Читать книгу: «Пако Аррайя. По ту сторону пруда – 2. Страстная неделя»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Лариса Татнинова, Светлана Чупахина

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Дмитрий Черногаев

© С. Костин, 2013

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вербное воскресенье

1

В церкви полагается думать о вечном, только в тот день как-то это плохо получалось. Я тогда еще не знал, что земля вот-вот разверзнется у меня под ногами, но она уже предательски дрогнула.

Вообще-то я люблю наш собор Святого Патрика, зажатый между 5-й и Мэдисон-авеню давно переросшими его зданиями. Снаружи ты видишь только псевдоготический новодел. Однако внутри собор легкий, залитый мягким светом, и, несмотря на лаконизм декора, я иногда даже забываю, что я в Нью-Йорке, а не в Старом Свете. Ну, когда не смотрю на галерею, с которой и здесь по праздникам свисают звездно-полосатые полотнища.

Сидящие справа от меня Джессика и Бобби встали, и я поднялся вслед за ними. Все вокруг встали.

– Господи Иисусе Христе, – мягким, проникновенным, как это принято у католиков, голосом говорил, если не ошибаюсь, сам архиепископ. В честь праздника служил он и еще человек двадцать клириков. – Ты сказал апостолам Своим: мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам.

Мир! Мир-то да, то есть весь свет. Только мира в нем для меня больше нет. Дернуло же меня перед уходом проверить почту в своем айфоне. Что за сюрприз мне уготован? В том, что будущее не предвещает ничего хорошего, уверенность была полная.

– Аминь, – произнес я вместе со всеми, когда священник, соединив руки, закончил молитву.

Как же мне теперь улизнуть? Мы собирались после мессы пойти всем семейством поесть суши в японском ресторане на 49-й улице. Но растягивать пытку мне не хотелось.

– Мир Господа нашего да пребудет с вами.

Священник говорил в микрофон, и казалось, что он беседует один на один с каждым из прихожан. Только не все его слышали.

– И со духом твоим, – на автомате вместе с другими откликнулся я.

– Приветствуйте друг друга с миром и любовью.

Джессика потянулась ко мне с такой нежностью, что я даже забыл о своих тревогах. «Господи, за что ты наградил меня?» – в тысячный, в стотысячный раз удивился я, целуя ее щеки в россыпи веснушек. И Бобби, мой маленький мальчик Бобби, который в этом году окончит университет, с улыбкой потерся о мою щеку своей небритой.

Я так и не придумал, под каким предлогом мне смыться, но меня выручил сын.

– Слушайте, народ, – смущенно сказал он, когда мы вместе с толпой вышли на улицу через тяжелые бронзовые двери. – Может, мы лучше поужинаем вместе? Мне бы сейчас хорошо отойти на пару часов.

– Если тебе предстоит что-то приятное, – тут же, хотя и с условием, согласилась Джессика. – Но если ты просто-напросто собираешься в библиотеку, почему не сделать это после обеда?

Бобби посмотрел на меня: в его планы явно не входило обложиться книгами. Я бросился на выручку сыну:

– Я плохо понимаю, что же такого неприятного может ждать человека в библиотеке. Но в принципе я тоже за ужин. Я бы как раз перехватил Пола Черника.

Пол – давно уже наш друг, но и по-прежнему партнер. Он страхует ненормальных дельтапланеристов, сёрфингистов, скалолазов, спелеологов, дайверов и прочих экстремалов, которых мое туристическое агентство рассылает по всему миру в поисках ощущения настоящей жизни. Пол недавно развелся и, вместо того чтобы наслаждаться неожиданным даром свободы, часто работает в своем офисе по выходным. Он так борется с переживаниями. К тому же он иудей, и Вход Господень в Иерусалим к числу его праздников не относится.

– Если совсем честно, – призналась Джессика, – меня это тоже устраивает. Мне нужно дочитать рукопись, а семейные обеды так расхолаживают.

Джессика работает редактором в крупном издательстве, выпускающем в том числе воспоминания бывших шпионов. Я их тоже с удовольствием почитываю, оправдывая тем самым перед знакомыми свои познания в отдельной области человеческой суеты. Работает моя жена почти исключительно дома, но по утрам. Ее созидательной энергии хватает до обеда, потом она ходит по музеям и художественным галереям, встречается с подругами или занимается домашними делами.

– Ничего, что добрые христиане собираются работать в воскресенье, тем более Вербное?

Это во мне говорит моя профессиональная извращенность. Я уже понял, что все для меня складывается как нельзя более удачно и врать дальше не придется, поэтому делаю вид, что не очень-то и рад, что обед не состоится.

– А кто сказал, что я собираюсь работать?

Бобби чмокнул мать в щеку, хлопнул меня по спине и, пока мы не передумали, был таков. Он в наших поездках по Европе пристрастился к скутерам, мода на которые в Штаты так и не пришла. Так что теперь, куда бы он ни направлялся, у него на согнутой руке всегда висит черно-серый шлем. Вот он освободил своего боевого коня, прикованного за колесо к чугунной решетке, скрыл голову под своей защитной скорлупой и, отъезжая, махнул нам рукой. Джессика укоризненно покачала головой: ей кажется, что вести скутер одной рукой на скорости десять километров в час – безумное лихачество.

Мы с ней приехали на такси – единственно возможном виде транспорта на поверхности Манхэттена, не считая роликовых коньков. Метро моя жена не любит: там мрачно, шумно и всюду липкие поверхности. Обняв Джессику, я довел ее до Мэдисон-авеню и, поцеловав, доверил таксисту-сикху с седой бородой и в зеленой чалме.

А сам повернул на юг, к Центральному вокзалу. Я прошел несколько кварталов, избегая отели и всякие «Старбакс кафе», где вайфай есть, но заходить в интернет нужно будет со своего смартфона. Что я, естественно, и без вайфая могу сделать, по 3G, но мне важно как раз использовать чужой вход в сеть. Наконец, уже перед самым вокзалом, я нашел в боковой улочке то, что нужно. Это была обычная «дели», то есть бакалейная лавка, с кофемашиной и парой компьютеров. Я взял себе эспрессо, заплатил за пятнадцать минут соединения и взгромоздился на высокий стул лицом к улице. Четверти часа для плохих известий обычно хватает.

2

В девять утра, пока Джессика примеряла строгую одежду, чтобы пойти в церковь, я залез в свой айфон, проверяя почту. У меня два личных аккаунта в разных сетях, а также служебный почтовый ящик, куда поступают сообщения для нашего турагентства. Сюда-то и пришла рекламная рассылка новой одежды по каталогу Quelle. Фирма это немецкая, в Штатах малоизвестная, так что такое сообщение незамеченным не пройдет. С другой стороны, речь идет об официальном, очень известным в Европе бренде, потому и подозрений такая рассылка не вызовет. Как она пробирается через спам-фильтры, не знаю, но умельцев в Лесу хватает. Для кого угодно другого появление такой рекламы выглядит как спам особой проникающей способности, но только не для меня. По нашему с Конторой протоколу это сигнал SOS, сообщающий о возникшей для меня серьезной опасности.

То была стандартная рассылка Quelle, без каких-либо скрытых сообщений. Я ее как получил на айфон, так тут же и удалил. Теперь я с компьютера той бакалейной лавки залез в «Пикасу», гугловское приложение обмена фотографиями по интернету. Интересующие меня альбомы с доступом, открытым для всех, периодически меняются: сейчас на очереди был фотоотчет о путешествии по Германии некоего или некой elf89. Что за эльф, определить не удалось бы никому, так как на своих фотографиях путешественник или путешественница из волшебных сказок не появлялись ни разу. Зато среди снимков площадей, соборов, фонтанов, шарманщиков и девочек с воздушными шариками был один, только один, с собакой – симпатичным ньюфаундлендом с газетой в зубах. Он-то мне и был нужен.

Я подсоединил к компьютеру айфон и закачал фотографию себе. Так, на всякий случай вернемся и удостоверимся, что она со страницы «Пикасы» исчезла. Исчезла, умница собачка! Теперь мне нужен был разовый пароль. Этот или эта elf89 подписывал(а), в каком из немецких городов была сделана та или иная фотография. Лишь один из них был обозначен, якобы по недосмотру, с маленькой буквы: bremen. Теперь осталась ерунда: открыть фотографию в специальной программе на моем айфоне и набрать название города в графе «пароль». Фотография исчезла, и в новом окне открылся текст, вписанный в нее совершенно незаметным образом. Фантастика? Ничуть! Теперь такая шпионская технология доступна всем обладателям гаджетов, такие приложения чуть ли не бесплатные. Вы даже другую фотографию можете спрятать таким образом, хоть план ядерного нападения, никто из посторонних ее не раскроет.

Только текст, предназначенный мне, прочесть сможет не каждый. Он состоит из непонятных сочетаний букв, цифр и знаков препинания. Я скопировал его и открыл в другой программе на айфоне. Она тоже выглядит как стандартная любительская, но над ней мои продвинутые коллеги из Конторы хорошо поработали. Чужой человек ее и не запустит – она тут же слетит, как это бывает на яблочных девайсах. А мне – пожалуйста – послушно открылась.

Все подобные меры предосторожности всегда казались мне чрезмерными. Но не сегодня. Потому что текст сообщения, из соображений той же конспирации написанного на английском языке, был такой: «Атлет бежал в Англию. Помнит тебя по 1999 году. План Б. Э.».

Я ведь ждал, что земля уйдет у меня из-под ног. Что я могу провалиться по колено, по грудь, пусть даже по макушку. Но так? Хуже не могло быть ничего. Ну, хуже был бы план А. Он означал бы, что мой провал уже совершился и прямо отсюда, не заходя домой, я должен был укрыться на конспиративной квартире в Челси. И сидеть там пару месяцев, пока все не поутихнет и меня можно будет попытаться вывезти из страны с новой внешностью и новым паспортом через Канаду или Мексику.

Напиши Эсквайр, «Э.», как он подписывает сообщения, просто «Атлет», я бы еще повспоминал, кто это. Но мой предусмотрительный куратор в Конторе дал и две подсказки: Англия и 1999 год. Такое не забудешь: мы с моим другом Лешкой Кудиновым имели все шансы там и остаться – в той стране и в том году. А мне к тому же этот Атлет несомненно и однозначно спас жизнь.

Так что имя его мне вспоминать не надо – Володя Мохов. В сентябре 1999-го, накануне второй войны в Чечне, он работал в Лондоне под прикрытием «Аэрофлота» и был подключен к операции, которую мы проводили там с Кудиновым. На вопрос, что за человек такой-то или такой-то за человек, люди, как правило, отвечают банальностью. Типа «хороший парень». И я бы про Мохова так и сказал. Лишним культурным багажом не обременен, но неглупый и по-человечески симпатичный. Да и профессионал грамотный: толковый, не ленивый, смелый. В смысле, что смог рискнуть жизнью, хотя с начальством, насколько я помнил, спорить не любил. Однако в Конторе порядки же военные, не зря сотрудникам звания дают.

И вот, получается, хороший парень переметнулся. Как, почему – уже второй вопрос. Важно, что он теперь начнет сдавать с потрохами всех, кого знает. А меня ему тоже вспоминать не надо. Что ему известно? Конечно, доступа к моему оперативному досье в Лесу он иметь не мог, так что предоставить МИ–5 или ФБР, например, мои условия связи он не в состоянии. Да и тогда, в Лондоне, я выступал как Майкл, Миша. Однако – это быстро стало ясно – он знал, что я давно живу в Штатах. Не исключено даже, поскольку мы общались достаточно тесно, что в каком-то разговоре проскочил и Нью-Йорк, и то, что у меня турагентство. Я, разумеется, слежу, чтобы не сообщать о себе посторонним никаких подробностей. Но мы же при Мохове с Лешкой часто трепались, так что теперь трудно сказать, какие еще детали обо мне он мог запомнить. И он без труда узнает меня по фотографии.

