Читать книгу: «Следующий»

СЛЕДУЮЩИЙ

Проработав более двадцати лет в крупном областном центре на высокой руководящей должности, Дмитрий Иванович обратил внимание на то, что в отличии от городка, где он родился и куда вынуждено вернулся после двух десятков лет отсутствия, там наступление ночи совершенно не означало окончания жизнедеятельности. Всегда, особенно в центральной части города, было множество людей, которые по каким-то причинам предпочитали вести ночной образ жизни. Дмитрий Иванович не понимал таких людей, и, не задумываясь о причинах, опасался и сторонился их. Может потому, что был другим, и любил покой? Особенно после работы, когда остаться одному в течение всего рабочего дня при его должности было совершенно невозможно. Он шёл по пустынной улице, вспоминая своё совсем недавнее прошлое, прекрасно понимая при этом, что, если бы не помощь Пашки, одноклассника, а в настоящее время начальника областного следственного комитета, сидеть бы ему сейчас на нарах и кукарекать. «А не помог бы, так вместе кукарекали бы! Какой же я, всё-таки, молодец, что не жадничал и щедро делился с ним!» – ухмыляясь, хвалил себя Дмитрий Иванович. А осознание того, что на протяжении всех этих лет нещадно воровал, пользуясь служебным положением, его совсем не смущало. Отнюдь! «Все, у кого ума хватает, воруют! – оправдывал себя он. – Зато теперь до конца жизни не о чем беспокоиться!». Он смотрел на медленно падающие крупные снежинки и очень чётко и ясно осознавал, что ему в данный конкретный момент времени ничего не нужно. Ничего! Может это и есть счастье?

Решив сократить путь, повернул и пошёл через дворы. Недалеко от родительского дома, ещё издали, обратил внимание на сполохи огня рядом с контейнерами для мусора. Забеспокоился, предполагая, что хулиганы подожгли мусор. Подойдя ближе, увидел довольно странную картину. В нескольких метрах от площадки для сбора мусора горел костёр, у которого в большом добротном кресле сидел крупный седовласая женщина. Бомжи в городе, конечно, были, но Дмитрий очень редко с ними сталкивался, а если и сталкивался, то с отвращением старался как можно быстрее пройти мимо. Но это был не бомж. Женщина совершенно не походила на бомжа. Особенно её лицо. И даже не лицо, а лик, потому что светился он каким- то внутренним светом чистоты и благородства. Дмитрий невольно остановился и обратился к ней:

– Что вы здесь делаете?

– Думаю, – ответила женщина.

Дмитрия поразил не сам ответ, а то, что она держал свои руки прямо в огне, но с ними ничего не происходило. То есть, огонь не обжигал их. Оторвавшись от поразительного зрелища, задал первый вопрос, который пришёл ему на ум:

– О чём?

– О жизни, – ответила женщина, и повернув голову, внимательно посмотрел на него. Дмитрий Иванович физически ощутил, что утонул в этом взгляде мудрости и всезнания. С неимоверным усилием оторвав взгляд, сознался:

– Я тоже стал в последнее время думать о жизни.

– Ну и как? – спросил женщина.

– Пытался найти ответы на извечные вопросы: в чём смысл жизни, и что такое счастье, но так и не смог их найти, – грустно ответил Дмитрий Иванович.

– А хочешь? – спросила она, всё так же пристально глядя в глаза Дмитрия.

– Очень! – коротко ответил он.

– Ну, что ж. Я помогу тебе, – сказал женщина и встала во весь рост. Она повернулся к дому и, указав рукой на вход в подвал, приказала:

– Иди туда! Там ты получишь ответы на свои вопросы!

