Читать книгу: «Старая боль»

Посвящается Алисе, Дымку, и Лилит

Глава 1
Прошлого здесь будто бы и не существовало

Остров был круглым и таким маленьким, что, даже хромая, Белогорцев мог обойти его всего за двадцать с небольшим минут. Прошлого здесь будто бы и не существовало.

Жизнь на этом крохотном клочке суши, одиноко зеленеющем среди океанской синевы, текла в каком-то своем гипнотическом ритме. И казалось абсолютно нереальным то, что прямо в эту жаркую солнечную секунду где-то там, вдали, суетливо существует занесенная снегом Россия, с ее унылым мокрым серым асфальтом.

Здесь были упругий белый песок, ребристая бирюза океана, шелестящая стена покачивающихся пальм с выглядывающими из-за них шерстяными куполами бунгало и похрустывание плетеных кресел с шезлонгами возле длинной мраморной стойки бара, где в любое время можно было застать скопление загорелых тел: от бледно-медовых до шоколадно-темных.

С одного из этих самых шезлонгов, того, что разместился прямо возле белого мрамора, ему помахала Юля. Она сделала это в своей особой манере: волнистым и изящным перебором пальцев; френч ее ногтей глянцевито блеснул на солнце. И Белогорцев, развязно отсалютовав ей в ответ лишь указательным и средним, не сбавляя скорости, продолжил нахаживать свою норму: десять тысяч шагов.

Он заметил ее сразу, в первый день прилета. Они с сестрой и ее мужем летают сюда каждый год, и его первый день являлся ее третьим. Но об этом Белогорцев узнал только потом, во время их единственной ночной прогулки – Юля поведала ему об этом, глядя на проплывающую полосатую мурену. А до этого она являлась для него просто яркой и красивой девушкой с модельным обликом, словом, такой, каких часто видишь в кино или интернете, и так редко – в реальности, прямо перед собой.

Первым, что бросилось в глаза, когда Белогорцев увидел ее, было то, с каким соблазнительным контрастом стерильно-белый купальник смотрится на фоне глянцевитого темного загара ее молодого и тугого тела, пока она выходила из воды. Тела, привыкшего к спорту и движению, – это чувствовалось сразу.

Но погодя, когда Белогорцев проходил мимо нее на обеде, другая вещь поразила его: голубизна ее большущих, чуть раскосых глаз. Эта голубизна была яркой, насыщенной и такой пронзительной, будто заполняемые ею глаза являлись чистым, ясным небом, на которое смотришь сквозь толщу океанской воды, пронизанной солнечными лучами. И когда Юля, еле склонив голову набок, посмотрела на него, Белогорцеву показалось, что взгляд этих глаз достал до самого его сердца; что-то задел в нем; повернул, как головку ключа…

Это он понял не сразу, а уже потом, лежа в постели и ловя на ходу мысли, что так и норовили вернуться к Юле.

Юля… Какое светлое и летнее имя. Быть может, потому, что оно созвучно с июлем – ярким названием сердцевины лета. Золотистое имя… Как закат или игра вечернего света на водяных волнах.

Представив момент, как она сегодня вечером вновь сядет рядом с ним во время настольных игр, Белогорцев, оставляя за собой на песке недолговечные отпечатки босых ступней, потопал дальше по линии берега. Шел мимо лоснистых загорелых ног, мимо пестрых купальников, мимо блеска темных очков. Ступням приятно было от обволакивающего действия этой песочной белизны; они упруго в ней утопали.

Вопреки собственной фамилии, Белогорцев сам мало походил на русского: волосы его были черными, с чуть заметным коричневатым отливом, кое-где уже невзначай схваченные сединой, а нижнюю половину лица – очень еще молодого – покрывала ровная, чуть-чуть отросшая щетина. Кожа его была смуглой, и из-за этой смуглости в нулевых годах часто возникали у него неприятные стычки с бритоголовыми ребятами в берцах. Глаза, постоянно суженные от вечного напряжения, имели цвет древесной коры и были слишком добрые, доверчивые, так что приходилось прятать их за солнечными очками, чтобы выглядеть более угрожающим.

Дойдя до красной таблички с белыми буквами, Белогорцев посмотрел на скалу: похожая на коричневый обломок чего-то сладкого и вкусного, она возвышалась над водой на несколько человеческих ростов. В узкой арке в самом ее основании страсть как хотелось проплыть, а водная поверхность возле нее всегда пенилась, как дешевое пиво. От берега до скалы было метров сорок, но красная табличка все равно запрещала к ней плыть и уж тем более нырять с нее в воду.

Клода это, впрочем, не останавливало совершенно. Хронически раздетый, в неизменных своих белых плавках, беззастенчиво обаятельный, он как-то незаметно возникал возле Юли, тут же беря на себя не только ее внимание, но и многих других представительниц прекрасного пола. Нрав у него был легкий, всегда чуть насмешливый, будто весь мир для него лишь вечеринка на роскошной яхте. А благодаря ярко выраженному французскому акценту, каждое произнесенное им слово звучало как мастерский флирт и обещание сказки.

Он бесстрашно прыгал с самой вершины этой скалы, вертикально пронзая воду своим рельефным телом под возгласы женского восхищения, в кислотно-желтых ластах плавал с двумя рифовыми акулами чуть ли не в обнимку и мог так рассчитать силу удара по мячу в волейболе, чтобы отбить его у противоположной стороны не оставалось никакой возможности.

Но вместе с тем обладал он каким-то обезоруживающим добродушием и хорошо относился ко всем, включая Белогорцева, что мешало последнему всерьез на него злиться.

Белогорцеву и самому не нравилась собственная злость на этого высокого мускулистого француза, поскольку он понимал, что основывалась она на зависти, а завидовать – значит быть ущербным.

Но сейчас Клода не было; он, вероятно, в эту саму секунду катал на своем катере очередную красотку, коих он одну за одной с завидной легкостью укладывал себе в постель. Вместо него на плоском уступе – достаточно широком, чтобы там могли разлечься трое, – неподвижно стояла цапля.

Белогорцев достал телефон, приблизил изображение, сфотографировал, как делал это каждый раз, когда цапля попадалась ему на глаза. Сам не зная почему, он уже успел полюбить эту птицу, которая, как NPC в компьютерной игре, постоянно появлялась в самых разных уголках острова.

Он машинально проверил в «Телеграме» нужный ему чат, увидел, что никто ничего нового там не писал, и, чувствуя, что уже заканчивается действие обезболивающего, ускоренно похромал к дому.

Там, сидя на плоской крышке блестящего унитаза, Белогорцев сделал укол себе в ногу, и затем, звездочкой распластавшись на двуспальной кровати, которую, по идее, должен был делить с пылкой стройной Анной, стал созерцать потолок. Простыни были крахмальными, белоснежными, с виду стерильными, а потолком служила изнанка соломенной крыши, под которой вентилятор медленно вращал свои деревянные лопасти.

Он понял, что вспотел, что устал, и, расстегнув пуговицы сверху вниз, но так до конца и не раздевшись, остался лежать с раскинутыми руками, а меж краев распахнутой рубашки в потолок глядели кубики его смуглого пресса.

И вот эту хлопковую рубашку цвета венозной крови с забранными до локтей рукавами, всю в извилистых белых узорах, и свободные светлые бермуды до колен, и солнцезащитные очки со стеклами, будто сделанными из голубой ртути, – все это Белогорцев приобрел уже здесь, на острове. Он прилетел сюда прямиком из российской февральской метели, с собой захватив лишь небольшой рюкзачок, из предметов в котором были только зарядное устройство, аптечка, которой он только что пользовался, и ровная, перетянутая банковской лентой пачка зеленоватых банкнот.

Он должен был сейчас разгуливать в обществе стройной темноволосой бикинистки, что сама заговорила с ним в спортзале. Ее сделанные губы напоминали двух распухших розовых гусениц, а рот не закрывался почти никогда; но рот этот был способен на столь многое, что за это «многое» почти все ему прощалось. Хотя сейчас, в этом сонном полуденном одиночестве, ее излишней разговорчивости очень недоставало. Она подошла к нему на тренировке, попросила помочь ей с тренажером, с которым сама прекрасно знала, как обращаться, и небрежно заведя разговор о соотношении БЖУ в белковом коктейле, сама с ним и познакомилась.

Но Анна осталась во Владимире. Ее любовник – высокий мускулистый лысый британец с крепкими скулами и безумными глазами цвета лунного камня – надрывно орал по видеосвязи, обещая, что, когда они встретятся, он порежет Белогорцеву его лицо и сделает так, что тот пожалеет о дне, когда решил написать Анне. Еще он орал то, в какие места и сколько раз он имеет ее каждый вечер, и подкрепил свои угрозы тем, что помогает стране обходить санкции, и в случае, если он Белогорцева убьет, ему за это ничего не будет.

Но Белогорцев, несмотря на весь свой испуг, решил так просто это не оставлять, и когда лысый примчал к его дому на синем «Ягуаре», Юрию пришлось дважды выстрелить в воздух из своего ТТ, который всюду носил он с собой.

– Я не боюсь, – сказал он тогда; уже после того, как все было кончено.

Хотя, конечно же, Юрий лукавил, говоря самому себе, что ничего не боится. На самом же деле этот сумасшедший изверг испугал его до чертиков, а почему – Белогорцев и сам не понимал. Уже позже, когда они спокойно уладили это недоразумение, Дэн – так звали британца – поведал историю со своей стороны, и оказалось, что Анна наврала ему про Белогорцева, говоря, что он сам ее домогается. Белогорцеву она то же самое говорила про Дэна и слезно умоляла не брать трубку, если тот вдруг вздумает ему позвонить.

Так что Анну он потерял, и это было явно к лучшему, хоть и жалко, потому как близость с ней была хороша чрезвычайно. И все-таки на первом месте в этой дисциплине, с большим довольно отрывом, лидировала, конечно же, Лена. Никому не дано было сравниться с ней.

Телефон молчал, и иногда Белогорцева это даже радовало. Не было у него рядом ни жены, ни детей, ни того близкого тепла, что так необходимо чувствительным и тонким натурам. А была многолетняя односторонняя восторженная любовь к холодноватой черноволосой куртизанке с сонными серыми глазами. На миг в памяти промелькнули пухлые губы ее, нижняя из которых была разделена чуть выпуклой бороздой сужающегося шрама, ощущение от быстрого и ритмичного горячего дыхания за ухом, и те сладкие мурашки, которые перед тем, как разбежаться по всему телу, рождались в его движущейся туда-сюда пояснице.

Боль в колене и правом плече стала утихать, и Белогорцев, начавший было зарисовывать увиденную им спящую летучую мышь, кожаным мешочком свисающую с ветки, сам не заметил, как подкравшийся сон потихоньку его сморил.

Глава 2
Два часа, проведенные ими на берегу среди лунного колыхания волн, показались Белогорцеву двадцатью минутами

Обслуга отеля трудилась среди отдыхающих: они безошибочно угадывались по оливковой униформе, напоминающей костюм медицинских работников, и благоуханию какого-то диковинного бальзама, которым они мазались. Большая часть их была филиппинцами, но попадались и индусы, и африканцы. Одна очень милая африканка тепло улыбнулась Белогорцеву, пока подавала ему говяжий бургер в обеденном кафе.

Плотно подкрепившись в свой первый день, он принялся нахаживать дневную норму своих шагов, иногда останавливаясь, чтобы поймать на камеру телефона живописный кадр. И в один из таких моментов, пока пытался сфотографировать серую летучую мышь, спящую на ветке вниз головой, попалась ему на глаза старуха. Розовая от загара, вся в висячих складках, она стояла по пояс в волнах недалеко от скалы, и руки ее были расставлены в разные стороны. Кудрявый пушок на голове чуть волновался от ветра.

«Необычная манера загорать у этой дамы, конечно», – подумал Белогорцев и тут же, выкинув старуху из головы, повернул назад.

Летучие мыши. По какой-то странной причине он всегда любил этих созданий. Он даже подрался как-то в лагере, когда парни при нем забрались на чердак столовой и стали жечь беспечно отдыхавших под потолком зверьков, поднося зажигалки к баллончикам дезодорантов. Из-за этого за Юрой до конца смены закрепилась кличка Вампир. Его нарекли нечистью и под страхом расправы заставили съесть чеснок – целую его луковицу.

А между тем животные почти всегда любили его. Часто во время его одиноких вечерних прогулок к нему сбегались все местные кошки и собаки. Он шел в магазин и покупал им еду, чувствуя, как вместе с ней передает им свою нежность, которую иначе некуда ему было деть.

* * *

И когда полчаса спустя он, развалившись на шезлонге с суровым видом, погрузился в созерцание серых облаков над вечерней желтизной горизонта, Юля появилась рядом, заслонив свет своей точеной фигурой. Очевидно, приняв Белогорцева за итальянца, она с протяжно-рычащими южными согласными быстро проговорила ему:

– Vieni a giocare a mafia con noi, ti va?

Но, уловив в ее речи этот твердый славянский акцент, – впрочем, малозаметный, – Белогорцев сказал:

– Вот только слово «мафия» и понял, а остальное… – И он умолк, с улыбкой разведя руки.

– Ой. – Юля смущенно прищурилась. – А я подумала, вы из Италии.

– Да, я понял.

– Так не хотите?