Однако почему я решил, что он только сейчас начнет сдавать своих бывших коллег? Кто знает, возможно, он завербован уже давным-давно. Он мог передать все известные ему данные на меня много лет назад, и мое досье лежит сейчас в чьем-то сейфе в нью-йоркском офисе ФБР. И каждый мой шаг вносится в то же досье благодаря уличным видеокамерам, которыми утыкан весь Манхэттен, и благодаря содействию оператора мобильной связи, отслеживающего перемещения моего телефона. Не говоря уже о банковских выписках по операциям с моих кредитных карт, о пограничных службах разных стран и о спутниках, распознающих арендованную машину в любой части света. Если меня до сих пор не арестовали, это не значит, что меня не раскрыли. Вполне возможно, ФБР хочет сначала установить все мои связи, а потом взять с поличным на тайной операции. Но контрразведчики понимают, что теперь, когда «крот» по фамилии Мохов ушел на Запад, меня немедленно предупредят и тянуть с арестом уже не будет смысла. Меня могут взять прямо здесь, вон те два латиноса в дурацких цветастых бермудах – ведь только в кино агенты ФБР ходят в строгих костюмах с белой рубашкой и галстуком.

Компьютер сообщил, что оплаченное мной время истекает. Я поспешно залез в систему и очистил кеш-память, чтобы никто не смог посмотреть, на какие сайты я заходил. Потом сунул айфон в карман и вышел в солнечный апрельский день.

Я никогда не паникую. Тут нет моей личной заслуги или успешного прохождения специального тренинга. Это свойство нервной ткани, полученной мной по цепочке генов от своих родителей и предков. Хотя, возможно, что и моя приверженность множеству философских учений от Будды до Шопенгауэра воспитала во мне отстраненность, которая позволяет разуму работать в штатном режиме.

Первое обстоятельство. Если меня уже пасут, нельзя проявлять нервозность. У наружников из ФБР может быть конкретное указание немедленно задержать меня, если я замечу хвост. Более того, я не знаю, какими силами ведется наблюдение, и неизвестно, мыслимо ли вообще от него уйти. Засечь топтунов я могу и не выдавая себя. А если не делать резких движений, какое-то время после задержания можно поиграть в оскорбленную невинность. В конце концов, у ФБР не обязательно будут против меня неопровержимые улики.

Второе. План А вводится в действие, когда есть уверенность или по крайней мере очень серьезные подозрения, что меня сдали. Эсквайр же пишет о плане Б. Он предусматривает мой самостоятельный выезд из страны, не исключающий возвращения в нее. То есть мне предстоит придумать предлог, позволяющий оставить дом и работу на какое-то время, пока ситуация не прояснится. Однако до тех пор я должен быть вне досягаемости для ФБР. Теоретически можно переждать в Никарагуа, Венесуэле, Китае или другой стране, где выкрасть меня не удастся. Однако мне лучше всего окольными путями добраться до Москвы. Только на родине я буду в полной безопасности. Ужас в том, что, если ситуация не нормализуется, мне придется остаться там навсегда.

С сыном я не думаю, что мы потеряемся по жизни. Да и моя любимая теща Пэгги, мне кажется, от меня не откажется. А вот Джессика… Это ведь ее безоглядное доверие я предавал и предаю каждый день. Она с открытым сердцем приняла кубинского диссидента, захочет ли она принять русского шпиона? Человека, кто врал ей двадцать с лишним лет, который построил на лжи всю нашу совместную жизнь? Вопрос даже не в том, готова ли она в случае моего провала все бросить и приехать жить в Москву. Сможет ли она меня простить? Нет, такие мысли лучше гнать из головы!

Однако был вариант и похуже – американская тюрьма, возможно пожизненно. Конечно, если меня арестуют, главный вопрос снимается – Джессика узнает. И тогда семью я могу потерять с тем же успехом, только уже вместе со свободой. Так что на самом деле выбора у меня не было. Если такая возможность еще существовала, мне надо было срочно выбираться из страны.

3

От Центрального вокзала до нашего дома в Верхнем Ист-Сайде, на 86-й улице, пешком идти меньше часа. Столько же времени понадобилось мне, чтобы выработать план действий.

Самый важный на тот момент из наших клиентов сейчас отдыхал в Англии. Человека звали Спиридон Каппос. Это был греческий магнат лет сорока пяти, который получил в наследство целый торговый флот, плавающий под дюжиной флагов. Он еще в молодости влюбился в Нью-Йорк и поселился здесь, какими-то простыми для сильных мира сего путями получив американский паспорт, оставаясь гражданином Греции. Мы познакомились с ним по цепочке через старых клиентов лет пять назад, и теперь он хотя бы раз в году непременно отправлялся по составленному для него индивидуальному туру через наше агентство Departures Unlimited.

Спиридон – я с ним однажды даже сам ездил по Италии – был неуемным, почти одержимым меломаном. Он в молодости оканчивал дирижерский факультет в Берлинской консерватории, когда на него свалилось наследство – не только огромное состояние, но и связанная с ним ответственность. Однако музыка осталась страстью его жизни. Сейчас он поехал в Соединенное Королевство, чтобы – помимо ежевечерней оперы или филармонического концерта – посетить там все места, связанные с Пёрселлом, Генделем, «лондонским» Бахом (Иоганном Кристианом), маленьким Моцартом, Гайдном и с современными композиторами, часть из которых я даже не знаю по имени. С большим отрывом от настоящей страсти шла и некоторая слабость Спиридона, во всех прочих отношениях чрезвычайно прагматичного, даже циничного бизнесмена. Мы всегда заказываем билеты и отели на него и еще трех милейших девушек, чей состав – но не количество – меняется на каждой поездке. Скорее даже, гораздо чаще – просто мы сталкиваемся с данным фактом раз в год.

– Это не потому, что я любитель оргий, – сказал мне как-то неуемный грек. – Просто иначе невозможно. У всех эскортниц любимый фильм – «Красотка». Если ты берешь с собой в поездку одну девушку, на второй – на третий день у нее так или иначе появляются насчет тебя всякие мысли. Две девушки – еще хуже. Они становятся соперницами, каждая думает, что у другой уж точно что-то получается в желаемом направлении. А когда их три, ни одна ни на что не надеется и в нашей компании всегда царит полная гармония.

Однако для Спиридона эта сторона поездок абсолютно вторична – он ведь к тому же не женат, ему, чтобы оторваться, не нужно уезжать из дома. Да и для нашего агентства, будь так со всеми клиентами, подобные холостяцкие путешествия приводили бы скорее к репутационным потерям. Потому что мы готовим туры преимущественно для женатых пар с явно выраженными культурными запросами. В поездках их сопровождают лишь самые авторитетные специалисты в той или иной области. А Спиридон безусловно попадал в категорию фанатов. В Англии его водил Джеймс Литтон, выдающийся музыковед, автор ряда монографий по композиторам позднего барокко и, точно не помню, вице-председатель или почетный секретарь Общества друзей церкви Святого Мартина в полях, этой музыкальной Мекки британской столицы.

Так вот, придумал я для Джессики, Литтон неожиданно загремел в больницу с подозрением на желчнокаменную болезнь. Нужно было срочно подыскать ему достойную замену, а пока предложить свою не столь же компетентную, но по крайней мере не менее увлеченную музыкой компанию. Элис, свою восхитительную некогда помощницу, а теперь уже и младшего партнера, послать на выручку я не мог – она любит блюз и регги. А мы держимся за каждого своего клиента, даже если он не так неприлично богат, как Спиридон. Поэтому моя жена не удивится, если я самолично и срочно полечу закрывать брешь.

Джессика не удивилась. У нас ведь вообще идеальный брак. Мы живем так, как дышится, зная, что другой тебя во всем поддержит.

– Солнышко, а почему бы тебе тоже не отдохнуть там несколько дней? – предложила она. – Ну, я не могу утверждать про Бриттена и Хиндемита, но Генделя ты же любишь? И Моцарта. И в Ковент-Гарден походишь.

– Так, может, и тебе со мной полететь?

Это опять вылезает наружу подлость моей – не натуры, ситуации. Я прекрасно знаю, что Джессика, с тех пор как Бобби стал взрослым, ни за что не оставит его одного. Раньше, маленького, она еще могла отвезти на несколько дней к своей матери в Хайаннис-Порт. Но сейчас Бобби в университете, с занятий его не сорвешь, а предоставить любимого сыночка самому себе она не захочет. Бобби как раз очень славный мальчик, проблем с ним не было даже в возрасте подростковых бунтов. Но материнскому сердцу надо тревожиться, Джессикиному сердцу по крайней мере. А мне приходится предложить ей поехать со мной, потому что при наших отношениях иначе было бы странно.

Джессика на секунду задумывается. Зная ее, как знаю ее я, она вспомнила о трех супермоделях, сопровождающих Спиридона во всех его поездках. Но сомнение длится ровно секунду.

– Да нет, куда я поеду? У Бобби экзамены на носу.

Я вздыхаю, на сей раз искренне:

– Мы хотели пойти поужинать вместе.

– А тебе что, прямо сейчас надо лететь?

– Чем раньше, тем лучше.

Джессика подходит и целует меня в губы. У нее – не знаю, объяснимо ли это научно, – в любое время года дыхание пахнет малиной.

– Тогда поезжай. Не думай ни о чем.

Я не зря занимаюсь туристическим бизнесом. Все интернетовские формы у меня заранее заполнены, и купить билет на ближайший рейс в Лондон заняло три минуты – десяток кликов мыши. До приезда такси у меня едва было время закинуть в чемодан вещи – мой самолет взлетал через три часа из Кеннеди.

– Ты вернешься на Пасху? – спросила Джессика, наблюдающая за моими лихорадочными сборами.

Джессика – искренне верующая католичка, для нее такие вещи важны.

– Конечно. Может, даже раньше.

– Приезжай на Пасху, – великодушно сказала она.

То есть не спеши, проветрись, только к вечеру субботы будь снова дома. А у меня сжалось сердце: вот мы сейчас попрощаемся в спешке, и, возможно, я ее больше никогда не увижу.

4

Я действительно летел в Хитроу. Я знаю, знаю – Мохов бежал как раз в Англию, и, получается, я сам совал голову в пасть льву. Однако по здравом размышлении это показалось мне не более рискованным, чем бегство через любую другую страну.

Во-первых, если Мохов сдал меня давно, ФБР, чтобы я не исчез, был смысл арестовать меня еще в нью-йоркском аэропорту. В последний раз я выезжал из Штатов пару месяцев назад – проверить маршрут гонок на снегоходах через всю Гренландию. Мы хотим организовать грандиозное международное соревнование, и моя помощница Элис работает над этим проектом уже несколько месяцев. Так вот – никаких загвоздок: я тогда и беспрепятственно выехал из страны, и столь же прекрасно въехал обратно. Да и пару часов назад преспокойнейше прошел паспортный контроль в Кеннеди, подтвердив тем самым правильность своей теории. Похоже, Мохов работает на МИ–5 или МИ–6 совсем недавно. А может, и вообще не работал раньше – копил материал.

Тогда – во-вторых – я, конечно же, не в первом эшелоне. Коллег из английской контрразведки в первую очередь будут интересовать наши источники внутри самой МИ–5, внутри их разведки, МИ–6, в британских правительственных учреждениях, крупных военных корпорациях… И у Мохова хватит ума не сдавать всех, кого он знает, скопом, а растянуть процесс потребности в нем на месяцы и годы.

Штаты пойдут вторым эшелоном. Как говорил мне в последний раз, когда я был в Москве, Эсквайр, кузены-англосаксы по-прежнему обмениваются информацией достаточно активно. Американцы пойдут допрашивать по аналогичному списку, начиная со спецслужб. Ну уж в Штатах-то я вообще не мог засветиться.

Не помню, упоминал я или нет, я со своим куратором с самого начала условился, что против страны пребывания я не работаю. Не потому, что в Америке все замечательно, что мы с ней друзья и Контору она интересовать перестала. Просто иначе я не смогу бороться с сознательной шизофренией, с которой я и так-то едва справляюсь. Ведь работать против Штатов – это работать, в том числе против Джессики, Бобби, Пэгги, против моей помощницы Элис, ставшей чуть ли не нашей общей подругой. Вот я добыл какой-то американский военный секрет. Передавая его Конторе, я делаю более уязвимыми всех своих близких здесь. Погибни, не дай бог, кто-то из них в противостоянии с Россией, я буду соучастником убийства своей семьи. Нет, я готов ринуться в любую точку земного шара, подключиться к самой рискованной операции, но не в Штатах, не против страны, где я пустил корни. Таким было мое условие, и Эсквайр принял его без обсуждения и споров.