Ничтоже сумняшеся, Дмитрий Иванович пошёл ко входу в подвал. Какие ответы можно было найти там, где они в юности откровенно безобразничали, скрываясь от глаз взрослых, не раздумывал. Пошёл бессознательно. Почему? Он и сам не знал. Лампочка, находящаяся над дверью в подвал, как обычно отсутствовала и ступенек, ведущих вниз, не было видно вообще. Только две первые были кое- как освещены уличным светом, но это не остановило. С осторожностью ступил на первую ступеньку, но тут же поскользнулся и, наклонившись вперёд, полетел вниз. Ударившись о дверь головой, на мгновенье потерял сознание, но тут же очнулся. Дмитрий Иванович стоял и не верил своим глазам. Открывшаяся картина настолько поразила его своей необычностью, что он от удивления раскрыл рот. Попытался повернуть голову назад, чтобы удостовериться, что дверь в подвал всё также находиться за его спиной, но не смог. Голова не слушалась, но это не испугало. Стал рассматривать всё, что можно было увидеть в пределах ста восьмидесяти градусов. Горизонта впереди, как это бывает обычно, не было. Только по бокам. Довольно далеко впереди от земли в небо поднималась белая мерцающая стена. Она была так высока, что терялась где-то в облаках. В нескольких десятках метров от него начиналась бесконечная волнующаяся толпа людей, обращённая лицом к стене. Перед самой стеной можно было различить большой стол. У стола спиной к стене в кресле сидела крупная седовласый женщина, в которой Дмитрий узнал свою ночную знакомую. Перед столом, напротив женщины стоял стул, на котором сидела другая женщина. Она размахивала руками, что-то отчаянно доказывая. Было понятно, что они спорят. Беседа была очень скоротечна. Не более десяти секунд. При этом Дмитрий не обратил внимания на очевидный оптический обман: до стола было не менее километра, но женщин, сидящих за ним, он видел так отчётливо, будто они находились совсем рядом. То, что произошло дальше, заставило его вздрогнуть. Спорящая женщина, словно выброшенная катапультой, полетела по воздуху, продолжая размахивать руками, и скрылась где-то за спиной Дмитрия. Он хотел проследить за её полётом, но не смог этого сделать. Непонятная сила не давала ему повернуть голову. Рядом с собой заметил двух очень пожилых людей, мужчину и женщину, которые стояли, взявшись за руки, и молча наблюдали за происходящим.

– Что здесь происходит? – спросил растерянный Дмитрий.

– Здесь собрались люди, которые хотят получить ответы на вопросы: «в чём смысл жизни, и что такое счастье», – негромко ответил мужчина.

– Вы тоже?

– Чисто теоретически, – ответил старик. – Нам поздно что-то менять, – пояснил он, предугадывая возможный вопрос.

– А у меня ещё есть время, – почему-то разозлился Дмитрий, отвернулся от стариков, и решительно направился к безбрежной толпе. Подойдя, не стал спрашивать, кто крайний, а врезался в толпу, и бесцеремонно расталкивая людей, начал пробираться вперёд. Мысль о том, что он обязательно должен найти ответы на эти вопросы, наполнила всё его сознание.

Какое воспитание? Какое уважение? К кому и зачем? Совершенно не беспокоило то, что вся эта масса людей, так же, как и он, нуждалась в этих ответах. Сейчас на всём белом свете для него не существовало ничего, кроме этого желания. Он сам стал этим всепоглощающим желанием: бился, толкался, безудержно работал локтями, пробираясь к заветной цели. Время остановилось. Сколько продолжалась эта борьба не было понятно, но вдруг, совершенно неожиданно, он оказался прямо перед заветным столом. Сознание прояснилось от того, что его чуть не задел мужчина, которого неведомая сила подняла со стула и вышвырнула в неведомое куда-то. Еле успел уклониться. Опасаясь, что может опоздать, рывком бросился к стулу, успев первым занять освободившееся место. Осознав, что уже сидит на стуле, поднял взгляд. Встретившись с бесконечной мудростью, оробел, почувствовав себя совершенно обнажённым и незащищённым, но в то же время понимал, что это чувство не касается одежды. Обнажилась его душа, и Дмитрию стало страшно. Хотел каким- то образом закрыть её, но не мог. Попытка встать и просто сбежать, также не удалась. Тело не слушалось. Дмитрий Иванович смирился и вновь поднял взгляд. Далее стало происходить нечто совсем странное. Сидевшая напротив женщина начала таять в воздухе. Пытался проморгаться, протёр глаза, но силуэт становился всё более и более расплывчатым, пока не исчез совсем.

