал, как края пореза стягиваются, как кровь перестает течь, оставляя лишь глубокий, но закрытый рубец.
Остатки энергии ушли на то, чтобы чуть-чуть восстановить сожженную кожу на лице, но это было каплей в море. Боль на лице лишь слегка притупилась.
Он оттолкнул мертвое тело. Теперь он понимал. Каждая смерть делает его чуть менее мертвым. Каждое убийство – это слой новой кожи, волокно новой мышцы.
Сил почти не осталось. Неподалеку под корнями старого дуба виднелась брошенная лисья нора. Она была тесной, вонючей и сырой.
Человек заполз внутрь, сворачиваясь клубком. Его единственный глаз закрылся.
Тишина леса наконец-то поглотила звон в ушах, оставляя его один на один с тьмой.
Он не знал, кто он. Но он знал, что завтра он снова будет убивать. Потому что завтра он хочет жить.
Пробуждение было хуже смерти.
Сон не принес облегчения, он был лишь черным провалом, в котором не существовало времени. Когда сознание вернулось, оно притащило с собой боль – острую, как раскаленная игла. Она пульсировала в виске, где кожа натянулась на голый череп, и грызла культю левой ноги, в которую был вкручен чужеродный металл.
Человек открыл единственный здоровый глаз. Над ним смыкались корни старого дуба, похожие на пальцы мертвеца.
Он попытался пошевелиться, и мир качнулся. Тошнота подкатила к горлу. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом.
Ожог на левой стороне торса саднил, каждое прикосновение грязной одежды к ранам вызывало судорогу.
Встать.
Приказ прозвучал в голове не словами, а импульсом. Инстинктом.
Гниль. Нужно остановить гниль.
Он знал, что ему нужно. Знание всплыло из глубин памяти, которая не помнила имени, но помнила выживание. Мох сфагнум. Он вытягивает гной. И кора ивы. Она убивает жар и боль.
Он выполз из норы, щурясь от яркого света.
Утро в лесу было издевательски прекрасным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую крону вековых сосен и дубов, падали на землю золотыми столбами, в которых танцевала пыль. Листва – от темно-изумрудной до нежно-салатовой – шелестела на ветру, создавая симфонию, от которой у Человека звенело в ушах.
Под ногами пружинила подстилка из хвои и прошлогодних листьев. Где-то вдалеке, мелькая рыжими пятнами меж серых стволов, пронеслась пара косуль, не замечая уродливое существо, ковыляющее по их владениям.
Он шел, тяжело опираясь на палку. Левая нога – стальной винт, обмотанный лоскутами кожи – входила в мягкую землю с глухим, чавкающим звуком, оставляя круглые глубокие следы. Тело перекашивало вправо из-за отсутствия руки. Он был похож на сломанную марионетку, которую дергает за нитки злой кукловод.
Голод скрутил желудок спазмом.
Впереди, на стволе шершавой сосны, что-то рыжее замерло. Белка. Она сидела вниз головой, распушив хвост, и смотрела на странное двуногое существо блестящими бусинками глаз.
Человек замер. Боль в ноге на мгновение ушла на второй план, уступив место хищному вниманию. Он медленно, преодолевая скрип собственных суставов, начал опускаться. Правая рука нащупала в траве увесистый, гладкий камень.
Движение было резким, коротким, экономным.
Камень свистнул в воздухе.
Тюк.
Глухой удар о мягкое тело и дерево. Белка беззвучно сорвалась вниз и шлепнулась в траву. Когда он подошел, она еще дергала лапкой. Хруст шейных позвонков под его пальцами был едва слышен.
Еда. Он сунул теплую тушку в карман рваных штанов.
Через пятьдесят метров удача снова улыбнулась ему. Еще одна белка скакала по веткам орешника. Эта была осторожнее.
Человеку пришлось превратиться в тень. Он крался почти час, каждый шаг причинял муку – винт натирал кость внутри культи, – но он терпел. Когда белка наконец остановилась почесать ухо, второй камень нашел свою цель.
Две белки. Этого мало, чтобы восстановить силы, но достаточно, чтобы не умереть.
Он прислонился к поваленному, замшелому стволу, чтобы перевести дух. Пот заливал здоровый глаз, соленым огнем попадая в ожоги на левой щеке.
И тут он увидел его.
Кролик. Жирный, серый комок меха неспешно жевал клевер в десяти шагах.