Так вот, уговаривал себя я, за опознание таких, как я, Мохова усадят, когда все сливки уже будут сняты. Несколько недель, может быть месяц, в запасе у меня были.

Была еще одна причина, по которой я летел через Англию – и это не глупо и не смешно. Я уже говорил, я предпочел бы, чтобы меня раскрыла скорее чья-либо контрразведка, но не Джессика. А со Спиридоном она была едва знакома, и то, что его многоуважаемый гид никогда не был болен желтухой или чем-то там еще, вряд ли рискует когда-нибудь всплыть при встрече. И Спиридон действительно был одним из тех клиентов, ради которого стоило лететь через океан, бросив все дела.

Короче, и когда днем я шел по солнечной стороне Мэдисон-авеню к себе домой, и теперь, в самолете, Англия казалась мне вполне приемлемой первой остановкой, позволяющей лететь дальше с другим паспортом. На случай провала меня всегда ждала небольшая конспиративная вилла на Кипре, квартира в Мадриде, квартира в Париже, квартира в Вене. Мне есть где укрыться в надежном месте и в Лондоне, только я не собирался прятаться. Опасности нужно смотреть в лицо, иначе получишь удар в спину. А потому мне нужно было срочно встретиться с Эсквайром.

Мой куратор – я про себя зову его Бородавочником, хотя двух рядов коротких кривых клыков у него нет, – из Москвы уезжает редко. Отдыхает он исключительно в нечерноземных областях родной страны – из-за начинающего шалить сердца и нежелания удаляться от места работы. Даже в Кисловодск не ездит по тем же причинам. За границей я видел его лишь однажды – он вдруг сам прилетел в Париж на мой сигнал SOS. Он тогда подверг меня, как выяснилось, несоразмерному риску и, видимо, терзался совестью. Так или иначе, поговорить с ним можно было только в Москве.

Я поостерегся отправить Эсквайру ответное сообщение. Ну, что предупреждение я получил, уже покинул Штаты и собираюсь с ним встретиться. Я не уверен, но мне кажется, что сейчас уже можно дистанционно проследить, на какой сайт вы заходите со своего компьютера, какую страницу открываете, какое сообщение пишете. Надо будет уточнить в Лесу, какие еще стороны приватной жизни уже сведены на нет техническим прогрессом. И с нашим человеком в Лондоне я не связывался – на случай, если меня прослушивали. Но, чтобы попасть в Москву, мне нужно было, чтобы кто-то подвез мне в Хитроу паспорт на другое имя и прочие документы, без которых вы, строго говоря, не существуете. Есть несколько городов, где на меня хранится запасной набор, Лондон – один из них.

В Хитроу я прилечу по местному времени в начале шестого утра. По имевшемуся у меня телефону экстренной связи наверняка кто-то дежурит круглые сутки. Но пока этот человек заберет мой новый паспорт из сейфа, пока доедет до аэропорта, будет в лучшем случае часов восемь утра. Я смогу вылететь дальше не раньше девяти – в Москве уже будет полдень. Если лететь, заметая следы, скажем, через Прагу, я попаду туда только поздно вечером. День пропадет. А прямых утренних рейсов из Лондона в Москву всегда как минимум три-четыре. Четыре часа лету, три часа разницы во времени – если повезет, сразу после обеда я буду на месте. А Бородавочник, конечно же, как обычно, отложит все другие дела, чтобы со мной встретиться.

Я вытянул из-под кресла подставку для ног и устроил поудобнее на шее надувную подушку. Еще одну текилу? Я выпил одну перед взлетом, одну за ужином плюс пару бокалов белого «Вьянса Витториа». Я летел «Дельтой», а на ее рейсах из патриотических соображений предлагаются исключительно калифорнийские вина. Правда, это конкретное оказалось неплохим. В последнее время я стал думать на больную тему: ну, сколько я пью. Когда я дома, мне в принципе хватает пинты пива или пары бокалов вина в конце дня. Но стоит мне войти в свою вторую жизнь, метаболизм – вернее, стресс – начинает жадно требовать легковоспламеняющихся жидкостей. И как теперь поступить? А, мне лететь еще больше четырех часов! Я поискал глазами стюардессу, и она тут же с улыбкой направилась ко мне. В первом классе их учат ловить взгляды пассажиров и выполнять их малейшую прихоть. «Да, еще одну текилу, пожалуйста. Хотя… Несите сразу двойную».

Черт, Володя Мохов! Кто бы мог подумать? Вернулся ко мне призрак из 1999 года. Я вдруг отчетливо увидел его профиль, весь, от тонкого носа до покатого лба, устремленный к действию. Увидел его ходящие влево-вправо цепкие глаза под сведенными бровями, когда он в очередной раз пытался определить, валяли ли мы с Лешкой Кудиновым дурака или говорили серьезно. Странно, что по прошествии стольких лет Мохов всплыл вдруг в моей памяти так зримо – я ведь о нем за… Так, сколько? Уже двенадцать лет?! В общем, я вспоминал о нем едва ли пару раз.

Самое поганое для меня в этой ситуации – если можно пораскладывать по кучкам, что более, а что менее неприятное, – он ведь тогда спас мне жизнь. Я за него, как я только что сказал, каждый день не молюсь. Мало ли кто мне спасал жизнь или я кому-то? И так и так бывало. Все равно в наших с ним отношениях я был должником. Но тогда он мою жизнь спас, а теперь вот за ней вернулся. Жизнь, она ведь не только биологическая, ее можно отнять и не убивая. Какова вероятность того, что он вообще не сдаст меня новым хозяевам? Нулевая или близкая к нулю. Мохов переступил черту, и терять ему было нечего.

Великий понедельник

1

Когда-то я радовался, что изобрели мобильные телефоны. Благодаря этому, считал я, мое местонахождение установить невозможно. Сколько раз Джессика звонила мне на мой нью-йоркский сотовый, думая, что я в Европе, а я на самом деле был в Азии или еще где-то. С моей женой этот номер проходит и до сих пор. Но со вчерашнего дня меня больше волновала не она.

Как мне объяснил когда-то давно мой лондонский друг Радж, у каждого мобильного – не у сим-карты, у самого телефона – есть свой индивидуальный IP-адрес, как у компьютера. Как только вы зарегистрировались в сети, не важно, в домашней или в роуминге, оператор мобильной связи может в любой момент определить, где ваш телефон находится. Вы поменяли сим-карту – но слежение производится и по IP-адресу. Вы вытащили из телефона аккумулятор – в телефоне есть еще один, маленький, который сохраняет ваши данные и настройки, пока вы, скажем, меняете основную батарею. Мобильник – это как маячок, который с тупой неукоснительностью сообщает ваши координаты, пока вы не уничтожите его физически, утопив в унитазе или положив под паровой каток.

Зная все это, я в аэропорту Кеннеди купил себе два новых одинаковых айфона. Почему два, а не один? Как-то так получается, что на операции одного всегда мало. На один из приобретенных айфонов благодаря исключительной любезности продавца я за полчаса успел перекачать со своего старого телефона самые необходимые программы и данные. Потом при случае перегоню их и на второй. В этот новый, уже загруженный, мобильник я по прилете в Хитроу вставил английскую сим-карту, купленную пару лет назад на чужое имя. Я из всех стран привожу по местной симке, которой пользуюсь, когда снова туда приезжаю. Джессика, Бобби, Пэгги, Элис и другие близкие номер моего английского мобильного знают и, думая, что я в Лондоне, будут звонить мне по нему. Как они могут догадаться, что их звонок найдет меня в Москве? Так что лондонская сим-карта может спокойно ехать со мной куда угодно.

Однако, если ФБР уже следит за мной, оно знает, что я вылетел в Лондон, и может запросить у своих британских коллег данные о моем местонахождении, которые будет выдавать по IP-адресу мой американский сотовый. То есть этот телефон нужно обязательно оставить в Лондоне, причем в месте, не вызывающем подозрений. Риска здесь нет никакого – ну, разве что телефон украдут. Однако все, что на нем есть, скопировано на новый айфон. А взломать зашифрованные секретные сведения, перенесенные туда мной самостоятельно в специальной программе, будет непросто. При третьем неправильно набранном пароле программа их физически уничтожит, а потом и покончит с собой.

По всем эти причинам, сняв с транспортера свой чемоданчик, я подошел в бюро потерянных и найденных вещей и протянул служащему свой постоянный айфон с американской сим-картой.

– Вот, нашел в багажной тележке. Наверное, кто-то будет искать. Я бы свой точно стал. У меня там один календарь как Книга Судеб – в нем все, что было, что есть и что будет.

Служащий – подслеповатый мулат лет сорока, – улыбнувшись, принял у меня телефон и записал находку в журнал.

– Спасибо, что потратили время, сэр. Я бы свой тоже искал.

Ну вот, теперь для ФБР мои следы оборвутся здесь.

Я посмотрел на часы – полшестого, но что делать, работа такая – и набрал нашему человеку в Лондоне.

Голос был сонный, с сильным акцентом – мы говорили по-английски. Я должен был назваться Абубакаром, поэтому тоже ломал язык, как мог. Я сообщил, что привез рекламные проспекты из Джакарты, и попросил забрать их как можно скорее: якобы мой самолет в Бостон вылетал через четыре часа. Человек на том конце провода сказал ответную часть пароля, в частности что его «дискавери» в ремонте (и хорошо: если бы она была на ходу или если бы ее не упомянули, мне бы пришлось срочно избавляться и от сим-карты, и от телефона). Но он сейчас разбудит зятя, и они приедут в Хитроу, как только смогут. О месте встречи мы не договаривались – номер моего мобильного отпечатался в его телефоне.

Открытого паба я, пройдя по всей зоне вылета, ввиду неурочного времени не обнаружил. Единственным приемлемым напитком, который мне удалось обнаружить в какой-то закусочной, было бельгийское пиво, но далеко не лучшее – разливное «Стелла Артуа». Я не удержался и все же заметил официантке, как две капли воды похожей на Анну Маньяни, что это позор для Англии – поить пассажиров иностранным пивом. «Радуйтесь, что в шесть утра в Англии вообще чем-то поят», – резонно возразила она в ответ.

Я не выпил и половины своей пинты, как задремал. Это были тяжелые мутные видения, но очнулся я, когда мне приснилась Джессика. Она ходила по нашей нью-йоркской квартире и, напевая, укладывала вещи. Они с Бобби переезжали ко мне в Москву. Джессика была в приподнятом настроении и все время подначивала нашего сына. Тот факт, что она, как выяснилось, четверть века прожила с русским шпионом, ее совершенно не смущал. Она заранее радовалась встрече с другой страной, с другой культурой, и Бобби тоже был счастлив. Это был классический фрейдистский сон исполнения желания. Если не ошибаюсь, в книге этого давно превзойденного венского гения девочке снилось, что она ела клубнику, которую ей не дали в действительности. Мое бессознательное впадало в детство – или было травмировано настолько, что стало изъясняться самым примитивным языком.

Меня вырвал из сна телефонный звонок. Наш человек с зятем подъезжали к аэропорту. Я посмотрел на часы: 7:40. Совсем неплохо: похоже, наши в Лондоне ловить мышей не разучились.

Я прошел в один из немногих открытых магазинчиков, чтобы еще раз убедиться, что пока никому не интересен. Что бы такое купить? Последний роман Джона Ле Карре? Я перевернул книгу, чтобы прочесть, что о ней пишут. Хоть про шпионов? Про шпионов. Краем глаза я наблюдал за пустынным в этот час широким проходом. Вот он, лондонский знакомый Абубакара! Короткая куртка с надписью «Enjoy», светлые брюки и высокие замшевые ботинки. В одной руке зеленая дорожная сумка – в аэропорту без багажа человек смотрится странно – и бумажный пакет из «Хэрродса». Все, как он сказал. Я думал, это русский, но мужчина был скорее похож на турка. Азербайджанец?