– Чего не хочу? Мафию?

– Мы играем по вечерам в нее. Хотите с нами? У нас половина игроков отчалила и нам требуется свежая кровь! – Докончив фразу, она хихикнула, и смешок ее нежно растворился в звуках прибоя.

– Но я никогда в нее не играл, мне только так… брат о ней рассказывал, – начал было Белогорцев, но Юля весело его перебила:

– Ой, да там ничего сложного. Быстро освоитесь. Пойдемте-пойдемте…

И то, как непринужденно она взяла его за руку, как свободно повела за собой – так, словно они уже давно знакомы, – вселило тихую надежду, абсолютно, кстати, ложную, что все это что-то значило.

И когда он, испытывая стыд из-за своей хромоты, подошел к окруженному зеленью столу в тени навеса, участники поприветствовали его приятной волной гостеприимных улыбок, поочередно возникающих на всех лицах. Большую часть из них Юрий уже мельком видел раньше. Был здесь и лысый очкастый немец, и длинноволосый, возвышающийся, как гора, Клод, и пузатый олигарх с силиконовой инстаграмной своей женой, недоверчиво кутающейся в дорогую красную ткань, и плоская светловолосая женщина с приятным лицом и неожиданно низким голосом, а также панамочный, похожий на айтишника брат Юлиной сестры, которая сама не пришла: очевидно, осталась нянчиться с близнецами. Чуть позже к ним присоединился полноватый бородач в кепке – тоже русский, – очень смахивающий на американского байкера.

На «Мафии» было такое правило: общаться между собой только по-английски. Этим языком в той или иной степени владели здесь все, кроме жены бизнесмена.

Вчера вечером Белогорцев видел, как она обращалась к какому-то пожилому иностранцу, указывая на проплывающего ската пальцем с длинным острым ногтем – таким же неестественно-черным, как и ровные волосы ее, и татуировка солнца. Прямо с ее грудины на Белогорцева смотрело это недобро улыбающееся солнце, из которого исходили толстые черные лучи, больше похожие на змей.

Ската она называла «скейт», и Белогорцеву стало почему-то стыдно за нее. Ведь, на самом деле, «скат» по-английски переводился как «stingray»; это было смешно, и, вспомнив об этом, Юрий невольно улыбнулся, испытав отголоски вчерашней неловкости.

И чем больше пьянели участники, тем интереснее и веселее становилась игра. В одной из партий, где ее мужу выпало быть Доном, тот решил убить ее первой, чтобы отвести от себя подозрения, и, кстати, это сработало: партию он взял. И когда все вскрылось, черноволосая львица, не выдержав обиды, метнув крепкое русское словцо и плеснув мужу в лицо тем, что оставалось в ее бокале, вышла из-за стола и гневно зацокала каблучками прочь.

Они продолжили играть до ужина, и Белогорцеву нравилось, как все складывается. Он сидел рядом с Юлей, и их ляжки соприкасались, и порой это отвлекало его от игры. В одной из партий, где ему выпало быть Доктором, а ей – Комиссаром, они вместе выиграли. И когда им удалось застрелить Дона (им оказался Клод), Юля так обрадовалась; положив Белогорцеву на колено свою теплую руку, она так сильно прижалась к его плечу, что он моментально ощутил прилив давно дремавшего желания.

После ужина Юля сама нашла его и позвала присоединиться к ее вечерней прогулке. Два часа, проведенные ими на берегу среди лунного колыхания волн, показались Белогорцеву двадцатью минутами. Давно ему не было… так хорошо.

Добавив его в телеграм-чат, где состояли все играющие, Юля распрощалась с ним и ушла в их с сестрой бунгало: оно стояло на сваях прямо над водой; по пути к нему она рассказывала Юрию, что у них в полу есть стеклянный люк, через который можно наблюдать за рыбами, и показала видео, снятое на айфон. Потом обняла его, легонько коснувшись щеки губами, и исчезла за дверью.

Белогорцев, пребывая в ореоле чудесного послевкусия, немного постоял на краю. В ярких пятнах прожекторов, светящих с краев моста, проплывали матовые коричневые акулы и плоские серые скаты. Они делали это очень медленно и размеренно, отчего создавалось ощущение, что они не плавают, а проползают по дну.

Затем, чуть переваливаясь, направился он к своему домику: действие обезбола снова заканчивалось.

У себя, уже лежа в постели, Белогорцев слышал далекую танцевальную музыку с пляжа, но почти ее не воспринимал, поскольку думал о голубых глазах, и прогнать этот образ никак не удавалось. Ему не нравилось это чувство; оно его немного настораживало, поскольку по опыту он знал, что именно так каждый раз и начиналась в его жизни еще одна болезненная привязанность, что могла затянуться на долгие годы. Так же было и с…

Некстати вспомнилась Лена и нарисованная им когда-то картина.

«Интересно, – раз, наверное, в тысячный подумал он, – выкинула ли она ее?» Юрий почему-то думал, что нет. Хотя… какое ему теперь было дело? Они не виделись уже тысячу лет и вряд ли увидятся еще когда-нибудь…

Плавно и незаметно эти мысли унесли его в сон. Электронное буханье музыки вдалеке давно пропало.

Глава 3
Это снова происходит

Утром на следующий день он, пропустив завтрак, отправился плавать в океане с маской. Косяки причудливых цветастых рыб, огромные ленивые веслолапые черепахи, коричневые акулы, кружащие вдали, громадные червяки, присосавшиеся к кораллам, снующие по дну крабы – все это и вправду было удивительно.

Белогорцев заныривал к ним прямо с трубкой и изумленно замирал в бирюзовой пучине среди всей этой рябящей цветной пестроты. Он с нетерпением ожидал вечера, чтобы вновь поиграть в «Мафию» и отправиться на прогулку с Юлей, как вчера, а плаванье являлось для него к этому своеобразной прелюдией.

Выходя из воды, он прошел мимо той одиноко стоящей старухи, которая уже не раз попадалась ему. Увидеть, как она движется, можно было только на ужине. Незаметно возникала она возле стойки, отделившись от разноцветной толпы, и с ярко накрашенными губами, стянутыми в тугой комок, невозмутимо накладывала себе в тарелку коричневые шмотки мяса в подливе, которые секунду назад вкусно побулькивали в громадной кастрюле. Тихо и незаметно ела где-то в самом темном углу и так же тихо и незаметно покидала вечерний ресторан. А утром вновь появлялась на пляже, одиноко стоящая по пояс в воде, с растопыренными руками, где и была замечена Белогорцевым.

На обеде Юли он не встретил. Написал в чате «Телеграма»:

Играем сегодня?

Отложил телефон и, окидывая взглядом огромного красного попугая, которого уже видел, притворился перед самим собой, что вовсе и не ждет никакого ответного сообщения, но через пять минут не выдержал и все же посмотрел в телефон.

Конечно! Сегодня вечером! Приходи!

– такой был ответ Юли, и Белогорцев почувствовал, что голубизна неба с ровными белыми облаками стала какой-то счастливой.

Он решил немного порисовать, но дело не шло, и до самой вечерней игры Юрий прослонялся по острову, ощущая, как нарастает в груди волнение. И когда он, хромая, приближался к заветному столу, волнение это стало почти таким же сильным, как и тогда, когда он, выдернув тугую чеку, готовился метнуть из окопа гранату.

Игра, однако, пошла совсем не так, как ему бы хотелось: Юля, хоть и сидела так же рядом, была как-то беззаботно весела и постоянно разговаривала то с сестрой, то с Клодом, а на него даже не глядела.

Весь вечер Белогорцев делал вид, что ему весело, подчеркнуто громко смеясь, говоря комплименты Марине – угловатой худой женщине с низким голосом. Потом, когда к ней подбежал ее старший сын и бессмысленно громким шепотом прошептал ей, что Петян поскользнулся в бассейне, она, извиняясь, удалилась, и Белогорцев остался один.

Ужинал он в подавленном состоянии.

Некстати вспомнилось почему-то лицо юноши с перепуганными голубыми глазами, который был одним из взятых в плен операторов дронов, сбрасывающих бомбы на российских солдат. Тщедушный, запуганный, с формой, которая была ему явно велика, он больше напоминал студента литфака, чем военного. Вспомнил, как отказался стрелять ему в затылок и как это сделал за него Гимли: с «дроноводами» у обеих сторон этого ужасного, никому не нужного конфликта разговор всегда короткий.

Вообще, там, как и здесь, Белогорцев мало с кем находил общий язык, и другие солдаты не особенно любили его, считая странным и ненадежным, точно он в любой миг мог переметнуться к врагу.

Белогорцев присоединился к этой войне, втайне от самого себя испытывая надежду, что, быть может, в него попадет снаряд из 155-й «арты́», и смерти своей он не заметит вовсе. Мир вокруг просто станет вспышкой слепящей белизны, а затем все медленно уйдет в уютную, обволакивающую, всерастворящую тьму – туда, где нет ни этой чудовищной боли в плече, которую приходится заглушать кеторолом, ни невыносимой тоски, ни вот этих каждодневных метаний. Словом, всего того, от чего он желал бы спастись.

Но снаряд попал не в него; снаряд попал в Гимли. У того были большие ясные глаза, добрый смех и каштановая борода, за которую и получил он свой позывной.

Под Угледаром, заслышав приближение стремительной взрывной смерти, Белогорцев с быстротой, близкой к смене кадра, бросился на землю одним, до автоматизма отработанным, движением. Самого разрыва снаряда он почти не услышал. Все моментально ушло в нестерпимый звон контузии. Черная земля брызнула ему прямо лицо, попав и в нос, и в глаза, и даже в правое ухо, потому как шлема с защитными очками на нем в тот момент не было. На какое-то время он потерял способность думать и осознавать, где верх, а где низ, право и лево.

Вынырнув из смятения, Белогорцев не сразу понял, что осколок прошил ему ногу и без того больное плечо, а осознал это только тогда, когда, уже будучи в окопе, попытался встать.

Все, что осталось от доброго Гимли, было куском берца с торчащей из него костью, выглядывающей из бледно-розовой мякоти. И кусок этот, как приклеенный, продолжал стоять на подошве с какой-то страшной непостижимой устойчивостью…

А дальше месяц в лазарете, полном зыбкой тьмы морфина и гулких голосов озабоченных врачей, собирающих по частям его развороченную осколком ногу. Нежный взгляд Кати, хорошенькой медсестры, которой он, очевидно, нравился, но, к сожалению, ее простоватая красота и отсутствие высокого интеллекта нисколько Юрия не привлекали. От попавших в него земляных частиц его правый глаз кроваво раскраснелся, и Катя капала туда что-то щиплющее. Он всегда дергался, и она ласково приговаривала: «Тю-тю-тю-тю…».

В детстве, насмотревшись военных фильмов, он часто включал музыку на отцовском проигрывателе; ставил себе что-то пафосное и возвышенное вроде Nightwish или Apocalyptica, и представлял, как умирает, красиво жертвует собой на войне…

Двухмесячного пребывания в этом аду с чудовищными пытками и немыслимо искореженными телами вполне хватило, чтобы исцелиться от этих пафосных фантазий раз и навсегда…

Отодвинув тарелку, Юрий поглядел в ночь. Рядом галдели люди, с берега доносилось буханье басов.

Белогорцев достал телефон и вопреки своим ощущениям написал в общий чат:

Классная была игра!

Он увидел, что Юля прочла его сообщение – по крайней мере, оно отобразилось, как прочитанное ею, – но ничего не ответила. Бизнесмен и похожий на байкера написали, что да, поиграли здорово. Белогорцев поставил им по пальцу вверх и продолжил испытывающе смотреть в экран.

Это снова происходит…

Действительно. Все идет так, как уже не раз с ним бывало: добыча мечты – девушка с большой буквы «Д», от которой душа ширится и поет, сначала обращает на него внимание, а потом что-то происходит, и она резко холодеет. А потом ее влечение – если таковое вообще имело место – умирает совсем.

Белогорцев вновь глянул на телефон: сообщения от Юли так и не появились.

* * *

Ранним утром, едва выйдя из домика, он вновь заметил ее: в светлом облаке пушистых брызг Юля проносилась на водных лыжах совсем недалеко от берега; белый катер, без сомнения, принадлежащий Клоду, стремительно влек ее за собой. Белогорцев моментально узнал ее по солнечному всполоху светлых волос и каштановому загару крутых спортивных ляжек под лимонно-желтым жилетом. Они глянцевито блестели на раннем солнце. Слух тут же сфокусировался на ее радостно-восторженных возгласах, пробивающихся сквозь жужжание мотора, и до Белогорцева дошло, что слышит он их уже давно, а различать начал только сейчас, в эту секунду.

И из глубин сознания выплыл вопрос, который в действительности занимал его с того самого момента, как оказался он на этом острове: «Каково это – быть таким? Таким сильным, мощным, уверенным в себе? А Юля? Знать, что ты всем нужна и тебя все любят? И многое, очень многое готовы отдать, лишь бы хоть ненадолго обратить на себя внимание твоих таких красивых, таких проникновенных голубых глаз».

И подумалось ему, что вся жизнь для Юли – сплошной курорт, вот прямо такой, как этот, а выбор подходящего партнера, скорее всего, напоминает ей шопинг с золотой картой в сумочке: ни отказов, ни брезгливо-презрительных взглядов, ни насмешливо-поднятых бровей…

Сама она, с запрокинутой головой, улыбаясь белому солнцу, скрылась за пальмовой рощей; ее радостный смех растворился в утренних звуках.