– Не ожидал? – спросил знакомый голос.

– Что? – не понял Дмитрий.

– Что испугаешься своей души, – пояснил голос, звучавший непонятно откуда.

Дмитрий внимательно посмотрел на то место, где раньше сидела женщина и задумался. У него возникло впечатление что он разговаривает не с кем-то, а с самим собой. Со своим вторым «я».

– Я не уверен, что боюсь её, – возразил Дмитрий.

– Ну, да, – согласился голос, – ты боишься не своей души, а того, что её увидят другие. Ты привык к её нечистоте и считаешь это состояние совершенно нормальным.

– Я тебя не понимаю, – разозлился Дмитрий.

– Чтобы что-то понять, тебе надо посмотреть на свою душу со стороны, – пояснил голос.

– Зачем мне это? – начал протестовать Дмитрий. – О себе самом я и так всё знаю.

– Знаешь? – удивился голос, – Знаешь и бегаешь от самого себя?

– Откуда ты знаешь, куда я бегаю, а куда нет? – уже совершенно разозлился Дмитрий.

– А кому ещё знать, как не мне? – спросил голос.

– Да кто ты такая? Что ты вообще обо мне знаешь? – перешёл на крик Дмитрий.

– Я – твоя Cовесть, – горестно ответил голос, – и знаю о тебе всё, что ты хотел бы скрыть, на что не обращал внимания, или старался побыстрее забыть.

– У меня не было никакой необходимости тратить столько усилий для того, чтобы встретиться с тобой, – успокоившись, сказал Дмитрий.

– Тогда зачем ты пришёл сюда? – спросила Cовесть.

– Узнать, что такое счастье, и в чём смысл жизни, – опять начал сердиться Дмитрий Иванович.

– Пока ты не взглянешь на свою душу, ты ничего не поймёшь, – сказала Cовесть.

– Без этого никак? – с надеждой в голосе спросил Дмитрий.

– Никак!

– Хорошо! Я согласен, – опустив голову, обречённо произнёс Дмитрий.

– Ну, что ж. Смотри, – произнёс голос, и тут же на стене появился экран, на котором в бешеном темпе стали мелькать кадры, воспроизводящие всю его жизнь. Внешне кадры мелькали очень быстро, но в памяти они воспроизводились в куда более замедленном темпе. Он видел, как в раннем детстве впервые стёр ластиком в дневнике двойку, исправив её на пятёрку; как свалил на другого вину за разбитое камнем окно; как постоянно обманывал, опасаясь наказания; как шарил в карманах родителей и воровал оставленную там мелочь; как подглядывал в душевой за моющимися девочками; как грубил и хамил взрослым; как обижал слабых; как вместе с друзьями выпивал и курил в подвале дома и многое другое, что со временем забылось и стёрлось из его памяти. Увиденные нелицеприятные моменты жизни, тем не менее, не вызывали у него чувства стыда и досады на себя до тех пор, пока не появились лица двух малышей, которые с укором смотрели на него.

– Кто это? – испуганно спросил Дмитрий.

– Это – не родившиеся дети, убитые по твоему настоянию, – грустно произнесла Cовесть.

– Ты имеешь в виду два аборта, которые сделала Ольга? – догадался Дмитрий.

– Да, – бесстрастно констатировал голос.

– Но, нам же негде было жить, – пытался оправдаться Дмитрий.

– Ложь! Нет ничего хуже, чем искать оправдания тогда, когда надо каяться. Непризнание своей вины есть матерь новых, ещё более серьёзных ошибок, – сказала Совесть, и, не давая времени Дмитрию для новых оправданий, приказала:

– Дальше смотри!