Я поспешно расплатился – как и в баре, наличными. Я после всех поездок всегда оставляю немного местной валюты, чтобы можно было, например, сразу взять такси, не теряя времени на обмен или банкомат. За мужчиной никто не шел. Хотя в наше время посылать за кем-то топтунов все чаще не имеет смысла. В аэропорту, где камеры на каждом шагу, это уж точно не нужно. Самым надежным местом в таких случаях по-прежнему остается туалет, где мы и договорились встретиться.

Я себя человеку описал так: смуглый, коротко стриженный, за пятьдесят, но надеюсь, в хорошей форме. У меня кроме чемодана будет желтый пакет из дьюти-фри, но я его буду нести не за ручки, а под мышкой. Я вошел в туалет через минуту после связника. Он бросил на меня быстрый внимательный взгляд и вошел в кабинку. Там их был целый ряд, и все двери были открыты. Я подошел к раковине, набрал воды в ладони и окунул в них лицо, как бы стряхивая сон. Потом вытащил несколько бумажных салфеток, вытер лицо и руки и, вроде бы надумав, зашел в ближайшую кабинку – соседнюю с той.

Перегородки, как это всегда бывает, не доходили до пола, и, после повторного обмена паролями, из кабинки справа в мою тут же въехал пакет из «Хэрродса». Я вынул оттуда небольшой плотный конверт, в котором лежали красный европейский паспорт, водительские права, кредитки. Я сунул все эти подтверждения моего нового существования в карман и положил в конверт то, что было в моем бумажнике, – ну, кроме денег и чеков «Американ Экспресс». Мысленно проверил: вроде нет, ничего не осталось на имя Пако Аррайи. Я сунул конверт в пакет из «Хэрродса» и ногой запихнул его обратно. Мужчина спустил воду и тут же вышел.

Я ждал, пока он помоет руки и уйдет совсем. Разложим пока по бумажнику новые документы. Паспорт испанский – в моем случае самый удобный. Звали меня теперь Хайме Фернандес, как, вероятно, тысячи людей по всему миру. Удостоверение сотрудника Интерпола на то же имя – этим теперь Эсквайр снабжает меня каждый раз. На правах новая дата моего рождения: 11 ноября 1957 года. Запомнить легко: год рождения мой и два раза барабанные палочки, как говорила моя мама, когда в детстве мы играли в лото. Кредитная карточка «Ситибанка» – их в сотне стран пытаются всучить вам чуть ли не в супермаркетах, так что большого порядка там быть не может. А вторая, наоборот, элитная – «Дайнерс Клаб», это если мне нужно будет выглядеть солидным. Обо всем в Лесу подумали. Эсквайр подумал.

Теперь я мог взять билет до Москвы. Ближайший рейс выполняла компания «Бритиш Эйрвейз», он вылетал в 8:55. Нет, все же не стоит затягивать свое пребывание на британской территории. А следующий? «Аэрофлот» в 9:05. Отлично – я окажусь дома, в полной безопасности, едва лишь самолет взлетит.

Регистрация заканчивалась через двадцать минут. Я успел взять билет в бизнес-класс, домчаться, гремя колесиками чемодана на весь аэропорт, до ВИП-салона и положить билет и паспорт на стойку регистрации. Молоденькая вьетнамка или камбоджийка с сомнением посмотрела на часы, позвонила куда-то и предупредила, что последний пассажир уже бежит. И мы действительно побежали: она впереди в стуке каблучков, я за ней, подхватив для скорости чемоданчик за ручку.

В самолете я плюхнулся в кресло и потребовал немедленно принести себе золотую текилу. Пилоты запустили двигатели. Сколько у нас времени? Без пяти девять – полдень в Москве. Достав телефон, я знаком показал встревожившейся стюардессе, что звонок займет одну минуту, и набрал мобильный Эсквайра.

2

Я про своего куратора в Конторе Эсквайра, он же Бородавочник, рассказываю часто. Про его выражение лица – как будто у него к верхней губе прилип кусочек говна, про его выдающиеся качества манипулятора, про то, что за ним чувствуешь себя как за каменной стеной, но при этом он от тебя все равно добьется того, чего хочет. Но, по-моему, главного я еще не говорил. Бородавочник мне интересен. Мы знакомы лет двадцать, а я до сих пор не понимаю, как он устроен. С каждой встречей я открываю в нем что-то новое, но суть остается закрытой. Что происходит в его коротко стриженной седеющей голове, о чем он думает в тот или иной момент, какие слова проберутся через его узкие, крепко сжатые губы – это для меня по-прежнему загадка. С таким же успехом я мог бы смотреть на плату компьютерной памяти: что там такого в этой пластинке, чтобы в нее могла войти библиотека небольшого университета? Как там помещаются миллиарды букв?

Еще Эсквайр из тех людей, по поводу которых невозможно предположить, что он кого-то любит: само это слово с ним не вяжется. Но мне кажется, ко мне он относится неплохо. Обычно он просто сует вялую руку, даже если перед этим мы года два не виделись. А тут вскочил, обнял, вот сейчас плечо мне трет. Жалеет, что меня спалили? Хочет успокоить? Или просто стареет?

Я выложил ему на письменный стол немудреные подарки. Последний Ле Карре из магазинчика в Хитроу и набор из четырех бутылочек элитного «Джонни Уокера», синий лейбл, приобретенный в дьюти-фри. Бородавочник с удовольствием похлопал рукой по книжке, мол, почитаем, а про виски сказал: «Это ты зря!» Но я-то знаю, что не зря – Эсквайр всем напиткам предпочитает как раз этот. Но он человек старой формации, ему неловко, что кто-то на него потратился.

В дверь постучал молодой человек без особых примет в темном костюме – один из двух дежуривших в прихожей. Эсквайр, как обычно, принимал меня в особняке без вывески между Остоженкой и Пречистенкой. Меня встретили у трапа на черной «ауди» с затемненными стеклами и завезли прямо во двор, так что в Москве меня, считай, не видел никто.

– Виктор Михайлович, все готово, – как-то по-домашнему, ласково сказал дежурный.

– Вот и отлично!

Эсквайр обнял меня за плечо и повел по коридору. В соседней комнате, побольше, типа переговорной, был накрыт стол. Роскошный обед из соседнего грузинского ресторана: с десяток разных закусок, белое вино в запотевшем кувшине, крахмальные салфетки. Нет, что-то с ним происходило.

– Виктор Михайлович, – лицемерно укорил его я, – вы меня испортите.

– Давай-давай, садись. Я тоже не обедал, тебя ждал.

Это в пять-то вечера. Мы уселись, и Бородавочник разлил по стаканам вино.

– Ну, Пако… – Хотел сказать, что дело швах, но позитивное мышление в нем победило. – Ну, давай! Твое здоровье.

Все действительно было неважно.

– Я этого Мохова в глаза не видел и, как ты понимаешь, даже не догадывался о его существовании, – начал Бородавочник, как хлебосольный хозяин наполняя мою тарелку.

Я понимал. Мой личный куратор возглавляет нелегальную разведку. А Мохов работал под прикрытием, то есть в линейном отделе совсем другого управления. Да и должность он наверняка занимал не такую высокую, чтобы они с Эсквайром могли пересекаться на совещаниях.

– Но то, что тогда, в девяносто девятом, вы так тесно пересеклись на операции, – это мой недогляд. Нельзя такие вещи допускать.

Старая школа. Когда нужно брать ответственность за общую или даже чужую ошибку, Бородавочник всегда говорит «я»: «Я недосмотрел». Когда же хвалят за то, что сделал конкретно он, Эсквайр неизменно употребляет множественное число: «мы», «мы старались». Это мне Лешка Кудинов однажды рассказывал, как нашему общему начальнику вручали очередной орден.

– Это был не первый раз и не последний, – возразил я. – Так или иначе мы все равно пересекаемся с другими сотрудниками. А вас тогда никто и не спрашивал.

Эсквайр молчит. Аккуратно заполняет свою вилку так, чтобы пища не свешивалась, и отправляет ее в рот. О другом вспомнил – и тоже о неприятном.

– Дело Мохова сейчас во внутренней контрразведке. Еще давать мне не хотели. А где они раньше были? На самый верх пришлось обращаться – мне же людей выводить надо.

Бородавочник обычно не делится такими вещами. Значит, у него действительно наболело. Одно слово он сказал очень плохое – «выводить». На нашем жаргоне оно означает «эвакуировать». Спасать агента, который уже засыпался или вот-вот погорит. Теперь и у меня стресс усилился. Получается, положение на самом деле хуже некуда.

– По личному делу у Мохова все очень гладко, – продолжал мой куратор. – Отличный оперативник, вербовки, новые звания, награды, благодарности. Орден Мужества за ту операцию девяносто девятого года получил, как и вы с Кудиновым. Ничего настораживающего, как и у всех нас. А подняли все сигналы – матушка моя! У этого Мохова, оказывается, дочь училась в Англии. Четыре года, в Лондонском университете. Я понимаю, он там жил с семьей, когда числился в «Аэрофлоте». Дочка его ходила в английскую школу, язык знает как родной. Но потом же она выросла. В голове не укладывается: ее отец работает в разведке по английскому направлению, а она там живет! Не имея к нашей службе никакого отношения. Это как тебе? Да ты пей, пей! И я с тобой.

Мы подняли бокалы. Только у Эсквайра, когда он собирался пить за мое здоровье, взгляд был невеселый. У меня, наверное, тоже.

Я вспомнил ее, моховскую дочку. Она в машине сидела, когда мы с ним однажды встречались в Лондоне в 1999-м. Темненькая, слушала музыку в плеере. Потом один наушник вставила отцу в ухо, чтобы он тоже послушал, и поцеловала его в щеку. Почему-то осталось это у меня в памяти.

А вот что она в Лондоне потом училась, это действительно был потенциальный риск. В советское время такого быть не могло. Мохова в Англии вполне могли выявить – ну что он разведчик под прикрытием. К нему самому МИ–5 сунуться непросто, а дочь – вот она, под рукой. Подставили умело, спровоцировали, да хоть травку ей подбросили – и она у них в кармане. И соответственно, ее папаша.

– А дочь где сейчас?

– Дома, в Москве. Против нее ничего нет – у нее взяли показания и отпустили. И жена его здесь. – Тут Бородавочник снова проявил свою энциклопедическую образованность: – Оне – женский род, множественное число – обе в шоке! Он же, подлец, смылся, никому не сказав. Мейл жене послал из Лондона: «Лида, прости, так получилось. Когда смогу, позвоню».

– А как это все выяснилось? И когда?

Странное все-таки у меня внутреннее устройство. Моя жизнь рушится, и я это ясно осознаю. А я сижу, с аппетитом закусываю, пью вино – я люблю грузинскую кухню. Одно другому не мешает. Это я так зарываю голову в песок?

Эсквайр наполняет только мой бокал.

– Ты извини, мне хватит, – говорит он. – У меня вечером еще одно мероприятие. «Встречка», как сейчас модно говорить. Не слыхал еще? Встречка.

Он пожимает плечами и продолжает:

– Мохов в прошлую субботу должен был дежурить по своему управлению. В выходные, бывает, что-то происходит и кто-либо из старших офицеров – а он теперь полковник – должен быть на работе и принимать срочные решения. А он не явился. Ключ от приемной, где по выходным сидит дежурный, на месте. Прапорщик, который выдает ключи, проверил по списку: да, очередь Мохова. Но и ключ от его кабинета – мало ли, человек на свое рабочее место заскочил – висит на гвоздике. Прапорщик доложил своему начальнику, тот – дежурному по всему Лесу. Этот набирает Мохову домой – жена говорит, муж накануне поздно вечером уехал на машине. Сказал, срочная командировка. Ну, тут уже всех подняли на ноги. Съехались, хлопают крыльями, и я вместе с ними. Стали проверять пункты паспортного контроля, позвонили нашему человеку в Минск. Тот навел справки: Мохов оттуда по своему загранпаспорту преспокойно вылетел в Лондон. До Минска доехал на машине – у нас же с Белоруссией границы нет, – а там сел на самолет и был таков. Тут и жена его позвонила – получила то сообщение по электронке.