От усталости, тоски, недосыпа тело словно сделалось каким-то прозрачным и пропускающим через себя воздух: Белогорцев ощущал это как противную немощную легкость, гуляющие через него сквозняки ледяного ветра. Но висящий возле бара термометр в виде лодочки показывал +27°C.

Есть совершенно не хотелось, и когда вместо завтрака он пошел нахаживать плановые свои шаги, то вновь заметил Юлю: та сидела чуть поодаль, в одном из полукруглых плетеных кресел, болтая сланцем, свисающим с конца загорелой ступни. На голове у нее была дурацкая панамка мужа сестры, а голубизна глаз пряталась за полупрозрачными красными кругами очков. Белогорцев поглядел на нее в жгучей надежде на приветственный перебор пальцев, но Юля продолжала сидеть, улыбаясь телефону. Вот к ней подошел охранник. Что-то сказал, давясь в белозубой улыбке. Чуть нагнулся, заведя руки за спину. Юля с заинтересованностью подняла на него взгляд, поправив рукой себе волосы: сначала с одной стороны, потом с другой.

Они недолго о чем-то поговорили, а затем пришли и стали неторопливо рассаживаться ее сестра, муж сестры и двое маленьких близнецов: один в розовых шортиках и зеленой футболке, а второй – наоборот. Сестра Юли была ее чуть менее яркой версией, и глаза ее были не голубыми, а янтарно-карими, но вот модули сексуального магнетизма оставались почти тождественны.

Охранник, как-то виновато пятясь и кивая, ретировался. Белогорцеву захотелось подойти и поздороваться; он уже было дернулся, но что-то внутри помешало ему, и, быстро передумав, он зашагал прочь.

* * *

Пройдя в залитый солнцем спортзал с пульсирующей в нем электронной музыкой, Белогорцев заметил черное улыбающееся солнце со змеевидными лучами: жена миллионера как раз слезала с беговой дорожки. Смуглая, черноволосая, в красном топике и лосинах, с блестящей от пота кожей, она отпила что-то из термокружки, и когда Белогорцев с ней поздоровался, тихо ушла, покачивая бедрами.

– Овца, – сказал он, прыснув с досады, ощущая дикий, щемящий стыд и полную фрустрацию.

Это, однако, никак не помешало тренировке, а, скорее, даже помогло; Белогорцев давно привык использовать свой гнев как топливо, и глядя на его рельефное тело, можно было с уверенностью сказать, что этот образ действия приносил результаты.

Два часа он тренировался под гремящий «Раммштайн» и ждал, что придет Юля; она не являлась. Явился, однако, Вольф. Он поздоровался с Белогорцевым, деловито ему кивнув, и тоненькими своими ножками принялся шагать по дорожке.

«Топал бы ты отсюда, лысый», – подумал Белогорцев в раздражении. Не выдержав, он возвратился к себе в бунгало, постоял под холодным душем, затем до него дошло, что он забыл выпить белковый коктейль. Раздраженно махнул рукой, а затем вновь пошел к океану и долго плавал в нем, взглядом выискивая Юлю.

Не было ее и на обеде.

По пути к крытому ресторану, который вечером превращался в музыкальный бар с танцполом, Белогорцев стал свидетелем того, как трехлетнего малыша вырвало на деревянный настил перед самым входом. К нему тут же подлетела некрасиво стареющая женщина с мокрыми коричневыми волосами, выглядывающими из-под белой панамки. Рыхлыми пятнистыми руками – жир на них свисал и телепался при каждом движении – она схватила перепуганного мальчика и, цедя сквозь зубы проклятья, рванула его на себя с такой силой, что голова у ребенка запрокинулась. И он заплакал сильнее.

Увидев это, Белогорцев захотел неторопливо к ней подойти и тыльной стороной ладони наотмашь вмазать ей по лицу. Но затем до него как-то запоздало дошел тот факт, что мамаша так себя повела, потому как сама чувствует себя уязвимо и боится осуждения окружающих. А окружающим было на это все равно: они просто спокойно себе шествовали, перешагивая желтую лужицу с кучкой пережеванных макарон.

Поэтому он мысленно оставил мамашу с ее ребенком позади и отпустил: ей самой скоро будет ужасно стыдно за этот дурацкий поступок.

Набрав себе жареной рыбы, желтой витиеватой плоской лапши и кучу зелени, Белогорцев сел за узенький свободный столик возле самого гранитного бортика и приготовился уже было начать трапезу, как вдруг ощутил жгучее желание проверить телеграмовский чат.

В самом чате интересного не было ровным счетом ничего. Он открыл профиль Юли, чтобы посмотреть, когда она последний раз была в сети, и увидел, что у нее поменялась аватарка. Нажал на кружок большим пальцем; картинка тут же быстро растянулась, заняв верхнюю половину экрана.

Белогорцев, уже начавший пережевывать рыбу-меч – очень, надо сказать, вкусно приготовленную – остановился, чувствуя, как по всей груди под хлопковой рубашкой разливается нестерпимый холод, такой сильный, что захотелось согнуться пополам.

На аватарке в Юлином профиле он увидел мягкий угол сладко-загорелого колена, выглядывающего из-под белоснежного одеяла. Комната на фоне была слишком низкой, и Белогорцев понял, что это каюта катера. И на то, кому он принадлежал, крайне красноречиво указывала пара ярких желтых ласт, висящих на стенке возле дверцы.

Оттолкнул от себя телефон, немного переусердствовав: тот проскользил по гладко-отражающей поверхности столика и с глухим щелчком упал на пол. Белогорцев поднял его с нарочитой медленностью, стараясь придать себе максимально беспечный и непринужденный вид, в то время как внутренне он горел от стыда и гнева.

Есть расхотелось совершенно, и подгоняемый ветром фрустрации все больше нарастающей в нем Белогорцев пошел назад.

Дома, стоя на микроскопической терраске второго этажа, он напряженно вглядывался в алмазное сверкание океанской бирюзы между пальмами и думал о том, что увидел в своем телефоне.

«Выпендриваться тем, что тебя отымел тот, кто имеет всех подряд, – думал он, усмехнувшись с закрытым ртом. – Ну такое…»

Но кто-то у него внутри – кто-то предельно честный – ответил, что думал он так только лишь потому, что хотел, чтобы то фото было сделано из этого номера. Из этой кровати…

Он посмотрел на нее, на эту кровать: девственно-чистую, идеально заправленную, с красивой птицей, сложенной из полотенец. Представил на ней Анну, с которой и планировал здесь оказаться. Ее спортивную рельефность, изумрудные глаза, острый подбородок – явно как-то хирургически усовершенствованный, и огромные, будто распухшие губы над ним. Вспомнил то, что вытворяла она этими губами в номере отеля, где любили они встречаться. И то, как сладко реагировала на его нежные прикосновения, и тугие, упругие ощущения от ее…

Анна была единственной после Лены, с кем во время актов телесной чувственности у него не возникало желания смотреть в потолок. И когда он заглянул в голубые глаза Юли, его посетило странное чувство – ни на чем толком не основанное, – что с ней в потолок смотреть он тоже не будет.

Потакая зашевелившейся в нем похоти, прошел обратно в комнату, где солнечный свет от жалюзи лежал на деревянном полу двумя рядами косых линий. Открыл телефон и долго рыскал по разным сайтам в поисках подходящего ролика, но так ничего и не нашел.

Тогда Белогорцев решился прибегнуть к средству, которое должно было сработать гарантированно. И открыл на телефоне фото той, о ком мечтал, но не мог забыть. Он изловчился сделать его на старую мыльницу, редкую по тем временам вещь, с которой кочевало оно на каждый новый его телефон. И в результате дошло сюда, до точки настоящего времени; в этот новейший «Самсунг», купленный всего несколько недель назад.

Лена, никогда никому не позволявшая снимать себя, на одной из встреч почему-то расщедрилась и сама предложила сделать это, достав из-за подушки крохотный серебристый фотоаппаратик. Делая снимок, Белогорцев старался не думать о том, в скольких еще руках успело побывать это небольшое устройство при схожих обстоятельствах. И до дрожи в коленях напрягался, чтобы не дай Бог не дрогнул палец и не попал он из меню в «Галерею» уже сделанных фото. Он отснял целую кучу фотографий, но Лена выслала ему только одну.

Оно успело запечатлеть в себе так много, это фото: изгиб рельефной бледной спины, подернутой приятным матовым лоском, тугая впалая линия ее разделяющая… серповидные тени лопаток… профиль смеющихся губ в самом верху на фоне крутой волны черных волос, напоминающей красиво подранный развевающийся флаг.

А снизу, между похабно раздвинутых ягодиц, застыл сам момент вхождения. И чуть повыше, справа, поблескивает влагой крохотный участок кожи, островок блестящей смазки, прозрачная баночка от которой валяется рядом с утопающим в складках шелковой простыни коленом.

Снимок чуть портился плохим освещением при отсутствии вспышки, но, несмотря на это, равно как и несмотря на всю ту боль, обычно вызываемую им, он оставался единственным способом достижения быстрого и крайне мощного, вручную добытого оргазма.

А затем на Белогорцева навалилась тяжелая усталость, от которой мучительно потемнело в глазах, и он позволил себе провалиться в эту темноту.

Когда он проснулся, в круглой комнате второго этажа было уже темно; лиловатый полусвет еле-еле сочился сквозь деревянные жалюзи. Но что являлось неизменным: этот размеренный ритмичный плеск океанских волн…

Белогорцев еще полежал немного с закрытыми глазами, вслушиваясь в этот звук.

Дыхание океана…

Если забыть, что лежишь внутри бунгало, то можно подумать, что сейчас вот откроешь глаза и обнаружишь себя прямо посреди пляжа – до того отчетливо и близко он слышался.

Нашарив рукой выключатель, Белогорцев включил слепящий спросонья светильник, опустил ноги на пол, сонно потер глаза. Потянулся, выпрямился, размял больную ногу. И тут рисовальный его блокнотик, одиноко желтеющий на фоне темного дерева тумбочки, привлек его внимание. Текущую страницу, прямо поверх незаконченного рисунка висячей летучей мыши, пересекали буквы; очень странные буквы. Они гласили:

«Я УЖЕ РЯДОМ».

Белогорцев поднес блокнот к лицу, осторожно, опасливо: так, словно тот мог в любой момент превратиться в ядовитое насекомое. Он точно помнил, что ничего подобного не писал, и уж абсолютно точно не стал бы делать надпись прямо на рисунке.

И объяснение медленно возникло в его голове – отчетливое и полное: он сам в порыве бессознательного самоутешения написал эти слова, чтобы хоть как-то помочь себе, утешить, подбодрить…

Белогорцев явственно ощутил, как от этой мысли в глубине носа сухо затянуло, а в нижних веках начала скапливаться дрожащая соленая влага.

Он резко выпрямился, как от удара током. Быстро и нервно заходил по комнате, и, пока ходил, к нему словно бы возвратилось все то, что так мучило его до сна: загорелое колено цвета молочного шоколада, белая ткань наволочки, желтые ласты на стене…

Телефон завибрировал длинным одиночным сполохом: это значило, что пришло новое сообщение в «Телеграме»; Белогорцев тут же бросился к нему. Сообщение в чате «Мафии» от Юли:

«Мы уже играем, иди к нам!»

И фото игрового стола на фоне млеющей оранжевизны заката.

Дойдя до игрового стола под навесом, Белогорцев обнаружил, что оба места рядом с Юлей заняты, и ему пришлось сидеть с крепко надушенным Вольфом. Запах его дорогого парфюма сам по себе Белогорцеву нравился, но вот с дозой тот явно переборщил.

Всю игру он косился на голый торс Клода и замечал каждое прикосновение к нему Юли – уже особое, сродненное недавней близостью, о которой все присутствующие за этим столом наверняка знали.

В первой же игре Белогорцеву выпала роль Мирного жителя, и его тут же убили. Доном, как оказалось, был Клод, а Юля – Доктором. Во второй его тоже сразу убили, а в третьей, когда ему, наконец, выпала роль Комиссара, то он кинулся «проверять» Юлю, и она оказалась Доном. Белогорцев заявил об этом во всеуслышание, но ему никто не поверил, и вдобавок стали подозревать, а потому линчевали на дневном собрании, и к концу третьей игры настроения не было совсем. Ему обидно было, что ни разу никто, будучи Доктором, не вылечил его, и особенно если Доктором этим являлась в тот момент Юля. Нетрудно было догадаться, впрочем, кого именно она лечила.

Четвертая игра прошла более-менее: в ней он выжил в роли все того же Мирного жителя, а в пятой, когда ему, наконец, выпала роль Доктора, он тут же стал лечить Юлю, но его снова убили в самом первом раунде, и Доном в этой партии снова оказалась Юля.

И когда, стараясь звучать весело, Белогорцев в шутливой форме пожаловался, что его сегодня все только и делают, что убивают, Юля как-то тихо и жеманно произнесла:

– Имеют тебя, как хотят.