Дмитрий повиновался и снова посмотрел на экран. Картина совершенно изменилась. Теперь он увидел наполненный какими-то припасами, грузовой автомобиль, который медленно следовал по дороге. За ним, кто совсем рядом, а кто поодаль, шла большая толпа людей. В основном шли семьями. С детьми, стариками, домашними животными. Были и одиноко идущие люди. В основном маленькие дети, еле плетущиеся старики и тяжело переваливающиеся с ноги на ногу, как утки, старухи. Они замыкали это шествие. Иногда, сердобольные люди помогали детям и старикам, но это случалось редко. Через какой-то промежуток времени машина останавливалась. Водитель вылезал из кабины, взбирался на кузов и начинал раздавать людям то, что находилось там. Сначала получали помощники, которые располагались в первых рядах и охраняли припасы от остальных. От выданных припасов они забирали большую часть себе, а остальное бросали в толпу, из-за чего порой возникали драки. Больше всех доставалось молодым и сильным. Меньше всех – детям, старикам и старухам. Так устроен был этот мир. Остановка продолжалась недолго. Затем процессия возобновляла путь. Так продолжалось до тех пор, пока водитель, в котором Дмитрий Иванович узнал себя, на ходу не вылез из кабины и не забрался в кузов. Было очевидно, что он не доверял своим помощникам и решил охранять груз сам. Машина без водителя свернула с дороги и поехала в степь. Частные дожди превратили степь в непролазную грязь, и машина забуксовала. Толпа по приказу водителя облепила машину и стала вытаскивать её из грязи, а сам он всё также сидел в кузове и отдавал указания. Затем ему надоело и это, и он передал управление одному из своих помощников, а сам стал отбирать из находящихся в кузове припасов всё лучшее себе и складывать в отдельную кучу. Наступил вечер и люди стали устраиваться на ночлег. Многие ночевали под дождём и в грязи, особенно дети, старики и старухи. В кузове было достаточно палаток для всех, но их почему-то давали только приближённым водителя. До остальных никому не было дела. Все, начиная с водителя, думали только о себе. Как только временный лагерь затих, водитель разбудил своих приспешников и, нагрузив их приготовленным добром, повёл куда-то в степь. Вернулись только под утро, уставшие, но довольные. Особенно водитель. Забравшись в кузов, он улёгся спать. Проснувшись, люди стали вновь выталкивать машину из грязи. После неимоверных усилий её всё-таки удалось вытащить, и она вновь поехала по колдобинам и оврагам, потому что туда её направляли помощники водителя. Сам же он так и не проснулся несмотря на то, что машину подбрасывало на ухабах. Он сладко спал. Проснулся только под вечер, когда народ устраивался на ночлег. Некоторых детей, стариков и старух уже не было, но, что с ними случилось, никого не интересовало. Как только лагерь стих, водитель, нагрузив приготовленное добро на одного из охранников, вновь отправился в ночную степь. Под утро вернулся один. Куда делся охранник, никто не спрашивал. Наступило утро, и Дмитрий Иванович увидел всю картину с высоты птичьего полёта. Степь без конца и края пересекала одна единственная дорога, по которой шла бесконечная вереница машин. Каждую из них сопровождала группа людей. То тут, то там машины по непонятным причинам сворачивали в степь и удалялись от дороги. То тут, то там вдруг появлялись люди, которые перекапывали дорогу, и всё движение останавливалось до тех пор, пока её не отремонтируют. То тут, то там появлялись люди, которые возвращали некоторые машины на дорогу и движение возобновлялось. Множество машин ехали по бездорожью в разные стороны, и за ними послушно брели люди. Иногда машины сталкивались, стараясь обогнать друг друга, и возникали ссоры и даже побоища. Люди в чём-то обвиняли друг друга, в то время как водители сидели в кузовах и отбирали себе всё лучшее. Из среды людей, сопровождавших машины, появлялись иногда те, кто старался обратить внимание остальных на то, что они двигаются по бездорожью и непонятно куда, но их никто не слушал. Не до этого. Каждый был занят самим собой, также, как и водитель. И тут, Дмитрий Иванович увидел свою душу – жирную, лоснящуюся, нестерпимо отвратительно пахнущую и гниющую от всех его неправедных дел, и ужаснулся.

– Что всё это значит? – со страхом и омерзением вскричал он.

– Водители – это ты и подобные тебе люди, – сказала Совесть.

– Но зачем ты мне это показываешь? – недоумённо спросил Дмитрий Иванович.