Нет, я с Джессикой так поступить не смогу. Уж лучше сяду.

– Самое интересное, – Бородавочник даже отложил вилку и поднял вверх палец, – и самое непонятное! Только ты не должен этого знать, смотри не проговорись где-нибудь.

Эсквайр смотрит на меня, не отпускает взглядом.

– Кому я могу это сказать? Своей жене?

– Здесь никому не проговорись. Этот Мохов позвонил одному своему английскому контакту. Не буду объяснять тебе подробности. В общем, тот в девяностые работал в Хитроу, а служил в МИ–5. Они общались, каждый думал, стоит ли попробовать перевербовать другого, но до дела так и не дошло. Тем не менее и тот и другой знают, кто есть кто. Так вот Мохов позвонил этому англичанину и сказал, что он в Лондоне. От встречи отказался, по крайней мере, сразу. Наверное, предположил, что у нас в МИ–5 есть свой источник.

– И он не совсем не прав, – добавил я, намекая на только что услышанную информацию.

– Но ты этого не знаешь, – строго повторил Эсквайр. – Я думаю, что Мохов собирается переметнуться к англичанам, но на определенных условиях. А главное, так, чтобы в МИ–5 об этом знали считаные люди. А о том, где его будут содержать, чтобы знало вообще два-три человека.

– То есть он пока в свободном полете?

– Сегодня утром был в свободном полете, – подтвердил Бородавочник, отпивая боржоми из того же ресторана. – Пока еще. – Еще глоток. – Вроде бы.

Это меняло дело. Я по-прежнему не знал, что я-то могу в этой ситуации предпринять, но где-то далеко, за толщей тумана замаячила такая возможность. И – я из суеверия боялся это сформулировать – надежда.

– Но теперь, – уточнил я, – его ищут и наши, и англичане.

– Совершенно верно.

У англичан шансов не в пример больше. От наших Мохов будет бегать, а к тем сам хочет присоединиться. Я сказал «надежда»? Нет, конечно. Просто проблеск такой, светлячок пролетел.

– А кто наши?

Эсквайр откинулся – он поел. Плеснул в стакан еще немного боржоми, бросил туда большую таблетку, ждет, пока растворится. Позволил себе лишнего ради встречи со мной. И не хочет отвечать на вопрос. Придется подтолкнуть:

– Мы же его ищем?

– Не мы, другие люди. Тебе лучше не знать. – Бородавочник решил, что это прозвучало слишком начальственно, и попытался перевести все в шутку: – Ты же у нас готовишься к Страшному суду.

– Не то чтобы готовлюсь – как раз нет. Просто считаю, что этой «встречки» нам всем не избежать.

Эсквайр усмехнулся: быстро учусь. Но глаза у него по-прежнему были серьезными.

– Что с семьей твоей делать будем? Тебе, сам понимаешь, придется остаться в Москве. Ну, пока.

– Пока!

Нет, сидеть здесь и ждать, когда небо рухнет мне на голову, я не собирался. Решение не сложилось сначала в голове, как это со мной обычно бывает, а возникало по мере того, как я говорил, слово за словом:

– Я поеду в Англию и разыщу Мохова.

3

Сначала Эсквайр пробовал меня отговорить. Потом угрожал домашним арестом и смирительной рубашкой. Этот бесстрастный кукловод, прекрасно знающий, за какую веревочку надо потянуть, чтобы получить то, что ему было нужно, действительно пытался заставить меня затаиться в безопасном месте. Потом он понял, что дело это пустое. И мне показалось, что такой вариант ему на самом деле нравился. И для глобального решения проблемы – ведь кроме меня Мохов знал еще кучу людей, которых придется выводить, – и потому, что моя мужская реакция вызывала у него уважение. Тем не менее Бородавочник находил все новые и новые, прямо скажем, не лишенные оснований возражения.

Наконец я сказал:

– Виктор Михайлович, давайте оставим эти игры. Если бы я сам не был в списке возможных жертв, вы что, мне бы такое дело не доверили?

– Да у меня другого такого и нет! Честно тебе говорю, без лести. Именно поэтому я просто обязан тебя сохранить.

– Сохранить? Сохранить, вы сказали? – Я деланно расхохотался. – Семью я потеряю. Не возражайте, здесь без вариантов! Вы посадите меня в один кабинет с Лешкой Кудиновым, чтобы он не давал мне пить на работе. Но мы же на работе не двадцать четыре часа в сутки. Я быстро деградирую, и посылать меня на задания вы уже поостережетесь. Сколько я так протяну? Можете уже сейчас заказывать мне место на Кунцевском кладбище.

Эсквайр замолчал. Только губы стиснул еще сильнее, теперь у него рот просто превратился в морщину поперек лица. Запирает ход эмоциям.

– Хорошо. Тебя не переспорить, а приказывать не хочу. Ладно, ладно, я сдаюсь! С чего думаешь начать?

Действительно отбрасывал эмоции.

– Мне бы его дело посмотреть. Никак невозможно?

Бородавочник уставился на меня в упор.

– Никак?

– Ты бы свое оперативное дело дал кому-то посмотреть? То-то. Оно и у меня в руках было с полчаса.

– И никаких выписок, никаких заметок, разумеется, вы не делали?

Эсквайр замялся – не хочет врать.

– Что помните, скажете? – выручил его я.

– Все, что о нем знаю, скажу.

– Но фотографии контактов из его досье вы же пересняли?

Странно видеть его в замешательстве.

– Допустим.

– Мне они тоже нужны.

– Ну Пако!

– Я хочу поговорить с женой и дочерью.

– Это тоже реально.

– И побывать у него дома. Посмотреть книги, диски, залезть в компьютер.

– У них же обыск сделали. Компьютер забрали, химичат сейчас над ним. А в квартире ничего такого не нашли.

– Они другое искали. Мне не улики нужны. Я хочу лучше понимать, что это за человек. Вернее, кем он стал.

Качает головой – не хочет. Или сложно это даже для него.

– Мы же обыски не производим. Этим Следственное управление занимается.

Не хочет обязываться перед коллегами. Не видит, зачем это мне.

– Виктор Михайлович, только не говорите, что не можете организовать такую малость. Чтобы я поехал к нему домой, поговорил с семьей и посмотрел в квартире все, что привлечет мое внимание.

– А когда ты хочешь это сделать?

– Прямо сейчас. – Бородавочник прижал подбородок к груди и отпрянул назад от изумления. Или от моей наглости. – А сколько у меня времени? Я завтра хочу быть в Лондоне.

4

На меня давно – возможно даже, никогда – не изливалось столько открытой враждебности. Мой визит в сопровождении двух молчаливых мужчин, с которыми мы друг другу представлены не были, был обставлен как новый обыск; нам даже дали какую-то бумагу. Однако жена Мохова ее не потребовала. Она открыла дверь, поняла, что мы явились опять проворачивать ей нож в ране, молча повернулась и прошла в гостиную. Ей, наверное, было меньше пятидесяти, но сейчас она выглядела старухой: кожа серая, темные мешки под глазами, щеки впали. Черноволосая, смуглая – молдаванка или украинка. И характерная деталь – она была одета в черное: черное платье, черные колготки, черные туфли.

С кресла встала дочь. Я-то ее видел мельком в ранней юности, особого внимания на нее не обратил. А сейчас, если увидел ее, сразу не забудешь. Высокая, стройная, коротко стриженная. Щеки гладкие, загорелые, глаза большие, карие, губы полные, чувственные. Красивая, только злая, а женщину это не красит.

– Проверьте сначала это кресло, чтобы я могла снова сесть, – приказным тоном сказала она.

Привыкла, что все ее капризы выполняются. Сколько ей сейчас? Двадцать пять, чуть больше? Разные женщины становятся неотразимы в разном возрасте. Сейчас было ее время.

Я попробовал наладить отношения. Хотя что можно сказать жене и дочери перебежчика? Он ведь и их тоже предал.

– Мы не собираемся здесь обыскивать. Я просто хочу понять, что произошло. Просто поговорить.

– Вас, может, чаем угостить? – усмехнулась дочь.

– Спасибо, не стоит. Но сесть я бы не отказался.

– Садитесь. Вы хозяин положения.

Это снова дочь сказала. Достала сигарету, зло стала чиркать плоскими спичками из кафе, ни у кого это сразу не получается. Затянулась, выдохнула, закинула ногу на ногу. Ноги длинные, прямые, тоже загорелые. Ездила зимой в жаркие страны или солярий?

Мои безмолвные спутники устроились рядышком на диване и уткнулись глазами в пол, как посетители в приемной у стоматолога. Жена осталась стоять, прислонившись спиной к дверному косяку. Раз так, мне садиться было как-то неудобно.

– Мы с Володей встречались, когда вы жили в Лондоне. – Я повернулся к дочери. – Я даже видел вас как-то у него в машине. Вы еще в школе учились.

– Очень трогательное воспоминание. Я польщена, – прыснула в меня новой порцией желчи дочь.

– У меня это как-то не укладывается в голове, – не сдавался я. – Не похоже на него.

И это, в сущности, было правдой.

– Мы всё сказали этим… Ну, которые приходили до вас, – наконец раскрыла рот жена. – Нам нечего добавить.

– Расскажите мне, как он уезжал, – попросил я.

Этого вопроса она, похоже, не ожидала.

– Как уезжал?

– Да. Только как можно подробнее.

– Хорошо. Володя… Он, – поправилась женщина, как будто запретив себе произносить это имя. – Он пришел домой в начале восьмого. Он всегда приходит с работы примерно в это время. Тони дома не было. Я собиралась покормить его, но он сказал, что не голоден – они там на работе что-то отмечали. Прошел в кабинет – это вон та маленькая комната. – Она махнула рукой куда-то через стену. – Я не видела, что он там делал. Потом вышел, стал надевать пальто. Я тогда только заметила, что он чем-то расстроен. Я спросила: «У тебя неприятности? Ты куда собрался?» Он говорит: «Там один наш сотрудник попал в сложную ситуацию. Меня посылают в командировку, чтобы помочь ему». И уехал. На своей машине, что было как-то странно. Но это я уже после его отъезда обнаружила. Вот и все.

– Как он с вами попрощался?

– Как обычно. Поцеловал в щеку. Только мысли его уже где-то в другом месте были.

– Он какие вещи с собой взял, не знаете?

– У него такая сумка была. Раньше «саквояж» говорили, теперь «уикендер». Еще с тех времен, мы вместе в Лондоне покупали. Он в командировку на несколько дней всегда его брал. Там как раз места хватает для всяких туалетных принадлежностей, смены белья, свитера, книги в дорогу. Что конкретно он взял, я не видела.

– А вам он не звонил? – повернулся я к дочери. – Тоня вас зовут?

– Для вас Антонина Владимировна. – Дочь была несомненно рада, что к ней обратились. Остался еще яд в защечных железах.

– Так отец звонил вам, Антонина Владимировна? Я помню, что Володя вас очень любит.

– Не звонил. Сообщение прислал на мейл – я на следующий день утром обнаружила. Показать не могу – компьютер забрали.

Я повернулся к жене:

– Не возражаете, я осмотрю его кабинет?

– А мы можем сказать «возражаем»? – откликнулась дочь.

Мне надоело:

– Нет, не можете. Я просто пытался быть вежливым.

Я встал и пошел в комнату за стеной, на которую показывала жена. У Мохова была четырехкомнатная квартира: гостиная, кабинет и за закрытыми дверьми, видимо, комната дочери и супружеская спальня.

Кабинет действительно был маленьким: кроме письменного стола и, неожиданно, пианино, в нем помещалось только два книжных стеллажа под потолок. Жена Мохова вошла за мной следом. Не потому, что хотела убедиться, что я оттуда ничего не возьму. Мне показалось, что ей было легче с кем угодно, только не с собой. Даже с человеком, который пришел рыться в их вещах, а потом будет преследовать мужа.