Все вокруг потонуло во всеобщем хохоте. Это ее изречение отозвалось в груди болезненной вспышкой; оно ощущалось так, будто бы его смертельно ранили, а она, подойдя к нему, вместо поддержки и помощи, на которые он так надеялся, кованым сапогом наступила бы ему на шею.

Но лучшее, что мог сделать Белогорцев, это посмеяться вместе со всеми; хоть ему и было ужасно, нестерпимо больно. Единственным, кто не засмеялся, был Вольф: он, глядя на стол и рукой поглаживая его уголок, просто наблюдал за второю своею рукой, которая, словно сама по себе, постукивала по поверхности подушечками пальцев – всеми одновременно.

Белогорцева захлестнуло неистовое желание встать, опрокинуть стол, чтобы все с него попадало, далеко зашвырнуть блюдо с угощениями и долго бить стулом о пол, пока от него не останутся жалкие щепки. Но ценой невероятных усилий он оставил себя спокойно сидеть; никто вроде бы не заметил той чудовищной бури, что разразилась во всем его существе, и он продолжил играть. Это было мучительно, но уйти он не мог, поскольку уйти в данном случае значило бы показать всем свою детскую обиду.

Поэтому он доиграл со всеми до самого конца. Ему все так же не везло.

– Что это? – спрашивал он потом, вновь нарезая нервные круги по второму этажу своего бунгало. – Что со мной происходит? Почему я так на все это реагирую?

На ужин решил не идти: аппетит к нему так и не вернулся. Вместо прибрежного крытого ресторанчика одиноко зашагал он в теплой черноте вечера к своему любимому уединенному месту. Но и там не нашлось покоя ему: на шезлонге в металлическом свете одинокого фонаря тискалась молодая парочка. Рука парня смело ныряла под короткую розовую юбочку, и причмокивания от их смачных мокрых поцелуев слышались издалека.

Тяжело вздохнув и как-то обреченно ссутулившись, Белогорцев развернулся и, переваливаясь, пошел назад. Этой ночью он почти не спал и заснул только под утро, когда вертикальные рядки линий на жалюзи начали наливаться призрачной акварельной голубизной. А когда проснулся, за окном царил белый полдень.

Весь день он бесцельно шатался по острову, а вечером, когда накатил лиловый закат и пришла пора снова играть в «Мафию», он, придя к заветному столу, обнаружил, что играть им придется вчетвером. Были лишь он, да Клод в белой рубашке с синими парусами, да пьяный богач с гиалуроновой своей женой. И на этом фоне отсутствие Юли казалось особенно странным.

Она появилась только под самый конец игры. Волосы ее были мокрые, отчего голова казалась меньше и темнее, чем обычно, но вот пронзительная голубизна глаз стала словно еще ярче и как-то неуловимо трепетала.

– Ой, простите, – жеманно проговорила она и спрятала лицо в ладошки. – Совсем забыла, совсем забыла… я так заплавалась… это было чудесно!

– Ты плавала в океане? – спросил бизнесмен пьяноватым баском.

– Возле скалы! – воскликнула Юля и сделала какой-то изящный балетный жест, оглянув всех присутствующих счастливыми глазами. Всех, кроме Юрия.

– Да ладно, серьезно? – спросил он, и она наконец-то удостоила его своим вниманием.

– Серьезно, – кивнула Юля с каким-то невнятным вызовом в голосе.

– Но ведь это опасно. Ночью здесь купаться запрещено и… – Белогорцеву самому не понравилось, как выглядел он в этот момент: занудливый чудик, лезущий не в свое дело.

Она прошлась по нему неприязненным взглядом и произнесла с тенью насмешки:

– Большое спасибо, но я уж как-нибудь разберусь сама, что мне делать. – И, уже более нежным голосом заговорила с Клодом, рассказывая ему о том, каких удивительных рыб она только что видела.

Белогорцев сжал зубы. Положил руки на ребро стола, дабы скрыть чудовищную дрожь. Его колотило, бросало в озноб, как от жара болезни. Сердце билось неистово, с тошнотворной упругостью натыкаясь на костяной тупик его ребер. Белогорцев медленно встал и, слепо глядя себе под ноги, вышел из-за игрового стола.

«Долбанутая», – думал он, глядя на двух коричневых рифовых акул, плавно проплывающих под мостиком – прямо в том месте, где он и стоял, опершись на деревянную ограду. Вокруг уже вовсю синели поздние сумерки.

Продолжая не слушаться рассудка, он снова думал о ней, хотя совершенно каждая деталь указывала на то, что надежда чего-то добиться от Юли мертва.

Глава 4
Может, она уехала?

– Вы такой крутой!

– Крутой? – переспросил Белогорцев, приятно сбитый с толку.

– Ды-а! – ответил ему мальчик. – Вы, как в том кино, где еще лысый предателем оказался!

Белогорцев улыбнулся, мельком подумав о британце с крепкими скулами. А мальчуган уже вовсю тараторил ему что-то про сюжет фильма, который, судя по всему, произвел на него сильное впечатление. Юрий пытался понять, о каком именно кино идет речь, и, так и не поняв, вдруг осознал, что новых фильмов не смотрел уже очень давно.

– Простите, Петр вам не очень докучает? – спросил низкий женский голос, несомненно, знакомый. Белогорцев поднял глаза и увидел светловолосую угловатую женщину в очках, с которой они играли в «Мафию». Глаза ее тоже были голубыми, но, в сравнении с Юлиными, гораздо более блеклыми. Марина легонько подняла брови в извиняющейся улыбке.

– Нисколько, – ответил ей Белогорцев.

– Мам, а купишь мне такие очки, как у него, а мам?

– Нет, Петруччо, у тебя уже есть очки.

Белогорцев, с самого начала разговора ощущающий потребность сделать этому мальчику что-то приятное, снял с лица свои дорогущие очки и, ни слова не говоря, метким движением нацепил их на нос Петру, вызвав у того звуки неистового восторга.

– Да вы что… – Марина, хлопнув себя по тонким бедрам, укоризненно на него взглянула. Укоризна ее, впрочем, являлась шутливой.

– Да ладно, пусть носит, – сказал Белогорцев, мир вокруг которого стал еще ярче. – У меня еще пара таких есть. – И он нежно погладил Петра по пышным волосам, по-детски мягким.

– Что надо сказать? – обратилась Марина к своему сыну – такому счастливому, будто ему подарили не очки, а целый компьютер.

– Спаси-и-и-ибо! – протянул Петя детскими интонациями, с трудом справляясь с обрушившимся на него восторгом. – Я теперь тоже крутой!

– А где ваш второй? – Белогорцев снова поднял на Марину грустные свои глаза. – У вас их вроде бы двое.

– За столиком ждет. Позавтракаем все вместе? Вы как? – И она уже развернулась, указывая рукой куда-то вглубь пестрого мельтешения людей с подносами в руках.

– Спасибо большое, – ответил ей Белогорцев все с той же смущенной неловкостью. – Но я уже… все доел. Увидимся на «Мафии»!

Ее прощания с ним Белогорцев не слышал вовсе, так как вниманием его всецело завладела Юля; она о чем-то снова ворковала с охранником – тем самым, что постоянно вокруг нее ошивался. Взгляд Белогорцева запнулся о светлый ремень кобуры у того под темным пиджаком, когда он вздернул руки, кого-то увлеченно изображая. Рука машинально потянулась к тому месту, где обычно висел его ТТ, незаконно замаскированный под травматику.

Без пистолета, к приятной тяжести которого он так привык, будучи в России, было ему как-то неуютно, волнительно и слегка беспомощно.

И еще эта Юля с голубой вечностью вместо глаз… Кто она, интересно? Юрий бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что примыкает ко все более и более растущему числу девушек-онлифанщиц.

Но ты сам влюблен в проститутку, так что тебе ли к этому придираться?

Вернувшись в свое любимое уединенное место, он немного порисовал, а затем просто долго сидел на песке в тени склонившихся пальм и позволял океану лизать свои ступни. Сквозь постоянные мысли о Юле, желтой сияющей нитью вплетенные во все, на чем фокусировалось его сознание, он думал о Петре, о том, какой у него был счастливый вид. И вспоминал себя в том возрасте; как мог он когда-то удивляться любой мелочи, любому событию: блику света на воде, форме облака на небе, зеленым глазам бродячего кота. Куда это все делось?

Океан – бирюзовый возле самого берега и черно-синий вдали – все плескал и вяло находил на песок. Небо над ним было идеально-голубое, а облака больше всего напоминали меловые разводы на школьной доске.

Пришла любимая цапля. Без особой заинтересованности взглянув на Юрия, она медленными сонными движениями зашла в воду и застыла в своем привычном ожидании.

Пальцем он начертил на матовом белом песке ровные красивые буквы: Das alte leid. Это было название одной из песен, которые он слушал, пока упражнялся в спортзале.

Белое солнце помигивало между чуть колеблющихся листьев и больно светило в глаза, оставшиеся без привычной защиты. Белогорцев вдруг мысленно устремился к нему, к этому дневному светилу. Вот он миновал нижние слои атмосферы, небо потемнело, но ощущение дня сохранялось до того мига, пока земля не стала для него маленьким голубоватым кругляшком в белых сгустках. И наверное, в первый раз за всю жизнь, ощутил он то, что про себя назвал глобальностью темноты.

Что день, в котором мы так привыкли жить, лишь иллюзия, и вся наша жизнь – просто вечный полет в бескрайней холодной смертельной тьме, а Солнце – такое родное, теплое, дающее жизнь – просто одна из тысяч крохотных крапинок света, вспыхивающих и затухающих в пустоте.

Люди ходят танцевать в синем неоне под синтетический бит, едут на солнечные курорты, такие, как этот, участвуют во всяких спортивных мероприятиях, смотрят фильмы, заводят отношения, напиваются в барах – и все это только для того, чтобы уйти от этой ужасной кромешной тьмы, в которой все мы постоянно пребываем… Нам приходится в ней пребывать. Тьма – наша истинная, настоящая, натуральная среда обитания, а свет – что-то искусственное, слабое, неустойчивое, иллюзорное.

И вот так же и все хорошее в нашей жизни, оно такое же, как этот свет. Мы используем его просто, чтобы спастись от плохого… И оно, такое хрупкое, такое скоротечное. Его постоянно не хватает.

Тихий флегматичный голос с немецким акцентом мягко коснулся его слуха:

– Красиво. – Белогорцев медленно обернулся и увидел: тонкие очки, блестящая лысина, белый костюмчик. – Но немного избито, не находите?

– Это «Раммштайн». Думал, вы знаете… Ваши же ребята.

– В музыке у меня несколько иные вкусы. – Немец подошел, встал рядом, подбоченившись и оглядывая пейзаж. Наконец, он сказал: – Я наблюдал, как вы играете…

– В «Мафию»?

– В нее.

– И что? – Белогорцев уныло глядел вдаль: в линию соединения воды и неба. – Что показывают наблюдения?

– Знаете, – сказал Вольф, садясь на шезлонг и небрежно отряхивая брюки. – В молодости я был уверен, что все можно пережить. А потом понял, что пережить – можно, а отпустить… – И он безмолвно развел ладонями, поджав губу.

– Вы говорите как человек, который многое пережил.

– Все мы многое пережили, – проговорил Вольф, мягко опуская руки.

– Да, наверное, – с неохотой согласился Белогорцев, думая о Юле и задаваясь невольным вопросом: ведомо ли вообще ей страдание? Говорили ли ей в ее жизни хоть раз слово «нет»? Кто-нибудь? Когда-нибудь?

Наступила тишина, прерываемая лишь звуками волн и криками какой-то птицы. Наконец, нарушил ее и Белогорцев:

– Блин, до меня только что дошло, что вы говорите со мной на моем языке.

– Вас это смущает?

– Нет, наоборот. Вообще-то, меня это восхищает. Обычно это мне приходится говорить со всеми… ну, не своем родном языке. Где вы учились?

И Вольф начал рассказывать ему, что хоть сам он из ГДР, но долго жил в Риге, и что у его брата жена – русская, и что он очень любит бывать в России, и что ему очень жаль, что все так… Белогорцев тихо его прервал:

– А вот на эту тему я говорить не хочу, извините.

– Я это уважаю. – И, слегка переменив голос, уже более непринужденным тоном он сказал: – Вижу, вы любите рисовать.

– Да… – туманно ответил Белогорцев, все так же глядя далеко перед собой, и после недолгой паузы добавил. – Это мое увлечение. Обычно я рисую красками, а сюда с собой я их не взял. А зря… надо было взять. Тут вообще-то есть, что порисовать.

– Не могу не согласиться с вами.

– А у вас есть увлечения? – спросил Белогорцев чисто из вежливости.

– О, буду чрезвычайно рад показать вам.

Белогорцев не хотел никуда идти и ничего видеть. Хотелось сидеть здесь и смотреть на океан. Слушать его дыхание. Но у Вольфа, поднявшегося уже с шезлонга, сделался до того счастливый предвкушающий вид, что отказать ему стало невозможно.

– А вашу старую боль… – он указал на надпись своей рукой с дорогими часами, – …скоро смоет океан.

– Это хорошо бы… – ответил Юрий со вздохом.

– Ну уж будет вам, – бросил ему на ходу Вольф через плечо. – Вы написали ее на песке, а не на камне. Так что, думаю, все будет благополучно.