Человек перестал дышать. Он медленно потянулся к земле за новым камнем. Пальцы уже коснулись холодной гальки, когда предательский сук под ногой издал сухой треск, подобный выстрелу.
Кролик сорвался с места серой молнией.
Человек взревел – хрипло, страшно – и рванул следом.
Это была жалкая погоня. Кролик летел, легко перемахивая через корни, а Человек ломился сквозь кусты, как раненый медведь.
Ветки хлестали его по открытым ранам, винт цеплялся за траву, легкие горели огнем. Но голод гнал его вперед.
Не уйдешь!
Кролик начал уходить влево, огибая кустарник. Сил бежать больше не было. Раны на бедре и культе руки начали кровоточить от напряжения.
Человек вложил всё отчаяние, всю ярость и остатки сил в последний бросок. Он метнул камень на бегу.
В этот момент кролик, почувствовав неладное, резко затормозил перед кустом.
Камень с влажным хрустом врезался ему в череп. Зверек упал замертво.
Человек попытался затормозить, но инерция тяжелого тела и неуклюжая стальная нога сыграли злую шутку. Нога подвернулась.
Земля ушла из-под ног.
Он сгреб кролика уже в полете.
Впереди был обрыв.
Земля, корни, небо, снова земля – всё смешалось в калейдоскопе падения.
ПЛЮХ!
Удар был мягким, но влажным. Ледяная вода и грязь накрыли его с головой. Он вынырнул, жадно глотая воздух.
Он сидел по пояс в зеленой, пахнущей тиной жиже. Это было начало большого болота, раскинувшегося в низине.
Боль в теле вспыхнула с новой силой, омытая грязной водой, но Человек вдруг оскалился. Жуткая гримаса, похожая на улыбку черепа.
Вокруг него, на кочках, яркими салатовыми шапками рос он.
Мох сфагнум.
Он выбрался на сухой островок у корней огромной гнилой ивы, наполовину ушедшей в трясину. Её кора была непригодна для лекарств. Полдень стоял над лесом.
С помощью кремня, найденного у ручья, и сухой трухи из дупла, он развел костер.
Древесный сок вспыхнул весело и жарко.
Пока белки и кролик, грубо ободранные и нанизанные на прутья, шипели над огнем, роняя капли жира в угли, Человек занимался лечением.
Он брал пучки влажного мха, растирал их между двумя плоскими камнями в зеленую кашицу. Затем, стиснув зубы так, что они скрипели, он вмазывал эту смесь прямо в открытое мясо культи руки, в дыру вокруг винта на ноге, в ожоги на лице. Сфагнум холодил и жег одновременно, впитывая сукровицу.
Он ел жадно, разрывая полусырое мясо зубами, пачкая лицо в жире и саже. Желудок принял пищу с благодарностью. Остатки мяса он распихал по карманам – теперь там было мокро и грязно, но брезгливость осталась в той, прошлой жизни, которую он забыл.
Нужна была кора ивы.
Он затушил костер и двинулся дальше, вдоль кромки болота.
Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона.
Лес стал гуще, тени – длиннее.
Человек остановился. Его слух, обостренный болью, уловил чужеродные звуки.
Голоса.
Он прижался к земле, сливаясь с кустарником. Сквозь листву он увидел тропу, идущую по гребню холма над ним. Двое.
Они шли, спотыкаясь о корни. Грязные, в лохмотьях, с мешками за плечами.
Мародеры. Падальщики войны.
– …говорю тебе, зря мы не сняли сапоги с того офицера, – сиплый голос одного из них донесся до Человека. – Кожа добрая была.
– Заткнись, крыса, – огрызнулся второй, повыше ростом. – Нам бы до темноты с этого поля убраться. Там столько добра… Золотые зубы, кольца. Набьем мешки и двинем на юг.
– А что там?
– Слышал про деревню в долине у той горы? Говорят, там защиты никакой. Наш босс будет рад узнать, где можно поживиться зимой. Разнюхаем, доложим…
Мародеры. С поля битвы. С моей могилы.
Ярость, холодная и чистая, затопила сознание Человека. Эти твари ползали по трупам его… братьев? Он не помнил их, но чувствовал связь с теми, кто остался гнить в пепле.
В его руке сам собой оказался камень.
Мародер, что шел первым, даже не успел понять, что его убило.
Камень, пущенный рукой чудовищной силы, с глухим, влажным стуком врезался ему в висок. Голова дернулась, брызнул фонтан темной крови, и тело, потеряв координацию, кулем повалилось вправо, вниз по крутому травянистому склону.