– А на фортепианах кто играет? – спросил я, пытаясь снять напряженность.

– А, – отмахнулась она, и на ее лице промелькнуло даже некое подобие улыбки. – Я когда-то окончила музыкальную школу, но сто лет уже не играла. Пианино родители покупали, теперь стоит как память.

– А дочь не играет?

– Мы ее не заставляли. Меня-то родители отдали в музыкальную школу в приказном порядке. Тоня балетом занималась – ей нравилось. Но выросла высокой, в деда, – пришлось бросить.

Говорит медленно, устало, но охотно. Я-то знаю, как это страшно – подолгу не вылезать из себя.

– А книги кто собирал?

– Все понемножку. А вон те полки целиком… его.

– Можно посмотрю?

– Смотрите.

В стеллаже у письменного стола были в основном книги на английском. Детективы и шпионские романы. Художественная литература – самая разная, от Хемингуэя до Вудхауса. Воспоминания разведчиков и документальные книги про шпионов – теперь уже и на русском. Одна полка целиком посвящена Средневековью: трубадуры, альбигойцы, тамплиеры, рыцари Круглого стола.

– У моего сына есть эта книга. – Я достал с полки «Смерть Артура» Томаса Мэлори с иллюстрациями Бёрдсли. – И еще вот эта. Он в отрочестве бредил рыцарями.

– Это не детское увлечение, – возразила жена. – Он много лет собирает эти книги. Хочет… хотел написать что-то о рыцарях, какое-то исследование. Ну, когда выйдет в отставку.

Женщина помолчала.

– Вы уже знаете, где он? – наконец спросила она.

– Нет. А вы? Может, у него в Англии есть близкие друзья?

– Мы дружили только с одной семьей из торгпредства, но они тоже давно в Москве. А людей, с которыми он общался по работе, я не знаю.

– Он не хранил визитные карточки своих контактов? Я имею в виду англичан.

– Их он как раз взял, всю визитницу. Я уже потом обнаружила.

Женщина поняла, что сказала лишнее, и замолчала. Эсквайр мне эту важную подробность не сообщил, значит, не знал.

Тут в комнату вошла – нет, ворвалась – дочь.

– Мама, ты что, не понимаешь, кто это? Не понимаешь, с кем ты сейчас ведешь милую беседу? – закричала она, не обращая на меня внимания. – Они же готовят на папу охоту. Найдут его и убьют. Или накачают наркотиками, привезут сюда, допросят и убьют. Ты с его убийцей разговариваешь! – Она повернулась ко мне и с вызовом выкрикнула мне прямо в лицо: – Ну, арестуйте меня! Я вас не боюсь.

– А там, где работал ваш отец, все убийцы? – спокойно спросил я. – Значит, и он тоже?

Дочь Мохова не стушевалась.

– Нет, у вас там все очень славные, – с тем же напором сказала она. – Только правила у вас такие… – Она поискала слово. – Не людские.

На крики подтянулись мои напарники, вопросительно посмотрели на меня из коридора: мол, что нам делать? Я отмахнулся от них рукой – все нормально.

– Отец к вам вообще непонятно как попал, – продолжала дочь. – Он не такой, как вы все.

– Вот это вы правильно заметили, – не удержался я.

Она вдруг замолчала. Потом плюхнулась на стул, стоящий перед письменным столом, и закрыла лицо руками. Мать подошла и прижала ее голову к себе. Я думал, Тоня плачет. Нет, вот она высвободилась, и глаза у нее были совершенно сухие.

– Не убивайте его! – произнесла она мне уже не злобным, но по-прежнему приказным тоном. – Папа очень хороший человек. Я не знаю, что заставило его так поступить. Но он очень хороший – порядочный, честный. Вы ведь, в сущности, тоже человек.

Я вздохнул. Меня впервые принимали за киллера.

– Разберитесь сначала, – продолжала дочь. – Он нам нужен, – она посмотрела на мать, – мне по крайней мере. У него впереди еще столько лет жизни. Вам же дорога ваша жизнь?

– Моя жизнь не во мне, – неожиданно для себя сказал я.

Это я только сейчас понял. Моя жизнь была в Джессике, Бобби и Пэгги. И первой это, согласитесь, глубоко личное признание услышала женщина, которая была готова задушить меня голыми руками. А мне почему-то нужно было произнести это вслух. Странные вещи заставляют нас делать слова.

Тоня не поняла, да и кто это мог понять? Она просто посмотрела на меня как на неодушевленный предмет. Совершенно определенно она жалела, что раскрылась перед человеком, который того не стоил. Если перестать наскакивать на людей значит раскрыться.

Я вдруг понял, что пришел зря. А что я надеялся здесь найти: имена, адреса, явки? Ничего, мне приходилось начинать расследование, не имея и того, что было на этот раз.

А стимула сильнее у меня не было никогда. «Ты только запомни, что это его жизнь или твоя», – сказал мне в конце нашего позднего обеда Эсквайр.

5

Конечно – конечно же! – я не мог побывать в Москве, не повидавшись с Лешкой Кудиновым. Я спросил о нем в первые пять минут нашего разговора с Эсквайром, но тот отмахнулся, сказав, что Лешка занят. То есть на задании? Может быть, в Новой Зеландии – мало ли где он реализует свою потребность в адреналине? Бородавочник снова сделал неопределенный жест – не это, мол, сейчас главное.

– Но он в Москве?

– В Москве, в Москве. Потом с ним повидаетесь.

Эту манеру своего куратора я хорошо знаю. Он любит обговаривать дела с глазу на глаз, чтобы никто не отвлекал. Скорее всего, он даже не сообщил Кудинову, что я прилетаю. Что его извиняет, он же был уверен, что я приехал надолго, если не навсегда.

Так что я от неожиданности застыл на месте, увидев Лешку. Меня же от Моховых снова привезли в особнячок на Пречистенке, чтобы продолжить разговор с Бородавочником, который должен был вернуться после своей «встречки». Так вот, Кудинов сидел там, развалившись на кожаном диване в прихожей, и листал американские журналы. Двухмесячной давности, судя по обложкам: я тоже просматриваю «Тайм».

Мы обнялись. Нам с Лешкой удается повидаться не так часто, как нам бы хотелось, но достаточно регулярно, чтобы не отмечать больших изменений друг в друге. Вы ведь вздрагиваете, когда встречаете старого знакомого, с которым не общались десять лет. И понимаете, что и вы его сейчас напугали точно так же. С Кудиновым иначе. Наверное, с годами он понемногу набрал вес – всегда был высоким, но теперь про него уже можно сказать «крупный». Седина с висков неумолимо ползет вверх, растекается по все более редкой шевелюре. Но глаза те же – молодые, не уставшие, с характерным блеском, выдающим интеллект, и с искорками иронии, говорящими, что на всё и на всех, включая себя, Лешка по-прежнему смотрит свысока.

Банальных фраз при встрече – вроде «Ну, здравствуй, старина!» или «Как дела, дружище?» – мы с ним не произносим. С самого начала – это часть наших с ним игр – мы ведем себя так, будто расстались не пару лет, а пару часов назад.

– До сих пор там. – Кудинов мотнул головой в сторону эсквайровского кабинета. – Видимо, крепко ты его озадачил.

Лешка же не знал, что Бородавочник специально снова приехал. А времени было половина двенадцатого.

– Дай нам закончить, – попросил я. – Ты же никуда не бежишь?

Услышав шум в коридоре, Эсквайр открыл дверь. А увидев Кудинова, даже очки поправил. Когда он пишет или читает, он их опускает на кончик носа, а чтобы смотреть на людей, снова задирает на переносицу.

– Ты откуда здесь, Алексей? – не строго, просто удивленно спросил он.

– Да вот зашел, Виктор Михайлович. Думал, вдруг вы мне какую-нибудь новость сообщите о моем друге.

Дипломатичный упрек. Бородавочник смутился. Это не значит, что он принял виноватый вид. Наоборот, он в таких случаях наскакивает.

– Не помню, чтобы просил тебя зайти. А друг твой, как выясняется, всего на несколько часов залетел. Закончил бы дела и потом тебе позвонил.

В Конторе иерархия четкая, как в армии, но все же без «Слушаюсь!» и «Так точно». Мне трудно судить о том, что было в советское время, а что теперь или как с этим обстоят дела в других подразделениях… В любом случае Бородавочник не возражает, чтобы подчиненные разговаривали с ним как с нормальным человеком.

– Я крепко сплю, могу и не проснуться, – поясняет Кудинов. – И потом, если он накоротко приехал, зачем же время терять? Мне пока зубы почистить, пока ехать – час пройдет.

Эсквайр поворачивается ко мне:

– Ты, что ли, ему позвонил? – Я покачал головой. Теперь Лешке: – А как ты тогда узнал?

Кудинов только пожимает плечами: ага, станет он свои источники раскрывать! Бородавочник не настаивает. Он жестом приглашает меня пройти в кабинет, задумывается на секунду и говорит Лешке:

– Ладно, ты тоже можешь войти. Если Пако не возражает.

При этом резюмировать ситуацию для вновь прибывшего Бородавочник счел излишним. Однако тому много и не надо. Кудинов – он сидел в кресле сбоку от меня, я на него посматривал – по первым же нашим фразам просек, что да почему. О бегстве Мохова он не знал, но только бровь поднял: надо же! И когда мы с Эсквайром просчитывали разные варианты, тоже не вмешивался, хотя совещательный голос Бородавочник ему, наверное, предоставил бы.

Но для чего мы с Эсквайром снова встретились: мне была предоставлена редкая привилегия почитать несколько документов из служебного досье Мохова. Там, в отличие от личного дела, не про самого сотрудника, а про то, что он сделал. Командировки, задания, отчеты, разработка нужных людей, вербовки, связь с агентами… И волна – цунами, – которая обрушилась на Контору с бегством Мохова, была такой разрушительной силы, что это досье было запрошено Эсквайром из линейного отдела и немедленно ему доставлено. Это данные на своих агентов Бородавочник не даст никому со стороны, будет делать вид, что он о таком-то или этаком никогда и не слышал. А тут выложил передо мной серую папочку: сиди изучай, даже имена и координаты можешь выписать в шифровальную программу. Я и изучал, увлекательнейшее было чтение. Лешка только меня отвлекал: вздыхал в своем кресле, как тюлень, скучал без дела.

Под конец Бородавочник дал мне прочесть пару регулярно обновляемых справок по английским и американским спецслужбам. Он всегда заставляет меня запоминать малополезные для реальной жизни вещи, которые с немалым риском по крупицам собирают мои коллеги.

– Виктор Михайлович, – пожалел его я, – поезжайте уже отдыхать. Что вам сидеть, пока я эти диссертации изучаю?

Действительно, был третий час ночи. Но Бородавочник посмотрел на меня с притворной строгостью:

– Знаю я вас. Я за дверь – и вы туда же. А секретные материалы пусть валяются где попало. Нет уж, читай при мне.

Еще он настоял, чтобы я оставил ему пакет документов, с которым прилетел, и взял другой. Не нравилось ему, что я улетел в Москву и через день вернусь по тому же паспорту.

– Давайте полечу через Париж, а дальше по тоннелю на поезде, – предложил я.

Как известно, внутри Европейского союза для его граждан паспортного контроля нет, так что за гарантированную безопасность я платил абсолютно приемлемой потерей времени.

– Отличная мысль. Но все это по другому паспорту.

Я спорить не стал и принялся раскладывать по бумажнику свои новые документы. Такой же красный паспорт ЕС, выданный в Испании, удостоверение Интерпола, права, кредитки «Ситибанка» и «Дайнерс Клаба», только все это на имя Эстебана Сорры. Я ими уже пользовался – в последний раз, когда выбирался из Эстонии. Это мой любимый набор. Сорра – вторая фамилия моего отца, то есть фамилия его матери, моей испанской бабушки, которую я никогда не видел.

Иногда, когда я приезжал в Россию на считаные часы, мы с Кудиновым встречались у моей мамы, на даче в Жуковке. Мама Лешку любила и была не в претензии, что ей приходилось делить меня с ним. Однако уже два года, как ее не было. Я за это время дважды, не считая похорон, приезжал в Москву, однако войти в дом, где она жила и умерла, до сих пор не могу.