На это Белогорцев ничего отвечать не стал. Его раздражала эта покровительственная манера, с какой обращался к нему немец, но вместе с тем проникался он к нему какой-то непонятной симпатией. Хотелось сказать ему что-то приятное, теплое. Но Белогорцев молчал.

Когда они миновали красную табличку с предостережением, немец показал на скалу:

– Видите? – спросил он, абсолютно не изменив интонацию, будто бы скала каким-то образом имела отношение к предыдущему разговору. – Это Сонная скала.

– Сонная? – Белогорцев взглянул на своего собеседника и понял, что впервые так близко видит его при свете яркого дневного солнца. И эта идеально лысая голова, бликующая на солнце, с редкими мелкими родимыми точками, почему-то напомнила ему румяную булочку. Возникло идиотское желание положить на нее ладонь, чтобы ощутить эту гладкость. – Почему Сонная?

– Говорят… – Вольф сделал паузу, словно бы обдумывая, стоит ли продолжать. Впрочем, когда он снова заговорил, голос его оставался все тем же: – Местные. Так вот, они говорят, что люди там теряли сознание. Просто так. Стояли – и падали. Или начинали к ней плыть и не доплывали. Кто-то тонул. Кто-то бился головой об камни.

– Легенда о проклятом месте. Понятно.

– Пара человек, – Вольф легонько тронул Белогорцева чуть выше локтя. – Те, кто выжил… Они рассказывали, что не помнили того, как потеряли сознание.

– И вы в это верите?

Вольф слегка пожал плечами, блеснув очками:

– Наверное, нет, но… у этой скалы странная репутация. Говорят, она вызывает нечто вроде щемящей тоски. Как будто тебя тянет обратно – туда, где ты когда-то был и потерял что-то важное… не знаю.

Белогорцев вновь посмотрел на сахаристо-коричневые выступы; острую, похожую на сколотый зуб, верхушку… Он, как мог, попытался ощутить магическую силу скалы, внутренне весь напрягся, вытянув все свое внимание, и…

Только протяжный плеск волн и далекий крик птиц… Скала как скала – ничего особенного, а испытываемая им щемящая тоска являлась его собственной, и к скале явно не имела отношения.

– Люди, они… знаете, вообще, много чего говорят, – сказал он, наконец. – Особенно когда им нечего бояться по-настоящему.

– Возможно, – кивнул ему Вольф. – Но я все равно туда не плаваю.

* * *

Решив пообедать вместе, они взяли столик в круглой каменной беседке с балюстрадой. Вольф заказал жареную рыбу, а Белогорцев – бургер с говядиной, и пока еду готовили, Вольф удалился к себе, чтобы принести то, что он так страстно хотел показать.

Белогорцев ищущим взглядом прошелся по пляжу, желая отыскать там солнечный всполох над каштановым загаром, но взгляд его споткнулся о дряблую старуху в резиновой шапочке, которую он уже видел ранее. Та стояла неподвижно – все в той же неизменной Т-образной позе, а недалеко от нее бодрым кролем плавал Клод – Белогорцев моментально его узнал по цвету тела, по широким плечам, по желтым кислотным точкам мелькавших ласт.

Вернулся Вольф с кожаной коричневой папкой, напоминающей меню в ресторане. И с какой-то даже благоговейностью мягко положил ее перед Юрием.

– Вот, – сказал он. – Можете посмотреть. – И вновь застучал одними только подушечками своих пальцев.

То, что он принес, оказалось портфолио профессионального фотографа. Белогорцев облегченно обрадовался собственному восхищению; ему не хотелось притворяться. Одну за одной увлеченно перелистывал он глянцевитые, приятно скрипящие под ногтем страницы. С каждой из них смотрели на него женщины: абсолютно разные, но всегда – прекрасные. Он специально остановился, не дойдя до последней страницы.

– Они бесподобны, – сказал Белогорцев коротко и невыразительно, но тем не менее искренне.

– Вы так считаете?

– Ну естественно. Я, правда, совсем не разбираюсь в фотографиях… Но у меня есть чувство прекрасного.

– Я сразу это понял, – сказал Вольф и отпил из высокого бокала лимонной воды.

– Да, и женщин красивых… я тоже люблю… хотя, уверен, вы это уже заметили.

Вольф кивнул.

– Что-то есть донельзя печальное в том, сколь быстро увядает женская красота, – сказал он с грустным придыханием. – И ведь это так быстро происходит… Я, признаться, думаю, женщинам гораздо сложнее, чем нам, мужчинам…

Белогорцев громко и фальшиво усмехнулся.

– Вы не согласны? – тихо поинтересовался Вольф; он прислонил друг к другу ладони, как монах, они были в стороне от его лица, и он, словно выглядывал из-за них, вопросительно взирая на Юрия.

– Да вы это серьезно? – Белогорцев снисходительно поднял брови. – Вы реально так думаете?

Но ответить Вольф не успел: чьи-то крики и возбужденный гомон толпы перебили его. Для того чтобы понять, что происходит, им понадобилось несколько секунд, в течение которых немногочисленные купальщики спешно покидали воду, оглядываясь на…

Это кричал Клод. Он тяжело бултыхался в темном расползающемся пятне; пятно это имело тот же цвет, что и рубашка, которую носил Белогорцев – она была как раз на нем. Клод болтал высунутой из воды мускулистой рукой и двигался так, будто что-то огромное дергало им из стороны в сторону, как куклой.

– Это акула, – проговорил Вольф, приложив руки к лицу, совсем как женщина.

Белогорцев молча смотрел. Несколько спасателей бросились в воду, начали выводить людей, которые все еще оставались в воде, и один парень, стоя в тени пальмы, снимал все на видео, и розовая старуха в шапочке, выставив вперед руки, нетерпеливо шла в воде к Клоду…

А что до самого француза, то… тому ничем уже помочь было нельзя. Его снова тряхнуло – еще сильнее, чем прежде, и, издав захлебывающийся звук, он скрылся в кровавом пятне. Даже с такого расстояния Юрий смог разглядеть его открытый, похожий на вытянутую букву «О», рот. И через несколько бесконечно-долгих секунд всплыл – уже, без сомнения, мертвый. На большом расстоянии – куда большем, чем длина человеческого тела – показались желтые ласты. И ноги француза все еще были в них…

– Um Himmels willen! – Вольф как-то сразу весь вспотел, заблестел. Достав платок, он промокнул им свой напряженный в морщинах лоб – несколько трепетных, суетливых движений. – Это… это ужасно, – только и смог сказать он и снова по-немецки что-то невнятно проговорил себе под нос.

Белогорцев взирал на происходящее молча и мрачно.

«Наплавался», – подумал он, но затем, сообразив, что только что у него на глазах разорвали надвое человека, который лично ему ничего плохого не сделал, отругал себя.

– Думаете, это акула? – спросил он, не отрывая глаз от того, как спасатели выводят из воды чокнутую старушенцию. Та противилась и пыталась убежать обратно в воду.

Тебя тоже он трахнул, что ли?

И лишь по выжидательному выражению лица Вольфа Белогорцев понял, что тот что-то ему сказал.

– Прошу прощения, я… как же это… немного потрясен. Отвлекся на чокнутую старушенцию.

– Мардж.

– Мардж? Как в Симпсонах?

– Да, она британка. – Вольф дрожащими руками поднес ко рту стакан с лимонной водой, отпил немножко: – Приезжает сюда каждый год и просто стоит в воде.

– Просто стоит в воде? – подавляя смешок, спросил Белогорцев.

– Да. Все здесь уже давно привыкли к ней.

Появилась официантка и поставила перед ними еду. Вольф к своей рыбе не притронулся; Белогорцев же ел как ни в чем не бывало. Он спокойно расправлялся с бургером под слегка недоуменным взглядом своего собеседника. Увиденное не особо его потрясло; на войне он видел и не такое.

Группа спасателей легкой рысцой пробежалась по берегу – мимо полукруглых кресел, мимо плетеных шезлонгов с косыми тенями зонтов. На носилках, под плотной серой тканью, угадывались половинки тела, которые были плотно обтянуты, как кожурой. Из-под ткани выглядывала бледная босая пятка – желтых ласт не было видно.

– Ну… походу, все, – сказал Белогорцев, хмурясь и почесывая бороду.

– Да. – Вольф накрыл ладонью свой стакан с лимонной долькой. – Теперь, думаю, уже совсем все.

Они молча смотрели, как носилки исчезают за линией пальм, где уже маячили не то охранники, не то полицейские.

Глава 5
Может, она не уехала?

Произошедшее мгновенно сократило население острова чуть ли не вдвое. После обеда выйдя в круглое крытое фойе и лавируя между ожидавших гидроплан или лодку людей, Белогорцев узнал среди них Марину: та стояла возле стойки администратора в коротких джинсовых шортиках. Одна худая нога с бледной синей жилкой терла другую. Ее старший – кудрявый юноша, по-женски произносящий слова, – что-то тыкал в своем телефоне, и за свисающими серыми кудряшками не видно было его лица. Младший прыгал вокруг него в очках, что подарил ему Юрий, и это как-то по-особому тронуло ему сердце.

Он постоял, робко отдышался, а затем, собравшись, медленно прохромал к ним.

Марина, заметив его, тепло поздоровалась, но беседа вышла какой-то скомканной – похоже, сказывался ее испуг. Да, уезжают – оставаться после такого они не могут. После непродолжительного разговора она попыталась вернуть Юрию его очки, но тот наотрез отказался, и маленький Петр уплыл-таки в них.

Белогорцев долго еще стоял и глядел на светлый пенистый след, оставляемый катером, и думал, какой образ о нем унес с собой этот забавный маленький человечек. Они никогда больше не увидятся и, интересно, как долго этот образ – его образ – будет продолжать жить в голове у Петра? Будет ли он потом сниться ему? Спустя много лет?

Затем, вернувшись на опустевший пляж, Белогорцев сел в воду. Думалось о Петре и о Юле. Он опустил руки под воду, ощутив ладонями матовую гладкость песка, растопырил пальцы; они словно напитались призрачной бирюзой. И долго завороженно наблюдал за тем, как гуляют по ним извилистые отблески.

Чуть погодя предпринял он еще одну унизительную попытку отыскать Юлю. Хромая, дважды прошелся по острову, дошел до их стола под навесом, где играли они в «Мафию», поискал и возле бара с бассейном – ее нигде не было.

Тогда он направился к себе в домик, переоделся, сходил на тренировку, а когда закончил, был уже огненный вечер.

Выйдя назад, на пляж, Белогорцев увидел потрясающую картину – такую потрясающую, что даже достал телефон и запечатлел ее, – прямо как в первые дни пребывания на острове. Но камера, к сожалению, не смогла передать всех красок, и, разочарованный, Юрий убрал телефон назад.

А там, вдали, над оловянной зыбью воды, между двумя грозовыми складками неба, как в разломе сна, вокруг раскаленного уголька теплился закат. Его блики, словно щепотки расплавленного янтаря, дрожали на поверхности океана, образовывая светящуюся дорожку, и если расфокусировать зрение, то могло показаться, что видишь перед собой пылающий перевернутый восклицательный знак.

И на самой границе – узкой, как лезвие, – на фоне всего этого, безмолвно стояла черная фигурка его любимой птицы: вся вытянутая, немая, как застывшая нота в угасающей песне. Стояла и созерцала. Созерцала так, будто бы знала, что то, что она перед собой видит, – прекрасно.

Юрий тоже знал, что это прекрасно. Увиденное как-то пробрало его, и на мгновение ему удалось поймать то светлое, немыслимое, за чем он так гнался все это время: ощущение из детства. Но удержать его в себе не вышло, и, как птица, высвободившаяся из силка, оно улетело из него, оставив после себя все ту же прежнюю темноту.

Почему-то вспомнилось ему название одного из читанных когда-то рассказов: «Все, что ты любил когда-то, ветром унесет». И эта фраза была каким-то образом связана с тем ощущением из детства, и всегда ассоциировалась у него именно с таким вот морским закатом, хотя рассказ был вовсе не о море…

Белогорцев снова пошел по берегу, прогулялся по деревянным мостикам, по которым постоянно, смешно растопырив лапки, бегали коричневые ящерицы. Отправил несколько сообщений родителям и брату. Мама прочла и ответила на них сразу, папа – чуть позже, а брат не ответил вовсе.

Снова взглянул на воду: с этого ракурса и в это время суток мелководье приобрело вид жидкого изумруда. Народу в воде все так же не было. Мостики отходили от острова достаточно далеко, и с этого расстояния он казался еще меньше. Из темно-зеленой листвы торчали пушистые купола бунгало. А в голове с той же ритмичностью, что набрасывались на берег волны, воспроизводилась фраза из рассказа Стивена Кинга: «Все, что ты любил когда-то, ветром унесет». И тогда вновь Белогорцев ощутил отголосок того чувства: потрясающей красоты этого мира. А людей вокруг все так же не было…

Почти… Если не считать ненормальной старушенции по имени Мардж и очень шумной группы отмороженных польских туристов. Пузатые, бледные и накачанные чем-то крепким, они бултыхались возле берега, оглашая пустой пляж своими истошными воплями. Мардж же не стояла в воде, как раньше: теперь она двигалась. Все так же широко расставив толстые свои руки, она, распугивая рыб, медленно перемещалась в воде, зигзагами прочесывая бирюзовое мелководье, будто что-то искала.