Второй застыл, ошарашенно глядя на то место, где только что был его напарник.
– Чего?..
Этого мгновения хватило.
Из кустов, с ревом раненого зверя, вылетел Человек. Он врезался в мародера здоровым правым плечом, вкладывая в удар вес своего тяжелого, костяного тела.
Удар сбил дыхание. Они сцепились и покатились вниз по склону. Мир завертелся: небо, трава, земля, лицо врага, искаженное страхом. Мягкая высокая трава внизу смягчила падение. Они выкатились на широкую прогалину, залитую закатным солнцем. В центре стояло одинокое раскидистое дерево.
Мародер оказался проворнее. Он вскочил на ноги, выхватывая изогнутую, зазубренную саблю.
Человек поднимался медленнее. Винт в ноге завяз в дерне, каждое движение отдавалось вспышкой боли. Но он встал. В его правой руке тускло блеснул трофейный короткий клинок.
Два метра смерти между ними.
Позади Человека, в траве, неподвижно лежало тело первого бандита.
Ветер качнул траву.
– Сдохни, урод! – взвизгнул мародер и бросился в атаку.
Человек не стал уходить. Он отставил ногу с винтом назад, вгоняя острие в землю как якорь, и принял защитную стойку.
ДЗЫНЬ!
Сабля врезалась в короткий клинок. Удар был страшной силы. Нога-винт пропахала в земле борозду, удерживая хозяина от падения. На клинке Человека змеей побежала трещина.
И тут случилось непредвиденное.
Чья-то рука вцепилась в винт его ноги сзади.
Первый мародер. Он был жив. Его лицо было залито кровью, глаза бессмысленно блуждали, но рука сжала металл мертвой хваткой и дернула.
Равновесие было потеряно. Человек рухнул на правое колено.
Защита рухнула. Второй мародер, торжествующе осклабившись, замахнулся для добивающего удара.
Человек упал на спину, перекатываясь в последний момент.
Сабля со свистом рассекла воздух там, где секунду назад была его шея, и вонзилась в землю. Мародер по инерции подался вперед, оказавшись прямо над лежащим Человеком.
Это была ошибка.
Короткий клинок Человека взлетел снизу вверх. Удар был нацелен в пах.
Лезвие вошло глубоко, встретило кость таза и с хрустом обломилось.
– А-А-А-ГХ! – вой мародера был похож на визг свиньи.
Он отпрыгнул, выронив саблю, и рухнул на бок, скрючившись в позе эмбриона. Его руки зажимали рану, сквозь пальцы хлестала кровь.
Человек, тяжело дыша, перевел взгляд назад. Первый мародер, тот, с пробитой головой, всё еще держался за его ногу. Он смотрел на Человека с животным ужасом, пытаясь что-то сказать, но выходили лишь кровавые пузыри.
Человек дотянулся до оброненной сабли.
Тяжелая, плохо сбалансированная железка.
Он замахнулся.
Удар прошел горизонтально, на уровне глаз.
Звук был мокрым и чавкающим. Верхняя часть черепа мародера, срезанная словно крышка горшка, медленно сползла в траву, обнажая пульсирующий, серо-розовый мозг.
Нижняя часть лица обмякла. Хватка на ноге разжалась.
Человек положил ладонь на открытую рану врага.
Поглотить.
Жизнь хлынула в него потоком. Он закрыл глаза. Энергия была грязной, со вкусом страха, но она была сильной. Он направил её в ногу – туда, где винт раздирал живую плоть. Он почувствовал, как мышцы уплотняются вокруг металла, создавая естественную "гильзу", чтобы протез сидел крепче и не причинял такой боли.
Он встал. Шатаясь, подошел ко второму.
Тот лежал на спине, пытаясь отползти, отталкиваясь пятками. Из его паха торчал обломок клинка.
Человек сел на него сверху. Тень от его фигуры упала на лицо бандита, скрывая солнце. Изуродованное лицо Человека – наполовину череп, наполовину плоть – приблизилось вплотную.
Сабля легла на горло.
– Ты… не понимаешь… – захлебываясь слезами и соплями, прохрипел мародер. – Я из банды… банды Черного П…
Лезвие дернулось.
Горло раскрылось в широкой улыбке. Кровь забурлила, заглушая слова.
Человек прижал ладонь к шее умирающего.
Еще одна порция жизни. Эту он пустил на лицо – кожа на ожогах стала чуть толще, перестав быть такой чувствительной к ветру.