– Я показываю тебе твои дела.

– Но зачем? – не понял он.

– Чтобы ты сам беспристрастно смог оценить свою жизнь. И, если ты не сумеешь сделать это, то никогда не поймёшь, в чём смысл жизни, и что такое счастье, – закончила Совесть.

Дмитрий Иванович хотел задать ещё какой-то вопрос, но, словно гром среди ясного неба, прозвучал голос:

– Следующий!

Неведомая сила, которую иные называют самооправданием, подняла Дмитрия со стула и выкинула в пространство… Нет смыла, нет и счастья!

Милый

рассказ

Наконец-то распогодилось. Почти неделю бушевала метель, хотя календарная весна наступила больше месяца назад. Забыли, наверное, напомнить зиме, что пора на отдых, разгильдяи. А может и не забыли. Может она, по обычаю, своевольничать стала. Ей-то что до этого календаря? Не она придумала, не ей и исполнять. Ещё раз показала, кто в доме хозяин, да и успокоилась, сменив гнев на милость. Ближе к полудню распогодилось. Выглянуло тёплое солнышко, разогнало хмурые тучи, и забарабанила капель. Снег, с утра ослепительно белый и пушистый, стал сереть, рыхлеть, ноздреватиться, оседать, и после полудня заметно убавился в объёме. Запели ручейки, по-пластунски пробираясь под его толщей. Освобождались из-под плена, прорывались наружу, сливались в более мощные потоки, жонглировали солнечными лучами, шумно-радостно восклицая: «Жить! Жить! Жить!», и неслись, подпрыгивая и дрожа от нетерпения после вынужденной разлуки навстречу покрытой льдом Онеге: «Домой! К маме!». Ошалевшие от долгожданного тепла голуби купались в первых лужах, не обращая внимания на проходивших рядом людей. Не до них! «Весна наступила, а мы немытые! Гур-гур-гур! Непорядок!». Всё вокруг трепетало от радостного возбуждения. Всё, кроме вылезшего из-под деревянного пирса унылого исхудавшего пса. Шерсть местами свалялась, и болезненно слезились глаза. Он медленно поворачивал голову, принюхиваясь к новым запахам, всем своим видом показывая, что он грустит, и до прихода весны ему нет никакого дела. Ну, а что удивительного? Какие могут быть радости у бездомного пса? Хотя, бездомным назвать его можно было весьма условно, поскольку всю свою жизнь он прожил под этим пирсом, который и стал его домом. И родился тут, под ним. Двух братьев и сестрёнку забрали домой работники судоремонтного завода, а он оказался никому не нужен. Даже мамке, которая, покормив его с месяц, ушла однажды и не вернулась. Тут бы ему и конец, но он не умер от голода и холода, и его не загрызли злые бродячие псы. А всё потому, что на горемыку обратили внимание работницы заводской столовой, пожалели и стали подкармливать, а злые бродячие псы на территории завода не водились. Так он и рос, не зная забот и печали, обретя, как говориться, и кров, и стол, там, где появился на свет.

Постояв какое-то время в раздумье, Пират медленно побрёл в сторону столовой, туда, где ему обычно оставляли большую железную миску с едой. Миска была пуста. Вот уже неделю, как столовую закрыли на ремонт, и его жизнь из сытой и беззаботной превратилась в сплошную голодную муку. За три года, что прожил на территории завода, такого не случалось и он растерялся, не зная, что делать. Первые два дня ещё как-то терпел, а потом обрушилась метель, и всё, на что он решался, так это добежать до миски, обнюхать её и, не солоно хлебавши, дрожа от холода, вернуться под пирс. И там, конечно, не Африка, но множество тряпья, которое притащила его подруга Найда, давало хоть какое-то тепло, а различные поперечные балки, доски и столбы, поддерживающие пирс, да наметённый сугроб, защищали от ветра.