Да у нас и времени не было – мой рейс в Париж вылетал в семь утра, а часы показывали половину четвертого. Через час нужно было выезжать в аэропорт. Хорошо, Эсквайр, следящий, чтобы я не болтался лишний раз по городу, распорядился, чтобы нам с Лешкой накрыли в переговорной остатки грузинского обеда.

6

– А ты с Моховым здесь общался? – с ходу спросил я, едва мы осушили по первому стаканчику из вновь запотевшего графина. Некогда было рассусоливать.

– Специально нет. В лифте здоровались. В столовой, когда пересекались, за один столик садились. В теннис он тоже играет, несколько раз вместе участвовали в турнирах. Однажды даже выиграли с ним на пару.

– И твои наблюдения?

– Не знаю. – Лешка осмотрел остатки нашего с Бородавочником пиршества и накидал себе в тарелку всего понемногу. – Может, потому что мы тогда вместе пережили, как бы это сказать, запоминающиеся события, но я к нему как-то особенно хорошо относился. Точно было известно, что не бросит. Точно было известно, что не трус. Да, не очень самостоятельный. Ждет указаний, сам принимать решения не любит, на его инициативу рассчитывать трудно. Но его ведь так и готовили, это нам с тобой повезло.

Лешка ел с удовольствием. Он со своей Таней расстался уже несколько лет назад. А как мне говорил один холостяк-рецидивист, после развода все время хочется есть. Домашнюю еду ресторанная не заменяет, даже если по два раза в день обедать.

– А в свете последних событий что думаешь? – задал я следующий вопрос.

– Думаю, что, в сущности, предатель так и должен себя вести. Как славный малый. Ведь все жулики такие. Ты когда-нибудь подержанную машину в салоне покупал? – Я отрицательно помотал головой. – Классический пример. Продавец улыбается тебе искренне, делает вид, что раскрывает перед тобой все карты. Еще подскажет, что ему вроде бы невыгодно, чтобы предостеречь тебя от ошибок. Открытостью берет, чтобы завоевать полное доверие. А всучит битую развалюху.

– То есть ты считаешь, что его давно завербовали.

– Не обязательно. И так и так может быть. – Лешка снова наполнил свою тарелку. – Он мог начать работать с англичанами еще в Лондоне. Скорее всего, после нашего отъезда, раз ты до сих пор жил спокойно.

– Хотя не факт, – возразил я.

– Хотя, конечно же, ты прав – он мог давно рассказать о тебе все, что знал. Пока тебя вычислили – а может, до сих пор вычисляют, пока взяли в оборот… Ты прав, и Эсквайр прав: не исключено, что ФБР тебя уже давно пасет.

– Второй вариант, – подхватил я, – Мохов в какой-то момент, уже в Москве, решил переметнуться и только здесь стал собирать материал. Потому что знает, к кому обратиться в Лондоне, чтобы этот материал продать.

– И это возможно, – подтвердил Кудинов, наполняя наши бокалы.

Мы приподняли их, кивнули друг другу и выпили.

– Как думаешь, они отправили уже кого-то по его следам?

Лешка недоуменно уставился на меня.

– Ты же все-таки в Лесу работаешь, – пояснил я. – Лучше меня знаешь, какие у вас здесь обычаи и нравы.

– Подумай сам. Мохов знает человек триста, если не больше. Сотрудников под прикрытием, нелегалов, агентов – и наших, и иностранцев. Знает нашу организацию, наши методы работы, десятки операций. Какие варианты? Его наши постараются заткнуть любой ценой. Уже все для этого сделали.

– Что конкретно?

– Кого-то – если не целую группу – послали из Москвы. Резидентуре дали указание – там есть люди для самых разных задач. Задействовали нелегалов, разбудили спящих агентов. Наверняка у нас есть источник и в МИ–5, его тоже дернули, – продолжал Кудинов. – Если честно, я сомневаюсь, что ты в одиночку сможешь сделать больше, чем все они.

Все это время мой изголодавшийся друг не переставал жевать. А у меня какой-то клапан в пищеводе перекрылся с тех пор, как на меня накинулась дочь Мохова. До меня это сразу не дошло, а его ведь и впрямь будут нейтрализовывать любой ценой.

– Его дочь думает, что Мохова просто убьют, – сказал я. – Мне-то казалось, что его попытаются выкрасть, привезти в посольство, допросить. А потом как-то будут перебрасывать обратно в Москву. Судить.

– Ты сам-то, пока говорил, понял, сколько это возни?

Да, хотя я и дожил до осыпания волос, иногда приходится ловить себя на том, что и десятилетний мальчишка может дать мне фору.

– Вот ты. – Лешка откинулся на стуле. Наглотался, как удав, теперь угомонился. – Если предположить, что никто из специально обученных людей Мохова не найдет, а ты превосходящей силой своего интеллекта его обнаружишь. Ты что будешь делать?

Действительно, что?

– Как ты стреляешь в людей в упор, я сам видел, – напомнил наше прошлое английское приключение Кудинов. – Как попробовал рассчитаться с человеком, который, как ты считал, убил твою семью, ты мне рассказывал. Ты взвесь трезво свои силы.

– Я не могу потерять еще одну семью, – сокрушенно сказал я. – Наверное, это с моей стороны будет малодушно и лукаво, но, если мне так повезет, я его сдам. Замотаю покрепче и так, тюком, и передам посольским. Не станут же они его душить на своей территории. Законы же есть еще в этой стране?

– Законы есть, – подтвердил Кудинов. Словами подтвердил. Но по тону его было понятно, что в судьбе Мохова это вряд ли что-нибудь изменит.

– А что бы ты делал на моем месте?

Лешка ведь тоже не из тех, кто перегрызает жертве горло и жадно пьет еще горячую и, по слухам, чуть солоноватую кровь.

– Я, как ты понимаешь, в списке Мохова один из первых. Англичане же прежде всего будут интересоваться нелегалами на своей территории. Сам знаешь, Эсквайр сведениями с другими подразделениями не делится, однако меня-то Мохов знает лично.

– Но ты уже не нелегал, – вставил я. – И ты в России.

– И отныне здесь и буду пребывать безвыездно, – вздохнул Лешка. – Здесь я без претензий. Нормальный профессиональный риск – я знал, на что иду. Но все мои контакты – не только в Англии – протрясут основательно. И кто-то за наши хорошие отношения точно заплатит.

– Повторяю вопрос: ты что бы сделал на моем месте?

– На твоем, – уточнил Кудинов. – На своем, ты понимаешь, я не могу сделать ровным счетом ничего.

– На моем, на моем. Сидеть в Москве и ждать, пока все те компетентные люди не выполнят поставленную задачу? Это если они сумеют ее выполнить – англичане же тоже не мальчики из церковного хора. Вон, Салмана Рушди десятилетиями уже прячут – и ничего, живет себе, пишет книги.

Лешка застыл со стаканом в руке. Думает.

– Конечно, ты прав. Ты здесь с катушек слетишь. Черт, – Лешка перегнулся через стол и хлопнул меня по плечу, – жаль, мне с тобой нельзя.

А мне как жаль! Кудинов – хотя было уже около пяти утра, а в девять ему на службу – поперся провожать меня в аэропорт. Бородавочник, когда я приезжаю в Москву, всегда приставляет ко мне служебную машину. Водитель – кадр теоретически проверенный, но мы только что в очередной раз убедились, чего такая убежденность стоит. Так что про работу мы больше не говорили.

Лешка рассказывал мне про своего сына Максима, которого я по-прежнему считал маленьким мальчиком, а тот оканчивал первый курс факультета журналистики. Я же поделился, что внутренне был готов к тому, что мой Бобби принесет мне маленького негритенка или негритяночку – у него был бурный роман с однокурсницей, мулаткой из Пуэрто-Рико. Я, кстати, против ребенка ничего бы не имел, чего не могу сказать про его будущую бабушку – я не имею в виду Джессику. «Но ведь родителям единственного сына не угодить», – заметил Кудинов, и его устами говорил тысячелетний опыт человечества.

Машина – черная «Тойота-Камри» – высадила меня перед дверьми терминала D. Совсем новый, а рядом еще один построили. Когда успели? Я открыл дверцу.

– Не буду выходить из машины, – сказал Кудинов. – Нам вместе лучше не светиться.

Я легонько двинул кулаком его в плечо.

– Тогда до скорого.

Лешка тут же поправил меня:

– Нет, пусть уж лучше это будет не скоро.

Великий вторник

1

Лондон, как я в очередной раз убедился, несомненно, самый имперский город на планете. Я не имею в виду размеры территории, число жителей или количество дворцов и роскошных правительственных зданий, внушавших когда-то благоговейный трепет обитателям колоний. Для меня главный признак могущества империи – это стремление угодить собственному удобству, собственному вкусу, собственной прихоти. Это приоритет, отдаваемый, в сущности, бесполезному в ущерб бесспорно необходимому.

Я про зеленые зоны в центре города. Да, в Париже есть Люксембургский сад и Тюильри, в Мадриде – сады музея Прадо и Кампо дель Моро, в Вене – Пратер, в Берлине – Тиргартен и Фридрихсхайн. Однако ни в одной другой столице некогда богатейших метрополий нет такого множества просторных парков и уютных скверов. При всей немыслимой стоимости жилья и, соответственно, земли в Лондоне у вас постоянное ощущение, что вы едете по царству Флоры: мимо вековых деревьев, мимо цветущих почти круглый год кустарников, вечнозеленых лужаек и ярких ковров цветочных клумб. Что уж говорить о весне, когда цветут сакуры, сливы, миндальные и персиковые деревья, когда, куда ни бросишь взгляд, всюду на голых еще ветвях полыхают розовые и белые факелы.

Я все еще добирался до места, теперь уже почти добрался. В Руасси самолет сел около девяти. На электричке (так быстрее) я доехал до Северного вокзала, успел на Евростар в 11:13 и в 13:30 благополучно оказался на перроне лондонского вокзала Сент-Панкрас. И вот теперь наслаждаюсь проездом вокруг Риджентс-парка – таксист объезжал пробку из-за аварии на Мэрилебон-роуд.

Такси остановилось, и водитель – привычный для Лондона плотный краснолицый старик хорошо за шестьдесят – обернулся ко мне через стекло:

– «Кенсингтон Гарденс», сэр.

Действительно, это был мой отель. На сей раз я счел благоразумным остановиться не в привычном пятизвездночном «Меридьен» на Пиккадилли, а в отеле поменьше, где нет незаметной, но многочисленной службы безопасности, а видеокамера, скорее всего, одна, в холле. Во-вторых, учитывая огромное пространство, которое занимает Лондон, мне показалось правильным поселиться в районе, где раньше жил Мохов. А квартиру он снимал в Кенсингтоне, на Глостер-роуд, – адрес был в его досье. Конечно же, приближаться вплотную к тому месту не стоило, но вдруг Мохов предпочтет назначить роковую встречу в хорошо знакомом ему квартале? Так что подобное соседство сэкономит время. Свободный номер оказался не в шаговой доступности, по другую сторону Гайд-парка, но и через весь город не ехать. Я забронировал его с айфона в Шереметьево, пока ждал посадку. Так что в гостинице мне пришлось лишь поставить закорючку на заранее отпечатанной форме и дать скопировать свой паспорт.

Окно моей комнаты на третьем этаже выходило на сквер. Я распахнул его и с наслаждением вдохнул запах пробудившейся растительности. В Москве на газонах еще лежал снег – здесь было под двадцать. Солнце светило совсем по-летнему, на светловолосом парне, шагающем упругой походкой с бутылкой воды под мышкой, были шорты и футболка.