Он сидел на земле, глядя на закат. Тела остывали рядом.
Человек поднял голову и посмотрел на дерево, под которым произошла битва. Его ветви склонялись к земле, словно плакучие волосы.
Ива.
Удача. Жестокая, кровавая, но удача.
Он срезал ножом кору. Много коры.
Развел костер прямо там, на прогалине. Пока в мятом котелке, найденном в мешке мародеров, закипал горький отвар, он занялся трофеями.
Одежда на них была дрянная, но лучше, чем его лохмотья. Он стянул с более крупного бандита штаны из грубой шерсти (пришлось прорезать дыру для винта), надел рубаху, которая сразу пропиталась кровью, но грела.
Главной находкой стал плащ. Старый, черный, с глубоким капюшоном, местами порванный, но длинный – до самой земли.
Он закутался в него, скрывая свое изуродованное тело. На пояс повесил ножны с саблей и охотничий нож. За спину закинул тощий вещмешок.
Ночь опустилась на лес. Луна вышла из-за туч, заливая мир серебром.
Человек сидел у огня, прихлебывая вяжущий отвар ивы. Боль отступала. Становилась фоновым шумом.
Он посмотрел вдаль, туда, где лес переходил в скалистые предгорья. На горизонте, подпирая звездами небо, возвышался пик какой-то горы. Верхушка её была скрыта в облаках.
В груди, там, где раньше было сердце, а теперь жил голод, что-то потянуло. Зов. Странный, мистический магнит, который тянул его к этой вершине так же сильно, как тянул к умирающему солдату вчера.
Там были ответы. Или смерть.
Для него теперь это было одно и то же.
Он допил отвар. Завтра он пойдет туда. Путь займет месяцы. Но у него было время. И целый мир, полный жизни, которую можно поглотить.
Глава 2: "Затянувшийся путь."
Время потеряло для него четкие границы.
Оно больше не измерялось часами или днями, только сменой боли и направлением тени от деревьев. Весна медленно перетекала в лето, окрашивая лес в тяжелые, густые оттенки зеленого, но для Человека мир оставался серым.
Он шел на восток. Гора, которую он видел в день своего «второго рождения», то приближалась, то скрывалась за пеленой дождей, но зов в груди не давал ему свернуть.
Он был тенью. Сутулой, хромой тенью в черном, заскорузлом от крови и соли плаще.
Его плечи были постоянно опущены, голова втянута в воротник, будто он всё еще ожидал удара сверху. Апатия сковала его разум надежнее, чем железные обручи. Ему было всё равно, кто он и откуда пришел. Его вел первобытный инстинкт.
Однажды на закате он вышел к опушке, под которой раскинулась долина. Там, внизу, вилась пыльная дорога. Человек замер в зарослях папоротника, прижавшись к земле.
Мимо проезжал караван – три повозки, крытые холстиной. Он слышал бодрый окрик возничего, скрип несмазанных колес и – самый странный звук – звонкий, чистый смех ребенка.
Маленький мальчик высунулся из-за полога повозки, размахивая деревянной саблей.
Человек смотрел на него из своей тьмы, и внутри него что-то шевельнулось. Не жалость, не нежность. Это было чувство глубочайшего отчуждения. Он смотрел на этот смех как на диковинный механизм, который он никогда не сможет починить.
Ребенок был живым. Человек был… чем-то иным.
Он почувствовал, как пальцы правой руки непроизвольно сжались на рукояти сабли.
Агрессия вспыхнула и тут же погасла, оставив после себя лишь горькую пыль апатии. Он не хотел убивать ребенка. Он просто не понимал, как можно быть таким легким.
Он дождался, пока пыль от каравана усядется, и ушел в глубь леса, подальше от тепла человеческих костров.
К середине лета голод стал его постоянным спутником. Обычная еда – лесные ягоды, корни, редкие белки – почти не давали сил.
Его тело, изможденное и покрытое шрамами, требовало чего-то большего.
У небольшого ручья он наткнулся на благородного оленя. Животное было ранено: в боку торчала стрела, рана загноилась.
Олень лежал на мелководье. Человек положил ладонь на его шкуру.
Поглотить.
Теплый поток влился в него, но этого было мало. Жизнь животного – лишь топливо для поддержания дыхания, она не лечила глубоко. Человек вытащил нож, срезал мясо и съел его сырым.
Ему нужны были те, кто стрелял.