Где Юля?

«Наверное, уже уехала», – подумал он с грустью и одновременно с надеждой, что так оно и есть. Птица незаметно переменила место: теперь она медитировала на краю мостика. Когда Белогорцев медленно, боясь спугнуть, прошел мимо нее, она даже не шелохнулась. Солнце, скрывшись за горизонтом, совсем потухло.

Может, она не уехала?

Плотно поужинав, он пошел к себе в домик и долго сидел под сильными струями горячего душа. Когда он вышел, напор внутренней черноты сделался каким-то совсем нестерпимым, и Белогорцев понял, что сегодня он напьется. Маленькие бутылочки из мини-бара – это было как-то несерьезно. Для того чтобы надраться в стельку, требовалось что-то более основательное.

Он вышел из домика в теплую, совсем черную, наполненную стрекотом темноту, и через пять минут, напряженно сгорбившись, сидел посреди пурпурного полумрака на узком высоком стуле, и смуглый бармен с волнистыми волосами, блестящими в свете лампы, мастерски мешал коктейль. А по всем поверхностям, ломаясь и растягиваясь, бегали блеклые цветные круги светомузыки.

На сцене, идущей вдоль длинной стены, группа музыкантов играла «Бриллиантовые дороги», но делала это в какой-то утяжеленной, гранжевой манере. Место привычного смазливого индуса, исполнявшего почти все песни, занял загорелый, похожий на пирата мужчина с седыми бакенбардами, плавно переходящими в бороду. Он держал стойку микрофона двумя руками и хриплым голосом пел «Бриллиантовые дороги», причем делал это, по мнению Белогорцева, лучше, чем сам Бутусов.

Половина мест пустовала, но все равно в глубине площадки тут и там расселись темные фигуры. Были здесь и тучный бизнесмен с силиконовой женой, попыхивающей кальяном, и вечно целующаяся парочка, которую Белогорцев прозвал про себя «деснодолбильщиками», и чистый лысый Вольф в своих тонких очках, и тот, похожий на байкера, что фанател от приготовления алкогольных коктейлей. Он, кстати, шатаясь, подошел к бармену и начал что-то ему выговаривать насчет того, что тот все делает неправильно. Юли не было.

Может, она не уехала?

Коктейль Белогорцева был предельно простым: смесь Jameson и яблочного сока с добавлением корицы. Хотя, как сказал «байкер», то была кассия, которую многие ошибочно за корицу принимают, чем пользуются многие недобросовестные продавцы.

А хриплый вокалист все пел:

 
Горят над нами, горят…
Помрачая рассудок…
 
 
Бриллиантовые дороги
В темное время суток…
 

Белогорцев быстро залил в себя вторую порцию и попросил третью. А слева от него, светлея на темно-фиолетовом фоне, в белом аккуратном пиджачке, уже сидел Вольф – и как будто был тут всегда.

– Странная музыка для такого места, не находите? – тихо осведомился он со своим акцентом.

– Это ее для меня поставили, скорее всего. – Белогорцев усмехнулся краешком рта. – Я подсознательно ее притянул.

– Ах, так значит вы один из тех, кто верит в закон притяжения? – поинтересовался Вольф, накрыв свой бокал ладонью.

Белогорцев плавно закрыл и открыл глаза; пьян он еще не был, но алкоголь уже приятно давал в голову.

– Сам не знаю, – сказал он, поймав скользящий бокал, который бармен профессионально-залихватским движением заслал ему по стойке. Отпил треть. Громко с придыханием чмокнул. – Я не знаю, действительно ли я в него верю, но негативных мыслей я пугаюсь. Пугаюсь, что они могут сбыться. В совпадения я не верю.

И все-таки он уже начал пьянеть; из души уже начинала проливаться его подлинная разговорчивость – черта, до того презираемая им в юности, что он успешно ее в себе подавил. И вот теперь, на третьем бокале, ему захотелось говорить с этим немцем, приятным, однако, человеком, но…

Да он же гей…

Вольф допил свой напиток – что-то легкое с листиком мяты – и с аристократичной тщательностью опустил бокал на стойку. Ножка бокала соединилась со своим блеклым отражением.

– Иногда, – сказал он задумчиво, пока Белогорцев отправил в себя остатки третьего и жестом попросил четвертый, – бывает приятно посидеть рядом с кем-то, кто молчит в том же направлении, что и ты.

– Ну, вы неплохо молчите, – сказал Белогорцев.

– Я долго тренировался, – подмигнул ему Вольф.

«Да, – подумал Юрий, – я тоже». Но вслух этого, естественно, произносить не стал.

 
Чтобы видеть их свет,
Мы пили горькие травы.
 
 
Если в пропасть не пасть,
Все равно умирать от отравы…
 

– Я все никак не могу привыкнуть к тому, что вы говорите по-русски, – ответил ему Белогорцев.

– Все удивляются, – отозвался Вольф, снова рукой накрыв пустой бокал и одновременно его отставляя. – Моя мать родилась в Риге, и в детстве я часто слышал русскую речь. Потом – книги. Я любил Чехова. До того, как разлюбил…

Он о чем-то еще спросил немца, и тот начал что-то увлеченно рассказывать, но вот что, Белогорцев потом вспомнить не мог, поскольку весь дальнейший разговор он пытался взглядом удержать барную стойку, которая все норовила куда-то от него уплыть…

Помнил, как, качнувшись, встал, и сонным зигзагом пошел к себе домой, а все вокруг казалось ему текучим и исказившимся. Помнил, как витиевато закручивались ветки кустов под фонарями, словно все происходило внутри кривого зеркала.

Юля уехала, а ко мне подкатывает шары мужик… А что? Может, действительно…

И Белогорцев брезгливо поморщился, содрогнувшись длинной дрожью, как замерзшая лошадь.

Фу… Фу, твою мать…

Сам не понимая как, оказался он вдруг в своем любимом месте, видимо, ноги сами сюда его вынесли. Одинокий фонарь тускловатым стальным светом поливал шезлонг, на котором совсем недавно сидел Вольф. Фонарь волнисто кривился в вязком нетрезвом воздухе.

Рачки снова волочили по песку свои домики, оставляя на песке рыхлые линии, а Белогорцев, чуть пошатываясь, стоял и смотрел. Долго вглядывался в шумящую волнами тьму; ночь была совсем безлунной. Его начал смаривать сон, и перед глазами побежали образы зачаточных сновидений: яркие, но совершенно бессвязные.

И вдруг поверх всей этой пестрой мешанины видений отчетливее прочих проступило одно. Оно мигнуло перед Белогорцевым столь ясно, что весь сон мигом слетел с него и быстро застучало сердце. Он мельком увидел фигуру мужчины, косо и напряженно стоявшую на фоне тусклого света, и увиденное почему-то напугало его.

Тяжело дыша, он присел на шезлонг, и тот натянуто захрустел под его весом.

– Я походу потихоньку схожу с ума, – прошептал Юрий с закрытыми глазами, пряча лицо в руках. – Что со мной? Ну что со мной происходит? Почему я такой?

Остатки сил покинули его, и ощутил он такую немощь, что лег, завалился прямо на шезлонг. Где-то на задворках стремительно гаснущего сознания промелькнула мысль, что надо собраться с силами и дойти до дома, но то была всего лишь мысль. Она казалась далекой, ненужной, а блаженный отдых… он был таким близким…

Белогорцев закрыл глаза, и тут же бездонная темень схватила его.

Глава 6
На скате берега, на лунном матовом полотне песка, увидел он лежащую на спине Юлю и… что-то огромное, черное, глянцевито блестящее…

Время, проведенное в беспамятстве, показалось ему несколькими минутами, и когда Белогорцев сонно разлепил веки, в глаза ударило белое сияние высокого солнца. Волны шумели уже совсем по дневному, а на стволе ближайшего деревца замерла огромная зеленая игуана. Возле самой воды дежурила длинноногая цапля. Белогорцев почему-то обрадовался, увидев ее.

Вроде бы ему что-то снилось, но он не помнил что; в памяти осталось одно только ощущение от сна, но и оно стремительно ускользало. Что-то хорошее и такое приятное… Будто бы прикосновение чьих-то любящих чудесных губ – потрясающее, волшебное чувство. Оно даже ненадолго развеяло эту черную тоску, охватывающую его все больше и больше.

Похмелья почти не было – это тоже было хорошо.

Радуясь этому неожиданному прояснению, Юрий потянулся и только тогда понял, что испытывает боль: он не укололся на ночь, и теперь правая нога ощущалась так, будто кость превратилась в битое стекло и при каждом движении драла мышцы. Это еще усугублялось тем, что всю ночь он пролежал в неудобной позе, вообще никак не шевелясь, и теперь по телу словно бегали тысячи мелких жучков.

Стиснув зубы, Белогорцев поднялся и поковылял к себе в дом. Там он сделал укол – сегодня была очередь левой ноги – и, разместившись на диване, подождал, пока чудесное лекарство не начнет действовать.

Затем он снова вышел на улицу: чистое, белое солнце, как удар неведомого счастья, тут же хлынуло ему в глаза. Он сходил в магазинчик, купил себе новые темные очки за 400 долларов, две новых одинаковых рубашки, теперь темно-синие в причудливых искаженных звездах, и шорты ниже колен. Вернулся домой, переоделся и выкинул в помойку все старое.

Завтрак он уже пропустил, поэтому решил отправиться к мраморной барной стойке на берегу. Там он выпьет чего-нибудь забористого, а потом пойдет завтракать в то кафе с негритянкой.

Но по пути что-то неприятно и немного даже болезненно задело его внимание, и Белогорцев посмотрел в сторону крытой площадки возле бара. Там, в голубоватой прохладной тени, на полукруглом плетеном креслице, между двух нависших над ней парней, нога на ногу сидела Юля; Юрий моментально ее узнал. Все такая же беззаботная, с длинными бликами вдоль мышечных ног, она смеялась и трогала грудь одного из них.

Очень смуглокожий, с какой-то дурацкой татуировкой над бровью и модной прической, рэперского типа парень развязно флиртовал с Юлей, и, похоже, Юля вовсе не была против. Сама она что-то говорила охраннику, который что-то им рассказывал. Он, по-видимому, понимал, что отстает от «гангстера», и стремился во что бы то ни стало вернуть себе утраченное преимущество.

И точно зрелище это выдернуло из него пробку, Белогорцев ощутил, как мгновенно вытекла из него вся легкость вместе с хорошим настроением – чернота вернулась. Плотной темной оболочкой она вновь окружила его; ощущение от сна окончательно в ней растаяло.

А Юля все так же кокетливо веселилась между двоих мужчин и на него не обращала никакого внимания. Не дойдя до барной стойки, Юрий похромал в обратном направлении. Легкий бриз развевал рубашку, оттягивал, словно пытаясь ее надуть, как шарик.

Он думал: «Не уехала».

Он думал: «Почему официантка отказалась провести со мной вечер, опасаясь выговора, а этот тип из охраны, весь отпуск ошивающийся вокруг нее, так его и не получил?»

Он думал: «Ее трахаля, которым она хвасталась в чате, вчера порвали надвое, а она на следующий же день спокойно, как ни в чем не бывало разводит шашни с двумя чуваками. У этой женщины вообще есть сердце?»

«Но если у нее нет сердца, – продолжал Белогорцев в своей голове, – то, казалось бы, да и хрен бы с ней, так? Почему я до сих пор… испытываю ЭТО?!»

Ему захотелось кричать, истошно вопить что есть мочи, пока кровь не пойдет из глотки…

Весь остаток дня тягал он железки в спортзале, делая получасовые перерывы, чтобы отдохнуть и прогуляться по острову. Он чувствовал себя точно так же, как Райан Гослинг в новом «Бегущем по лезвию». Видел пару раз ненормальную старуху недалеко от Сонной скалы – та снова была неподвижна, расставив руки в разные стороны.

День быстро желтел, потом превратился в лавандовый вечер, а затем на остров вновь опустилась ночь. Облаков почти не было, и потому луна светила ярко: все вокруг было схвачено ее призрачным сиянием. Где-то вдали бухала музыка: сегодня она была электронная – совсем не то, что вчера. И это отнюдь не добавляло желания сидеть на крытой площадке бара.

Белогорцев просто бесцельно слонялся по острову с телефоном в руке. Ночь была яркая, но вот внутри у него ничего не было ярко.

И вдруг, непонятно почему, захотелось ему прыгнуть в воду с Сонной скалы. Белогорцев сам понимал всю истеричность этого желания, словно он был героем какого-то фильма, смотрел на себя со стороны и решил сделать это, просто чтобы как-то лучше выглядеть в своих же собственных глазах.

Но, когда он дошел до нужного места, унизительная, невозможная картина предстала перед ним. На скате берега, на лунном матовом полотне песка, увидел он лежащую на спине Юлю и… что-то огромное, черное, глянцевито блестящее… Юрий моментально узнал ее по светлоте рассыпанных волнистых волос, по загару и форме раздвинутых ног. В первый, самый первый миг своего безумного удивления ему показалось, что то, что быстро и ритмично двигалось на ней, являлось огромным блестящим жуком.