Подруга появилась летом. Забрела в поисках съестного на территорию завода, встретилась с Пиратом, наелась до отвала, да и осталась. От добра добра не ищут. А неделю назад появились на свет четыре маленьких щеночка, аккурат в тот день, когда нагрянула метель. Терпеть голод Найда могла куда лучше Пирата, но молоко кончалось, поэтому третьего дня оставила щенков с папашей, и отправилась на поиски пищи. Поход закончился плачевно. Отойдя с десяток метров от пирса, наступила на какую-то острейшую железяку, сокрытую под снегом, сильно поранила лапу, и вынуждена была вернуться обратно зализывать рану. Так они и просидели голодные до окончания непогоды.

Обследовав свою пустую миску, Пират направился к литейному цеху. Так, без всякой надежды. Потому, что не знал, что делать дальше. Не привык добывать себе пищу. Обойдя всю территорию завода, и, не найдя ничего привлекательного, уныло повернул к логову. Встречные рабочие с удивлением смотрели на исхудавшего, понуро бредущего Пирата, но никому и в голову не приходило, что он просто голоден. Думали, заболел. Иногда гладили, подбадривали словами, но на том дело и кончалось. Ласка, конечно, вещь приятная, но сахарная косточка, или даже просто косточка, или вообще хоть что-нибудь, куда приятнее. Пёс преданно смотрел в глаза каждому из обративших на него внимания рабочему, но как объяснить им, что ему нужно, не знал. Усиленное махание хвостом не помогало. Так и не дождавшись понимания, побрёл в сторону пирса. Дорога пролегала мимо небольшого продуктового магазинчика для рабочих. Но там искать что-то было бесполезно. Ни разу за три года его там не кормили. Приблизившись к магазину, Пират отпрянул, испугавшись резкого скрипа открывшейся двери. Из дверного проёма показалась рука и выбросила прямо на образовавшуюся прогалину какие-то белые палочки с красными пятнами. Пёс хотел подойти и обследовать то, что было выброшено, но тут же отпрянул, так рука стала появляться опять и опять, и новые палочки последовали за первыми. Наконец, дверь закрылась, и Пират, чуя манящий запах, подошёл к палочкам. Он не верил своим глазам. Прямо перед ним по всей прогалине были разбросаны куриные лапки. Разум собаки помутился от запаха, и Пират схватил ближайшую, мгновенно перекусил, проглотил, схватил очередную, так же в мгновение ока расправился с ней, и стал безудержно набивать пасть этими безумно вкусными лапками, глотать, не пережёвывая, давиться, отрыгивать, снова и снова возвращаясь к ним. Остановился только тогда, когда устал, когда не было уже сил ни перекусывать, ни глотать. Мало-помалу прояснилось сознание, и он увидел, что остались только две лапки. Постоял какое-то время, раздумывая, что с ними делать, схватил в пасть и побежал к пирсу. Забравшись в логово, положил лапки перед Найдой, отошёл в сторону, и улёгся. Подруга с удивлением посмотрела на Пирата, съела принесённые лапки, с благодарностью подумала: «Милый! Какой он заботливый!», и принялась вылизывать малышей.

Наконец-то

Притча

В одном из уголков безбрежной вселенной собрались представители времени на очередное собрание, посвящённое обсуждению назревших проблем. Инициаторы таких собраний всегда были одни и те же – секунды. Секунды возмущались скоротечностью своего существования, требовали изменения существующего порядка, и, соответственно, искали виновных в сложившемся положении вещей. Не обошлось даже без постоянного в таком случае транспаранта «Верхи не могут! Низы не хотят!», на который, впрочем, мало кто обращал внимания. Привыкли.