Он нашел их лагерь через два часа. Двое мужчин сидели у поваленного ствола.
Человек не нападал в лоб. Он пригнулся еще ниже, превращаясь в бесформенную кучу тряпья среди кустов. Один из браконьеров встал, чтобы справить нужду, отойдя в сторону зарослей орешника.
Человек вырос за его спиной внезапно, словно огромная черная скала. Браконьер не успел даже обернуться на шорох. Человек с натужным хрипом замахнулся саблей и с размаху всадил тяжелое лезвие прямо в макушку мужчины.
Хруст.
Сталь глубоко вошла в череп.
Тело браконьера мгновенно обмякло, он рухнул на колени, удерживаемый лишь застрявшим в голове клинком. Человек, тяжело дыша, уперся стальным винтом-ногой в плечо убитого и с силой рванул саблю на себя. Труп с мокрым хлюпаньем повалился лицом в грязь.
Человек прижал ладонь к затылку убитого.
Вот оно.
В него хлынула жизнь. Густая, тяжелая, пропитанная гнилью. Энергия забурлила в жилах, заставляя мышцы сокращаться.
Старая рана на бедре зачесалась, стягиваясь.
Второй браконьер услышал шум.
– Эй, Ганс, ты чего там?.. – он поднялся, хватаясь за лук.
Человек вышел из кустов. Он не расправлял плечи, он шел сутуло, переваливаясь на своей стальной ноге, которая теперь входила в землю увереннее. Капюшон скрывал лицо, оставляя видимым лишь один изумрудный глаз.
– Что ты такое?.. – браконьер вскинул лук, но стрела ушла в молоко.
Человек сократил дистанцию одним прыжком. Сабля блеснула, и второй поток жизни влился в него.
Закончив с убийством, он принялся за добычу. Он обыскал сумки убитых с методичностью хищника. Внутри нашлось сокровище: несколько крупных кусков вяленого мяса, мешочек с сушеной кониной и еще сырая дичь, которую они не успели приготовить. Он запихивал всё это в свой походный мешок, жадно озираясь. Теперь у него был запас.
Осень пришла с холодными туманами. Путь стал тяжелее. Винт в ноге начал разбалтываться, причиняя при каждом шаге резкую, электрическую боль.
Однажды ночью, укрывшись под скалистым навесом, он решил, что так дальше нельзя.
Он развел небольшой костер. В свете пламени его левая рука-культя выглядела жутко.
Он достал кусок волчьей шкуры и сосновый деготь. Нога-винт сидела в кости неплотно.
Человек взял нож и, закусив кусок кожи, начал вычищать гной вокруг металла. Он не кричал. Только пот градом катился по лицу.
Он смазал винт дегтем, обернул его полоской шкуры и, упершись здоровой ногой в стену, с силой вогнал сталь обратно в кость, проворачивая её, чтобы резьба зацепилась.
Хруст кости отозвался в черепе взрывом. Он потерял сознание.
Очнувшись, он дополз до ручья. Глядя на водную гладь, он замер. Луна подсветила его отражение.
На него смотрел зверь.
Левая сторона лица была иссечена белыми шрамами. Кожа бледная, почти серая. Впалые щеки. Он не узнавал этого существа.
Он коснулся пальцами шрамов.
– Кх… – сорвалось с его губ. Голос был хриплым, забытым.
Он не смог вспомнить ни одного слова, которое могло бы его назвать. Он просто отвернулся от воды и вернулся к костру, снова сгорбившись и кутаясь в плащ.
Той ночью ему снова приснился Сон.
Черная пустота. Рев пламени. Грохот камня.
И голос – далекий, перекрываемый звоном стали:
«…не дай им… уходи!..»
Он проснулся с рывком, хватаясь за саблю.
Сердце колотилось. Но вокруг был лишь холодный лес. Он сел, обхватив колено рукой, и просидел так до самого рассвета. Он был один. Тень, питающаяся чужой болью.
Зима в предгорьях не наступила – она обрушилась. Ледяной ветер, пришедший с вершин Горы, за одну ночь выстудил леса, превратив мягкую грязь в твердый, как камень, монолит. Следом повалил снег.
Тяжелые белые хлопья засыпали тропы, скрывая под собой корни и ямы, превращая каждый шаг Безымянного в лотерею со смертью.
Для него холод стал личным врагом.