Но затем к восприятию вернулась положенная ему четкость, и Юрий увидел, что то, что он поначалу принял за жука, было огромным человекоподобным чудищем. В темноте, где из освещения имелся только бледный лунный свет, разглядеть его было трудно, но все равно можно было сказать, что видишь перед собой что-то огромное и опасное. В человекоподобной, бугрящейся от мышц фигуре прослеживалось что-то медвежье: коротенькие ножки, длинные массивные руки. Из головы у него высовывалось что-то, что гибко обхватывало Юлю и так же ритмично заходило ей в рот.

А самым ужасным во всем этом было то, что творившееся с ней, судя по всему, ей нравилось, доставляло огромное блаженство. Кисти рук ее чувственно блуждали по плечам чудовища, по его мускулистой шее, по скрытому в тени лицу. Они делали это так, будто то было не огромное чудище, а ее любимый мужчина, к которому Юля испытывала величайшую нежность. Она стонала, и стоны ее хоть и были слышны, но все же заглушались тем длинным, что ритмично заходило ей в рот.

Юрий стоял, застыв посреди кустов и пребывая под анестезией крайнего ужаса. Земля под ногами сделалась какой-то текучей; восприятие мира начало нервно подмигивать, ускользать от него. Он закусил себе губу, до боли, до самой крови, и его сознание, начавшее было соскальзывать в темноту близкого обморока, резко вернулось в нужное, четкое состояние.

Темное существо остановилось и подняло голову, безошибочно угадав положение места, где стоял Юрий. Тень спа́ла с него, и теперь стал виден его лик, облитый лунным светом. Такое страшное лицо: близкое к человеческому, чтобы иметь схожее расположение черт, но все же безнадежно далекое… Эти мутные закругленные глаза, этот огромный губастый рот, из которого до сих пор тянулся сегментированный язык… Юрию он напомнил хвост ксеноморфа из «Чужих», и вот он до сих пор двигался у Юли во рту; словно обладая своей собственной волей.

Едва поймав взгляд этих ужасных мутных глаз, Белогорцев развернулся, побежал, и ночной воздух зашумел у него в ушах, смешавшись с ритмичным шипением океанического прибоя. Он сделал это автоматически, ни на миг не задумываясь.

Странное чувство. Бежишь и боишься, а страха своего почти не замечаешь, и он переходит на физиологический уровень, ощущаясь так, будто чья-то ледяная ладонь подталкивает тебя в поясницу; на войне Белогорцеву часто доводилось переживать это чувство, когда он покидал окоп.

Страх догнал его у самого дома. Ему мнилось, что чудовище погналось за ним, что сейчас вот он обернется, и последним, что он увидит, будут эти мутные глаза, щупальца рта, массивность медведеобразного тела…

Но когда он добежал до своей двери, пронесясь мимо изумленной парочки тихо прогуливающихся пенсионеров, то никакого чудовища нигде уже не было. А чуть позже, в успокаивающей теплой желтизне второго этажа, увиденное и вовсе начало казаться ему диким бредом. Так Белогорцев и объяснил это себе: он до того помешался на этой Юле, что ему уже мерещатся такие вот сцены. А настоящая Юля… Спит сейчас в своем домике, вероятно. Абсолютно обнаженная. Неужели она совершенно не думает о…

И, не успев дойти до своего полного завершения, мысль эта ослепила Юрия; ослепила мощнейшим озарением.

Вот, кто напал на француза… Вот, кто напал… Не акула… не акула вовсе…

И Юрий, держась за грудь, плавно съехал спиной по стене. Увиденная сцена нервно мерцала перед ним – прямо в такт мощным, пробивным сердечным ударам, и по какой-то неизвестной причине в памяти все произошедшее на берегу казалось гораздо страшнее, чем ощущалось оно в самом моменте. Но Юрий не мог точно сказать, что было для него более мучительным: ужас или то, что… она… с ним… с этим…

Даже чудовище… даже с ним…

– И оно видело меня, – сказал Юрий, пусто глядя перед собой. – Оно видело и ночью будет здесь.

Он посмотрел на зеркальную темноту стеклянной дверцы. Поднялся. Хромая сильнее, чем обычно, подошел к ней и замер лицом к лицу со своим перепуганным отражением в зеркальной поверхности. Медленно ее отворил, впустив теплый воздух, и вгляделся в ночь. Океан между черных ветвей серебристо сиял под низкой луной.

Как же ему недоставало его верного ТТ, как же недоставало…

Будучи уверенным, что это ему не поможет, Юрий закрыл все двери и погасил везде свет. Зашел в ванную, расположенную в самом центре первого этажа – это было самое закрытое место в нем, – и уселся на прохладный кафель душевой кабины.

Со знакомым ужасом стали давить на него тяжелые стены; синеватая темнота комнаты сделалась какой-то панической. Тряслись руки, гулко и противно стучало сердце.

Пребывая в этом жутковатом измененном состоянии, близком к сумасшествию, Юрий просидел так непонятно сколько долго. Он совсем ослабел, свесил голову, его начал одолевать сон.

И одолел бы, если бы не послышавшийся вдали крик, от которого сознание моментально возвратилось. Крик был тихий, далекий; он словно робко выглянул из ночной тишины, сопровождаемой длинными волнами. Белогорцев открыл в темноте глаза, круто вслушался…

Глава 7
Он просто понял, что сейчас, наконец, умрет

Крик повторился, и сразу за ним еще один, перекрывший конец первого.

Не вполне осознавая, чего хочет добиться, Юрий решительно вышел из домика. Его внутренний маятник состояний словно качнулся теперь совершенно в иную сторону, и теперь он испытывал наплыв какой-то абсурдной смелости – так уже не раз случалось с ним там, «на передке». Вдобавок его воспаленному, измученному сознанию мнилось, что каким-то непостижимым образом эти крики связаны со скорым завершением всех его терзаний. Посмертным или нет – он этого не знал.

И все же он шел на это решительным шагом человека, отважившегося на безумство. Что-то творилось на круглой площадке ресепшена: снова и снова возникающие крики звучали оттуда, и когда Юрий, спускающийся по ступенькам мимо облитых луной кустов, уже видел перед собой янтарно-освещенный пол, он увидел тело.

Это был тот самый гангстерского вида паренек, но узнать его можно было исключительно по белым шортам на удивленно-раскинутых ногах. Вся верхняя половина тела была расплющена и размазана; что-то огромное и сильное свезло ее: об этом говорил длинный веерообразный след с кровавыми ошметками.

Мягко ступая босыми ступнями, Белогорцев спустился. Он уловил металлический запах крови, идущий от тела, но толком его не заметил; вниманием его всецело завладело существо. Существо, уже виденное им. При свете ламп стало видно, что цвет его был не черный, а грязно-коричневый. Мышцы, которыми бугрилось все его тело, мокро блестели, перемежались с костистыми, рельефными ребрами.

«Чужие»… «Особь»… Гигер… – все это мгновенно пронеслось перед Белогорцевым чередой диких и невозможных сравнений.

Юрий застал именно тот момент, когда тварь расправилась с охранником – с коллегой того, что клеился к Юле. А сам он уже лежал тут, совсем недалеко от рэперского, весь изодранный, в луже чернеющей крови, абсолютно точно мертвый. Пиджак его задрался, открыв кобуру, и, заметив ее, Юрий мгновенно осознал, что он должен сделать.

Тварь тем временем убивала второго охранника; бедняге ничем нельзя было помочь… С помощью языка – языка, доставлявшего Юле такое удовольствие, – чудище, сдавливая жертву руками, проткнуло несчастному шею. Юрий мельком заметил, как мерзко шевелится показавшийся сзади его подрагивающий острый кончик. Жидкие звуки стекающей крови жутко отдавались от потолка пустого вестибюля. Охранник беспомощно пучил на тварь свои широкие, уже затуманенные близкой смертью глаза.

Юрий рванулся к телу его коллеги, и чудище резко к нему повернулось, натянув язык. Он больше почувствовал, нежели увидел этот пристальный взгляд раскрывшихся до предела закругленных мутных глаз: все его внимание было направлено на то, что должно было лежать в кобуре.

Но, подбежав, заметил, что кобура пуста. В груди тут же вспыхнула паника, ощущение дикой беспомощности. А чудище меж тем, быстро всосав в себя язык, отчего тот звонко хлестанул ему по роже, как провод от пылесоса, уже вовсю неслось на Юрия, и тот, чудом отыскав пистолет в мертвой руке, понимал, что уже безнадежно опаздывает. Что тварь уже слишком близко. Это понимание пронзило его молниеносно, за долю от мгновения. Чудище, преодолев более половины пути, было уже в нескольких метрах от него; Белогорцев видел его огромный болтающийся член, похожий на обессилевшего коричневого удава, его мутные глаза, сквозящие бессмысленной злобой, его мощные грудные мышцы и огромные, достающие до пола руки, которыми он, как горилла, помогал себе при передвижении.

Юрий не успел проститься со своей жизнью – слишком быстро все произошло; он просто понял, что сейчас, наконец, умрет. Мысль эта была свободна от страха, который не успел на него нахлынуть: просто голое, почти бесстрастное понимание.

Но случилось то, чего ни Белогорцев, ни, видимо, сам монстр предвидеть не могли. Между ними, за несколько мгновений до столкновения, возникла Мардж. Раскинув руки, она набежала на чудище, и с прытью, неожиданной для человека ее возраста, бросилась ему на шею и все тянулась, тянулась, чтобы… поцеловать?

Решив использовать этот шанс, Юрий взял оружие из смуглых оливковых пальцев, все еще теплых. Пистолет лег в руку охотно, будто он сам этого хотел, и, ощутив его шершавую рукоять вместе со смертоносной тяжестью полностью заряженного магазина, Юрий испытал давно забытое: оружие снова было при нем, и он снова был силен.

Щелкнул предохранителем, мастерским, профессиональным движением взвел пистолет, и на миг в квадратном отверстии показался золотистый глянцевитый патрон.

Как чудище убило старуху, он не видел; просто, когда вновь посмотрел на него – уже поверх направленного оружия, – заметил, что старушенция лежит где-то далеко, и голова ее раздавлена. Один глаз торчит из блеклой массы, как белый склизкий чупа-чупс.

Чудище вновь развернулось к Юрию, но уже лишь затем, чтобы встретить смертельный гром. Юрий нажал на курок по меньшей мере девять раз, и по истечении этих нескольких оглушительных секунд тварь, корчась, лежала на полу. От былой могущественной свирепости не осталось и следа… Теперь это было что-то жалкое и отчаянное.

Неужели… Неужели я победил… оно умирает?

Но не успел Юрий толком додумать эту мысль, как на него со спины что-то набросилось. Сквозь поток нецензурной рычащей брани чьи-то пальцы попытались расцарапать ему лицо. Это была Юля; Белогорцев запоздало ее узнал: по голосу и по запаху. Задыхаясь и глотая слюну, она надрывно кричала ему в ухо; спрашивала, что он сделал, как он мог так поступить с любовью всей ее жизни…

Как во сне, Белогорцев сбросил ее с себя на пол и, повинуясь ужасному мстительному порыву, пнул в живот. Пнул очень сильно, прекрасно зная, что сделал ей больно: Юля скрючилась и стала хватать ртом воздух. Что-то темное внутри у Юрия насладилось этим.

Опасаясь подходить близко к конвульсивной твари, недоуменно выпучившей глаза в потолок, он, уже совершенно не торопясь, хорошенько прицелился и выстрелил еще раз. Судороги прекратились, и все смолкло; повсюду разлилась ужасная тишина. Был слышен только океан и клокочущие вдохи Юли.

Только теперь Юрий увидел, что за стойкой ресепшена все это время прятались две филипинские девчушки, одной из которых была Айлин. Робко, настороженно, как перепуганные белочки, они выглянули из-за стойки, и Юрию стало плохо. Тяжело дыша, он приблизился к ним и, уперев руки в колени, сбивчиво спросил:

– Извините… извините… Мне нужен номер Вольфа…

Девушки переглянулись, затем снова неуверенно посмотрели на Белогорцева:

– Ну лысый, в очках такой… Вы же видели меня с ним… Мне надо знать, что с ним все в порядке. – Юрий и сам не понимал, почему так волнуется за этого очкастого немца. Но отчего-то именно за него он и переживал в первую очередь.

В горле стало совсем сухо; Юрий зашелся кашлем – прямо, как курильщик, хотя никаких сигарет он не курил вовсе. Он внезапно ощутил весь груз произошедшего и почувствовал, что не в силах больше стоять на ногах. Юля подползла к трупу чудища и принялась тихо над ним плакать. Ее нежные пальцы с любовью трогали коричневое неземное лицо с полуприкрытыми мутными глазами. Она посмотрела на Белогорцева, и он не стал отвечать на ее взгляд; было трудно выносить ее гнев, направленный на него.

«Мы тут все ненормальные, – подумал Юрий. – Все ненормальные».

Девушки все же сообщили ему номер комнаты, где жил Вольф, и пока Юрий шел к нему, хромая в лунной ночи, у него не укладывалось в голове, как это так сложились обстоятельства, что он все еще жив. Перед мысленным взором его вновь возникла Юля, и то темное, что насладилось пинком ей в живот, вновь подняло внутри свою змеиную голову. Он представил, как разворачивается, как проходит обратно в освещенный вестибюль, где валяются четыре трупа; хватает Юлю за волосы, приставляет дуло ей к виску и спускает курок. И трупов становится пять. Шесть, если считать еще и этого Ктулху.