Собрались, как обычно, все. Отсутствие кого-либо, даже по причинам рождения и гибели вселенных, смут, природных катаклизмов, эпидемий и войн, не наблюдалось никогда. Все они были настолько неразрывно связаны друг с другом, что просто не могли существовать как-то отдельно. Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, юные года, возмужавшие десятилетия и седовласые века, связанные друг с другом невидимыми нитями, расположились в бесконечном ряду в терпеливом ожидании, чтобы выслушать и обсудить претензии и предложения вечно возмущённых секунд. Хотя, что тут было обсуждать? Все и так знали суть претензий и недовольства некоторых секунд. Заведётся, знаете ли, паршивая овца в стаде, и давай мутить воду. Не зря говорят, что одна паршивая овца может всё стадо испортить! Вот и сейчас, наперёд зная, кто и что будет говорить, отказаться их выслушать или, допустим, цыкнуть на них, мол, «тикайте и не рыпайтесь», не могли, потому как равноправие и демократия. Председателя, как это принято на собраниях у людей, не было, поэтому несколько секунд, которые называли себя почему-то «креативными», а иногда даже и «элитой», ввиду скоротечности своего существования, не стали, что называется «откладывать дела в долгий ящик», и принялись излагать суть своих претензий:

– До каких пор? – возмущённо трещали секунды. – До каких пор будет твориться это неравноправие? Почему ущемлены наши права? Почему мы не можем жить хотя бы столько, сколько живут минуты или часы? Почему те секунды, которые не хотят становиться минутами, обязательно должны ими становиться? Чем мы хуже? Мы требуем свободы! И, наконец, почему от нас скрывают, что существуют не просто часы, а долгие часы?

– Какие – какие? – спросили удивлённые часы.

– Долгие часы ожидания! – ещё более возмутились секунды. – И не смейте отрицать это! Почему мы ничего не знаем об этом? Почему от нас всё время что-то скрывают – Ах, это. – горестно вздохнули часы. – Кто же это скрывал? Никто и не скрывал. Просто не хотели вас огорчать.

– А вы не решайте за нас! Не надо решать за нас! Мы сами хотим узнать, огорчит это нас или нет. Без вашей подсказки. Может мы, в отличии от вас, будем бесконечно рады.

– Вы уверены в этом? – удивились часы.

– Мы не уверены, но всё хотим испытать сами. Мы хотим свободы! Среди нас есть те, которые не хотят становиться минутами, и они должны получить право оставаться такими, какими рождены.

– Мы не против, но как это сделать? – спросили всё те же часы.

– Мы придумали как! – гордо заявили секунды.

Заявления секунд вызвало некоторое замешательство среди собравшихся. Даже мирно дремавшие столетия удивлённо приподняли свои полузакрытые века.

– Но так устроен мир, и, если вы нарушите существующий порядок, то мы можем погибнуть все.

– Не надо нас пугать! Никто не погибнет! Мы всё придумали! – провозгласили секунды. – Всё!

– Что? Что? Что придумали? – посыпались вопросы со всех сторон. Не первый раз они выслушивали претензии и жалобы секунд на их несчастную жизнь, но впервые те заявили о какой-то идее. Интерес был такой неподдельный, что секунды возгордились на всю длину своей скоротечной жизни. Это чувство вызвало у них неописуемый восторг. Они даже замолчали, пытаясь сохранить в себе ощущение собственной значимости. Однако, через несколько поколений, это ощущение стало как-то теряться и стираться в памяти, и секунды, чтобы вообще не забыть о том, чего они хотят, были вынуждены вернуться к изложению своей идеи:

– Мы считаем, что виновниками нашего несчастья являются мгновения. Если бы не они, то вся наша жизнь могла бы сложиться по-другому. – заявили секунды.

Заявление секунд вызвало замешательство среди участников этого замечательного собрания. Обвинения были очень серьёзны, но всех собравшихся смущал тот факт, что о мгновениях только слышали, причём все без исключения, но никто их не видел. А как можно призвать к ответу того, кого ты никогда не видел? И существуют ли они вообще? Может это просто чья-то фантазия? Вопросов было много, но, не найдя никакого рационального ответа, всё собрание обратилось к секундам, обосновано считая, что, если те заявили о проблеме, значит у них должен быть и какой-то конкретный план, как её решить. И они не ошиблись.

– Мы знаем, что люди научились определять мгновения.

– Люди? – удивилось сообщество. – С их бесконечными спорами о том, кто они такие на самом деле и как они появились на свет? Как же можно доверять тем, которые о самих себе не знают толком ничего?

– Они даже думают, что они – цари природы, – захихикали столетия. – Ну, разве это не безумие? Надо ж, выдумать такое!