Стальной винт в его ноге превратился в ледяной штифт, который выкачивал тепло прямо из костного мозга. Культя постоянно ныла, кожа вокруг металла приобрела нездоровый синюшный оттенок. От постоянной, выматывающей боли его апатия сменилась глухой, затаенной агрессией. Он шел, согнувшись почти вдвое, кутаясь в подбитый мехом плащ, и его единственный глаз лихорадочно блестел из-под капюшона.
Он нашел убежище в глубокой пещере на склоне каменистого холма. Это была узкая расщелина, уходящая вглубь скалы, где даже в самые сильные метели оставалось сухо.
Человек забился в дальний угол, обустроив там лежбище из лапника и шкур. Запасы вяленого мяса, отобранные у браконьеров, медленно таяли. Он экономил каждую крошку, впадая в состояние, близкое к спячке, прерываемое лишь приступами кашля и ледяной дрожи.
В середине зимы, когда снаружи бушевал буран, стирая грань между небом и землей, тишину его логова нарушили чужие звуки.
Хруст снега, тяжелое дыхание и ругательства.
В узкий проход пещеры ввалились четверо.
Это были дезертиры – оборванные, замерзшие, но всё еще вооруженные. На их плечах висели тяжелые походные мешки, плотно набитые армейскими сухарями, крупами и соленой свининой. Они искали спасения от холода, но нашли лишь тьму.
– Гляди, тут кострище… – прохрипел один из них, самый рослый, выставляя вперед копье. – Эй! Есть тут кто? Выходи, если жить хочешь!
Безымянный не ответил. Он сидел в тени, прижавшись к холодной стене. В его голове не было страха. Только холодный расчет и пульсирующая жажда жизни, которая всегда обострялась при виде людей. Он чувствовал их тепло. Оно манило его, как свет мотылька.
Дезертиры начали продвигаться вглубь, зажигая масляный фонарь. Свет выхватил из темноты сутулую фигуру, закутанную в черное.
– Матерь божья… – выдохнул один из них.
– Это что еще за падаль?
– Сдохни, – коротко бросил Безымянный.
Его голос, не использовавшийся неделями, прозвучал как скрежет камня о камень.
Он не встал в полный рост. Он бросился вперед из низкой стойки, почти на четвереньках, используя саблю как косу.
Первый удар пришелся рослому по коленям. Тот вскрикнул, оседая, и в этот момент сталь вошла ему в горло.
В пещере начался ад. В тесноте копья дезертиров были бесполезны. Безымянный двигался как разъяренный зверь, его стальная нога высекала искры из камней, давая ему неожиданную опору. Он не фехтовал – он рвал, кусал и ломал. Второй упал с пробитой грудью, третий попытался бежать, но поскользнулся на крови товарища.
Через десять минут всё было кончено.
Безымянный тяжело опустился на колени посреди окровавленных тел. Он был ранен – плечо саднило от скользящего удара ножом, – но это не имело значения. Он положил руку и культю на груди двоих еще живых, содрогающихся в агонии людей.
Поглотить.
Это был самый мощный прилив за весь год.
Четыре человеческие жизни, полные отчаяния и ярости, хлынули в него одновременно. Безымянный выгнулся назад, его рот раскрылся в беззвучном крике. Он чувствовал, как энергия, словно раскаленный свинец, течет по его сосудам.
Под плащом происходило чудо: рваные раны на лице начали зудеть и стягиваться. Кожа, когда-то бывшая месивом, выравнивалась, оставляя лишь тонкие, благородные линии шрамов. Мышцы на плечах и груди наливались силой, вытесняя истощение. Он всё еще был сутулым, его дух был сломлен, но его сосуд – его тело – теперь был крепким и опасным.
Он принялся за мешки. Там было столько еды, сколько он не видел с момента пробуждения. Мешки с сухарями, вяленое мясо, даже фляга с дешевым, обжигающим нутро шнапсом. Теперь у него были силы переждать остаток зимы.
Весна пришла внезапно. Снег начал оседать, превращаясь в грязные ручьи, бегущие вниз к подножию Горы. Из пещеры вышел человек.
Он выглядел иначе. Высокий, широкоплечий, в черном плаще, который теперь висел на нем как влитой. Его лицо, хоть и отмеченное белыми шрамами, обрело четкие, суровые черты. Единственный здоровый глаз смотрел на мир с апатичным спокойствием хищника, стоящего на вершине пищевой цепи. Но его спина была всё так же согнута, а взгляд устремлен под ноги – он нес в себе груз, который нельзя было залечить поглощением.