Ему противно было от самого себя, что до сих пор, даже после такого чудовищного во всех смыслах потрясения – потрясения, от которого он оправится нескоро, если вообще оправится хоть когда-нибудь, – его все еще глодала ужасная обида. Даже оно оказалось не в состоянии ее стереть: обиду отвергнутого мужчинки. Жалкое чувство, недостойное того, кто действительно хочет зваться мужчиной. Юрий не хотел испытывать его, а все же испытывал…

Окна Вольфа – узкие и высокие – горели янтарным светом, но сам он к двери не подошел. Белогорцев постучал в одно из этих окон… еще раз… нет ответа. Тогда он кое-как перелез через ограду на крытый задний дворик, где было джакузи. Пройдя внутрь, он обнаружил Вольфа; тот спал на кровати прямо в вечернем своем костюме, сон словно бы застиг его врасплох. Рядом валялся горящий планшет, на экране которого виднелась галерея с фотографиями, рассматривать которые Юрию совершенно не хотелось.

Экран потух, и теперь планшет стал похож на ровное черное зеркало, в котором отражалась пухлая щека немца.

Слава Богу, с ним все в порядке…

Юрий аккуратно, стараясь производить как можно меньше шума, вышел через входную дверь, и когда он вернулся в вестибюль, девушек за стойкой уже не было. Юля лежала на трупе монстра и совсем не двигалась, блекло отражаясь в мраморной глубине пола. Подходить к ней Белогорцеву совершенно не хотелось, ее вид вновь вызвал в душе переливы ужасных гнетущих чувств.

Сегодня ты трахаешься с мужиком, а завтра его разрывают из-за тебя на части, и ты, спокойно перешагнув через его труп, идешь дальше… Почему вы такие?

Он оглядел вестибюль, залитый желтеющим сонным светом, оглядел черные кляксы луж крови, кажущейся черной в таком освещении, оглядел трупы троих мужчин. И понял, что, как и Клода, двоих из них чудище убило из ревности, поскольку оно считало Юлю своей. Третий же стал просто случайной жертвой, поскольку кинулся защищать друга.

Взгляд переключился на Мардж с кровавым месивом раздавленной головы. И тут тоже стал понятен смысл всех долгих ее ожиданий в бирюзовой воде…

И тебя тоже, да? Когда ты была еще молодой, такой же, как и она? До того тебе это понравилось?

Он вздохнул. Ужасно болела нога, плечо, ломота в теле как-то быстро наросла. Прокушенная губа опухла и тоже болела.

Господи, как же это все грустно… И ужасно… Нестерпимо…

Он подошел, сделал на свой телефон несколько снимков твари – для этого пришлось скинуть с него Юлю, которая потеряла сознание: от шока или еще чего неизвестно. Во время того, как он все это делал, в уме вновь всплыла красивая фраза, которая ему так нравилась: «Все, что ты любил когда-то, ветром унесет».

Рассказ тот заканчивался так: герой – имени его Юрий не помнил – загадал, что если в окне, на которое он смотрел, зажжется свет, то он передумает сводить счеты с жизнью, а если не загорится, то…

Белогорцев посмотрел на пистолет в руке, на его дорогой матовый блеск. Вынул обойму, увидел золотистый патрон, захлопнул ее обратно.

И в самом деле, как можно продолжать жить после всего этого? После того как он увидел, с какой нежной скорбью Юля оплакивает это существо… А если умрет он? Кто-нибудь будет его так оплакивать? Кроме семьи, конечно.

Собственные похороны представились ему. Двое родителей и столько же братьев. И все. Больше Юрий никого представить не мог.

Блуждающей хромой походкой он вышел на берег. По пути ему попалось еще несколько лежащих людей, и он не стал проверять, живы ли они; просто прошел мимо. По дощатому мостику дошел до ресторана. Оперся на перила. Луна, сильно пополневшая, поливала все вокруг своим холодным светом.

Будто заново ощутив рукой оружие, изрядно полегчавшее от выстрелов, он понял, что ему надо сделать. И осталось только решить, что же будет служить его светом в окне…

Глава 8
А волны все шумели, шумели, шумели… без конца

Наконец, как-то быстро и неожиданно для самого себя Юрий установил, что для того, чтобы продолжать жить, он должен непременно разглядеть в воде змеевидное тело зубастой мурены, желательно желто-полосатой, а не коричневой. Но и на коричневую он тоже был согласен. Засек на телефоне таймер: ровно час, и стал напряженно ожидать.

Главное – увидеть мурену. Если по истечении времени этого не случится, то тогда… Он вновь поглядел на угловатый пистолет у себя в руке. Тогда он встанет у самого края и выстрелит себе в сердце. В голову Юрию не хотелось стрелять. Он сделает это сам, лично; сам отнимет у себя жизнь. А не позволит сделать это какой-то извращенской твари.

Скаты… акулы… скаты… акулы… какие-то мелкие рыбешки…

Юрий посмотрел на телефон: тот отсчитал 19 минут 38 секунд; мурена не появлялась. Юрий залез за пустую барную стойку, достал бутылку Jameson, уже кем-то начатую, и, опасаясь, что пропустит появление своей любимой рыбы, тут же вернулся на мостик. Сделал несколько жгучих глотков и вытер рот тыльной стороной той же руки. Аккуратно опустил бутылку и оружие на деревянную поверхность, чтобы дать рукам отдохнуть…

Продолжил напряженно вглядываться в плосковато-приплюснутое изображение подсвеченного дна с проползающими над ним редкими рыбами. Неожиданно порыв ветерка налетел с океана, натянув ткань рубашки, но Юрий не шелохнулся. Хлопковые складки на груди расправились, натянулись… Ветер смолк, и ткань тут же опала.

И тут, когда он уже совсем расслабился, в пятно прожекторного света на огромной скорости вторглось что-то темное, извивающееся. Оно сразу же замедлилось, дивно развернулось, раскинулось… и в ударном сердечном всполохе внезапного удивления Юрию сперва показалось, что это огромный, человеческих размеров кальмар. Решил заглянуть к нему на огонек… Ну а что? Человекоподобную сексуально-озабоченную тварь с мутными глазами, обожающую секс с загорелыми блондинками, он уже видел. Стало быть, и огромный кальмар тоже имеет право на существование…

Но это был не кальмар. Нечто, развернувшееся в воде имело человеческие очертания, и на темном фоне головы, имеющей форму наконечника не то копья, не то стрелы, матово выделялись два мутных глаза… очень похожие на те, что попались ему совсем недавно.

И не успел схватить пистолет, как с выныривающим плеском показалось оно из воды, и Юрий уже понимал, что его застали врасплох, что снова не успевает он вовремя схватить оружие, что новый Ктулху пришел мстить за своего брата, что…

Но существо осталось в воде; оно вальяжно разлеглось на ее поверхности, чуть заметно шевеля ногами – стройными, мясисто-мышечными, – вытянулось; раскинуло руки в разные стороны. Кожа была не коричневой, а серой, даже с каким-то черничным оттенком. Острый костяной нарост на голове более всего напоминал кокошник, а лик имел женские, весьма феминные черты.

– Это самочка, – глухо произнес Юрий, находясь в оцепенении предельного удивления. Сам он едва ли себя слышал; в его голове все еще медленно проливался свет на те следствия, которые, возможно, будет иметь то, что сейчас происходило.

Она перемещается в воде с умопомрачительной скоростью, закручиваясь в ней, как штопор…

Существо, названное им самочкой, тронуло себя за упругую грудь, прямо над корсетом внешних ребер. Ее кругловатые мутные глаза продолжали смотреть на Юрия. Смотреть как? Призывно? С любопытством? Он этого не знал, конечно. Но одно он знал наверняка: от этой «самки» не ощущалось агрессии.

А что ощущалось?

Без всякой осторожности он спокойно, даже как-то расхлябано, приблизился к самому краю, прекрасно осознавая, что, если захочет, она может убить его в любую секунду. Остановился, чуть заметно пошатнулся от хромоты и усталости, хотя второго он, впрочем, не ощущал.

Перед глазами возникла непрошенная сцена, как он резко кидается к стволу; ему даже удается взять его, но, на миг опережая выстрел, из ее рта с быстротой молнии выстреливает острая зубчатая щупальца, наподобие той, что он уже видел совсем недавно. И щупальца эта пробивает насквозь его шею точно так же, как было это и с охранником.

Но направлять ствол на страшную красоту этого гуманоидного лика Юрию абсолютно не хотелось. И, прощально взглянув на оружие, спасшее ему жизнь, но с помощью которого раздумывал он этой же жизни себя лишить, Юрий тихонько подтолкнул его мыском стопы… Пистолет тут же, кувыркнувшись, упал в воду, громко бултыхнув.

Сизые мутные глаза проводили опасный предмет, а затем снова вернулись к Юрию, и ему показалось, что он различил в них некий тон призрачного одобрения. Хотя, скорее всего, это просто ему так хотелось…

«Убьет, так убьет», – подумал он с мнимой бесстрастностью, продолжая стоять на месте. Но сердце его, на удивление, из груди не выпрыгивало; Юрий оставался почти спокоен.

Казалось абсолютно немыслимым, невероятным, но что-то у этой твари было общее с Леной: выражение глаз особое, сосредоточенное, слегка болезненное. Мутные закругленные глаза, как могли, передавали то же самое выражение, но как? Как это могло быть возможно?

Самка подплыла. Медленно высунулась из воды, опершись на руки, прямо как русалка, и Юрий различил в воде сдвоенные полукружия ее мышечных ягодиц. С такого ракурса они напоминали черничное сердечко; его очень хотелось потрогать…

Вдруг, запустив руку куда-то под мост, но ни на миг не переставая держать взглядом Юрия, самка вновь ее подняла, и теперь в ней, в этой стройной ее руке извивалась и пыталась вырваться: желтая, полосатая, с белым брюшком…

– Но как? – спросил он тем надсадным, полным недоумения голосом, которым говорят люди в моменты наивысших потрясений. – Как ты узнала? Как ты это узнала?

Самка выпустила рыбу обратно в воду, и в следующее мгновение Юрий почувствовал что-то. Через этот долгий взгляд, другие мысли, не принадлежащие Юрию, плавно затекли в него, отчего в голове наступило быстрое прояснение.

Они попали сюда давно, из другого мира, а когда – она не помнит. Большинство их погибло, не сумев адаптироваться к новым условиям, некоторые впали в безумие – вот как, например, тот, встреченный Юлей. Новым домом стали для нее темные глубины Индийского океана, и, как и другие представители этой древней и малочисленной расы, она любит людей. Но из-за технологического развития нашей цивилизации скрываться им становится все сложнее.

Она просто проплывала мимо и услышала своим особым телепатическим слухом, что где-то на берегу от невыносимой тоски изнемогает несчастный человек. И ей захотелось помочь. И поэтому она пробовала оставлять ему знаки, иногда даже его рукой, как, например, та записка. И поцелуй сквозь сон. И как-то побочно, опосредованно затекли в него и пойманные ею мысли других людей, что окружали Юрия все это время. Среди всей этой мешанины обрушившихся на него чужих чувств он увидел, что сильно понравился Марине, и она не раз думала о нем перед сном; что силиконовая жена миллионера плеснула мужу в лицо алкоголем из-за сильной досады, вызванной тем, что француз и молчаливый загадочный мужчина в красной рубашке весь вечер пялились на молодую блондинку, а не на нее; и почувствовал молчаливое горе Вольфа, у которого в самом центре Берлина сына зарезал мигрант.

Юрий знал, что уцелевшие люди вокруг спят; спят тем же глубоким непроницаемым сном, каким спал и он в ту ночь, когда ночевал на шезлонге. И пока она здесь, они не проснутся.

Погасли огни прожекторов, и стало темно; лунные блики остались одни, продолжая свою беспорядочную игру на водяной поверхности.

Самка красиво выгнула спину, явно наслаждаясь тем, что Юрий на нее смотрит. Луна серебрила сложный расходящийся рисунок на костяном кокошнике, линии мышц на плечах, на рельефной спине. Соски на груди имели идеальную форму и были почти черными.

Губы ее приоткрылись, и Юрий понял, что ждал именно этих губ. Даже не Юлиных вовсе, а вот этих… Юля была фейком, обманом зрения. И все это время всю эту боль – эту старую боль – он терпел, превозмогал, волочил сквозь жизнь, все ради этого вот вечера, этой минуты.

Подогнул ноги, по-лягушачьи опустился. А волны все шумели, шумели, шумели… без конца. Положил руку на мокрое плечо – по ощущениям кожа самки была весьма схожа с дельфиньей.

Приблизил свое лицо к этим темным губам; к этим мутным, все разрешающим глазам. Она все еще могла убить его, но на инстинктивном уровне Юрий чувствовал, что она этого не сделает. Самка медленно и протяжно моргнула второй парой век – очевидно, предназначенных для нахождения под водой, и глаза ее, чуть прикрывшись, наполнились той нежной чувственностью, которой он так долго… так невообразимо долго дожидался.

Ее ладонь, мокрая и прохладная, с неземной трепетностью накрыла его руку. Юрий ненадолго отвлекся на нее, а когда вновь посмотрел, нежные глаза блестели уже совсем, совсем близко. Кокошник нетерпеливо затрепетал, бледнея в лунном сиянии.