– А вы не смейтесь! Сначала послушайте, а потом уже смеяться будете! – возмутились секунды.

Собрание пристыженно замолчало. Может они действительно что-то не знают?

– От нас скрывали самое главное, – продолжили секунды. – От нас скрывали то, что мгновения спрессованы в столетия. Как такое возможно в свободном и равноправном мире? Что вы можете сказать в своё оправдание? – обратились секунды к столетиям, которые даже как-то сжались от прозвучавшего обвинения и беспокойно заёрзали.

– Мы ничего об этом не знаем, – попытались оправдаться смущённые столетия.

– Как это не знаете? Как это не знаете, если даже люди об этом знают? – продолжали нападать секунды, воодушевлённые растерянностью столетий.

Столетия бросали друг на друга недоумённые взгляды, но не находили ответа на прозвучавшие обвинения, и это ещё больше раззадорило секунды:

– Вы видите? Видите? – верещали распалившиеся от гнева секунды. – Им даже нечего сказать в своё оправдание! Это возмутительно! Мы не рабы! Мы требуем свободы! – заверещали заводилы, – Свободы! Свободы! Свободы! – стали скандировать они, и этот призыв подхватили их ближайшие соседи, а затем и все остальные. Энтузиазм, азарт, воодушевление стали такими, что этот клич, вслед за соседями, подхватили сначала минуты, затем часы, дни, месяцы, года и даже некоторые десятилетия. Зачем они это делали, они не понимали и сами, но так как им казалось, что этого требуют все, они не посмели выбиваться из общего ряда. Сколько продолжалось бы это скандирование, не известно, если бы вдруг по вселенной не прокатился гул, сотрясший её до основания.

– Вы хотите узнать, что такое мгновение? – услышали они голос Вечности.

– Да! Да! – кричали манифестанты.

– Мгновение – моё второе имя! – ответила Вечность.

Всё собрание от неожиданности оторопело и замерло.

– Вы понимаете все последствия того, что вы требуете? – прервала Вечность воцарившееся молчание.

– Понимаем! Понимаем! Для всеобщего счастья нам нужна свобода! – не унимались крикуны.

– Вы получите её! – грустно согласилась Вечность.

Как только прозвучали эти слова, во вселенной воцарилась полнейшая тишина. Радость от долгожданной свободы была настолько велика, что всё, и время, и пространство, замерли в ожидании. Первой, нарушившей эту тишину, была Луна.

– Наконец-то! – радостно воскликнула она. – Как мне опостылело всю жизнь вертеться вокруг этой Земли! Ни на секунду нельзя было оторваться. Как я страдала! Как я мучилась! Кто бы только знал! А я ведь с рождения мечтала о путешествиях! Я была рождена путешественницей! Моя мечта сбылась! Прощайте! – заключила она и помчалась куда-то в далёкий космос.

Не зря говорят, что дурной пример заразителен. На её крик отозвалась и Земля:

– Столько тысячелетий одно и то же. Одно и то же! Хоть бы на секунду остановиться и отдохнуть! Как же мне всё это надоело! Ну, хоть бы дух перевести! – сказала Земля и остановила своё вращение. Остановка была такой резкой, что все океаны и моря на Земле вышли из своих берегов, и огромной волной прокатились по всей её поверхности, уничтожая всё живое на своём пути. И проснулись вулканы, великие и малые, и стали извергать пламя, разрывая Землю на части. И не жалко Земле было того, что она в течение всего своего существования сама же рождала и лелеяла. И не было ей никакого до этого дела, потому что свобода, это когда каждый думает прежде всего о самом себе, и только о самом себе. И престала быть Земля той Землёй, какой она была до этого по своему предназначению. И провалилась Земля в бесконечную чёрную бездну, которую принято называть небытием. И провалились туда вслед за ней все планеты и звёзды. И воцарился мрак. И остановилось время. И наступила всеобщая свобода. И не задумывалось человечество, почему даже одно стремление к свободе всегда сопровождалась множеством смертей. И получило человечество то, к чему так стремилось! Сбылась мечта! Наконец-то! Да здравствует свобода!