И что дальше? Прилечь? В Лондоне два часа дня, в Нью-Йорке, в часовом поясе, в котором по-прежнему жил мой сбитый с толку организм, – девять утра. Я был в дороге уже сорок часов. А в последний раз проснулся в постели вообще больше двух суток назад, остальное добирал урывками в самолетах. «Вздремни часок, – подсказало мое усталое тело. – За час что изменится? А ты только соображать будешь лучше». Но я сладкий голосок тут же заткнул. Не исключено, что за этот его часок все и решится. Мохов договорится о решающей встрече, а его – маленькая деталь – еще найти надо в огромном мегаполисе. Так что в важных делах усталость, как и опасность, вообще не должна приниматься во внимание. Как-то так, более элегантно, сказал кардинал де Ретц, по которому я учил французский язык.

Я подкрепил совет искушенного мастера интриги современными достижениями химии. В холодильном автомате в холле отеля мною были приобретены две баночки энергетика. Одну из них я выпил немедленно несколькими большими глотками в качестве лекарства. Ну что, мобилизовался организм? Пока нет, но надеюсь, через какое-то время встряхнется.

У меня были координаты человека, которому звонил Мохов. Того англичанина из МИ–5, с кем они так и не решились друг друга завербовать. Это пока Эсквайр думал, что я останусь в Москве, он просил меня не проговориться, что я в курсе. А когда понял, что я отправлюсь искать Мохова, он себя, как он сам говорит, «снял с ручника». Поскольку тот англичанин был в разработке, на него в Лесу было целое досье. А несколько листов оттуда Эсквайр положил в ту серую папочку для прочтения, ставшую моей единственной пока надеждой на успех.

2

Человека звали Лесли Осборн. Ему исполнилось пятьдесят два года, но фотографии были пятнадцатилетней давности – того времени, когда Мохов работал в Лондоне. Вид у Осборна был решительный. Коротко стриженная голова с шишкой над левым ухом, лоб скошенный, выдающий человека действия, взгляд жесткий, нос прямой, подбородок ступенькой. Даже на фотографиях, где они с Моховым семьями выехали на пикник, он не выглядел расслабленным. Вот он вытянулся на лужайке, курит сигару, на подстилке рядом с ним большая плетеная бутыль кьянти, к которой они наверняка уже хорошо приложились. Где-то перед ним дети играют в бадминтон (они были на другой фотографии), жены болтают на скамейке над узкой речкой (еще один снимок). А он смотрит внимательно, с прищуром, как будто слушает путающегося в показаниях подозреваемого.

Осборн занимал достаточно высокий пост: он был сменным начальником службы безопасности в Хитроу. Хитроу, как известно, самый крупный аэропорт мира и по интенсивности воздушного движения, и по занимаемой площади (я этого не знал, в досье прочитал). Означала ли его должность автоматическую принадлежность к контрразведке, в справке не уточнялось, однако наш источник внутри британской контрразведки, МИ–5, утверждал, что Осборн служил там с момента окончания университета – он учился в Эдинбурге. По роду своей деятельности Осборн был на связи с представителями всех авиакомпаний. Разумеется, в реальном, хотя вряд ли постоянном, контакте с доброй сотней людей были его заместители, однако с кем-то он общался лично. Сближение происходило по инициативе англичанина, вероятно поскольку в конце концов Мохова установили как разведчика (Эсквайр на мое предположение сделал тогда едва заметный, но согласный кивок головой).

У всех работающих за границей сотрудников Конторы, независимо от прикрытия, всегда есть солидный запас алкоголя, которым они щедро угощают нужных людей. Так вот, непонятно, для развития ли отношений или Осборн и вправду любил выпить, но он в какой-то момент взял за привычку после работы заходить к Мохову на рюмку водки (эвфемизм, естественно, – я про рюмку). В службе безопасности работали по сложному графику – то днем, то ночью, но пересменка была или утром, или поздно вечером, то есть, для Мохова, когда прилетал первый самолет из Москвы или когда улетал последний. Другими словами, он в это время почти всегда был на месте.

Чтобы не быть в долгу, Осборн просил своего русского друга запросто приходить и к нему в кабинет. У него было два больших стеклянных шкафа, сплошь забитых бутылками со всего мира, всей существующей палитры цветов, любых размеров и форм, с растениями, гадами и насекомыми или без оных. Здесь Мохов даже позволил себе в отчете личное замечание. «Похоже, – писал он, – это одна из самых больших коллекций экзотических напитков в мире». Однажды, предварительно договорившись, Мохов пришел к Осборну с российским министром транспорта, и они были удостоены высокого доверия посетить оперативные помещения, где десятки сотрудников отслеживали сотни видеокамер, установленных по всей огромной территории аэропорта.

Осенью 1998-го подчиненные Осборна задержали подозрительного пассажира, вылетающего в Москву и уже прошедшего регистрацию и паспортный контроль. На него обратили внимание перед прохождением границы как раз благодаря видеокамере: человек нервничал. Пограничники ничего не заметили, однако люди из службы безопасности стали вести его от одной камеры к другой. Осборну об этом доложили, и он тут же послал своих подчиненных проверить документы. У пассажира оказался дипломатический паспорт, ливанский, которым он принялся размахивать во все стороны, грозя международным скандалом. Осборн попросил своих людей потянуть время: два мощных компьютера как раз трудились над тем, чтобы сопоставить фотографию ливанца с базой данных нежелательных иностранцев. Один из них скоро издал трель: нашел соответствие. Ливанец оказался марокканцем из террористической Организации Абу Нидаля, а паспорт – поддельным. Что подозрительный пассажир собирался делать в Москве, англичане не сообщили, и вообще дальше его следы обрываются. Однако усилиями Мохова Осборн за бдительность и настойчивость был удостоен благодарности «Аэрофлота», дополненной ящиком водки «Юрий Долгорукий», какую подавали и на кремлевских приемах.

Именно в те дни, за ужином в ресторане, и была сделана осторожная попытка прощупать Осборна на предмет сотрудничества. Их разговор Мохов привел очень подробно, видимо, записывал на диктофон.

М о х о в: Слушай, Лесли. Может, нам как-то перевести это дело на постоянную основу?

О с б о р н: Ты о чем?

М о х о в: Ну, я имею в виду выявление всяких террористов, которые пытаются к нам проникнуть. Это ведь дорогого стоит. И мы готовы платить.

О с б о р н (после паузы): Мне за мою работу платит британское правительство. Если мы с моими людьми поймали кого-то, кто хочет вам навредить, я только рад.

М о х о в: Все равно, вы же огромный поток людей отслеживаете. Да у вас и технические возможности другие. «Аэрофлоту», чем присылать сюда специального сотрудника безопасности, платить ему зарплату, снимать квартиру, было бы проще каждый месяц выплачивать кому-либо премию. Чтобы к нашим пассажирам присматривались повнимательнее.

О с б о р н: Мы и так внимательно смотрим, как ты сам мог убедиться. (Хлопая Мохова по плечу.) И потом, мы же друзья.

М о х о в: Так мы бы по-дружески все и оформили. То есть никак бы не оформляли.

О с б о р н: Я это с самого начала понял. Но, полагаю, и ты меня понял правильно.

Нормальный разговор двух профессионалов. Оба знали, что достаточно одному предложить, а другому согласиться получать деньги за безобидную услугу, как это переведет их отношения на совсем не невинный уровень. Как говорит поговорка (не моего учителя Некрасова, у него все свежие были, не затертые): «Коготок увяз, всей птичке пропасть». А на двойную игру Осборн, по всей очевидности, санкции не имел. Или у англичан были другие планы.

Тот разговор был в 1998 году. А в 1999-м – то есть незадолго до того, как мы с Кудиновым и познакомились с Моховым, – МИ–5 сделала ответный ход. Мохов, который уже проработал в Лондоне пять лет, знал, что на будущий год ему возвращаться в Москву. Его единственная дочь, его принцесса – а по моим наблюдениям, злобная фурия Тоня – к тому времени должна была окончить английскую школу и сдать экстерном за русскую одиннадцатилетку. Она собиралась поступать на филфак МГУ.

На тот момент – разумеется, с санкции Конторы – Мохов и Осборн были уже добрыми приятелями. Они регулярно, где-то раз в месяц, обедали или ужинали с семьями, дома или в ресторане. Летом выбирались на пикники в окрестностях Лондона. Однажды на длинных выходных даже ездили на двух машинах по Уэльсу, осваивая горные маршруты и ночуя в средневековых гостиничках.

Кстати, замечу в скобках, жена Мохова, когда я спросил про добрых знакомых, об Осборнах ведь и не заикнулась. Боялась навредить – и мужу, и им самим. А Мохов тогда добросовестно отчитывался о каждой встрече. Но вернемся к делу.

У Осборна было двое сыновей – один на год старше, другой на год младше Тони. Летом 1999-го, за пару месяцев до нашей операции по выявлению мусульманских боевиков, Мохов, опять же с разрешения Конторы, пригласил в свой отпуск обоих мальчишек в Россию. Они жили у него дома, Мохов свозил их в Троице-Сергиеву лавру, во Владимир и Суздаль. Потом они с Тоней и ее мамой съездили еще на пару дней в Питер. Так что, в сущности, предложение, которое сделал ему Осборн, могло показаться вполне безобидным.

Здесь опять была запись диалога (Мохов что, все их разговоры записывал на диктофон?).

О с б о р н: Так ты точно решил возвращаться в Россию?

М о х о в: Это не я решил. Но, честно говоря, я уже по дому соскучился – шесть лет будет, немалый срок. Да и Тоне в университет поступать.

О с б о р н: Она у вас совсем англичанка стала, не отличить.

М о х о в: Не то что ее отец – до сих пор с акцентом говорит.

О с б о р н: Да ладно, ты отлично говоришь. Лучше, чем половина людей в Англии. Слушай, а ты не думал оставить Тоню здесь учиться?

М о х о в: Да нет, ты что? Я же не олигарх. Что-то я здесь, конечно, заработал, но университет вряд ли потяну.

О с б о р н: Может, ты зря так думаешь. Все решаемо.

М о х о в: Каким это образом?

О с б о р н: Смотри. У меня близкий друг в попечительском фонде Лондонского университета. Они каждый год выделяют пять грантов на обучение. Три обычно получают англичане, два – иностранцы. Твоя же девочка учится блестяще – у нее есть все шансы.

М о х о в: Да там таких кандидатов наверняка десятки, если не сотни.

О с б о р н: Да, но досье Тони рассмотрят самым внимательным и благожелательным образом.

М о х о в: Ты серьезно?

О с б о р н: Я серьезно.

М о х о в (после паузы): Но все равно ей нужно где-то жить…

О с б о р н: Она может жить у нас, в спальне друзей. Ты же знаешь, в доме места хватит. С парнями она ладит. И она нас не объест.

М о х о в: Да еду своему ребенку я осилю.

О с б о р н: А на карманные расходы будет сама зарабатывать. Мои зарабатывают.

Этот отчет Мохов послал как есть, без своих комментариев и рекомендаций. Скорее всего, он надеялся, что Контора такой вариант одобрит. Но в Лесу на сомнительное предложение посмотрели иначе. Тогда, в 1999-м. Однако год спустя, когда Мохов с женой вернулись в Москву, их дочь преспокойно осталась учиться в Англии, как раз в каком-то из колледжей Лондонского университета. Где она жила, в досье Мохова не указывалось, вполне вероятно у Осборнов.

Теперь, когда Мохов бежал в Англию, вывод о том, что тогда-то его и перевербовали, напрашивался сам. Но, как выразился Эсквайр, важно ведь бумажки в правильное досье подшивать, а думать про все – мозги вскипят.

3

Как в мегаполисе с восемью миллионами жителей можно найти человека, который не хочет, чтобы его нашли? Конечно, у меня был план. Строго говоря, я ни о чем другом и не размышлял за последние двое суток.

Обращаться к своим я, естественно, не собирался. Уже посотрудничали однажды, хватит с меня. Такой вариант мы с Эсквайром всерьез даже не обсуждали. Он лишь спросил, нужна ли мне поддержка резидентуры, я покачал головой, и Бородавочник сказал: «Понимаю». К счастью, у меня в Лондоне были собственные наработки.

Основные надежды на помощь в поисках Мохова я возлагал на Раджа. Члена могущественного семейного клана выходцев из Индии, владельца детективного агентства, и хотя и не нашего агента, но проверенного и надежного технического помощника в нескольких наших операциях. О нем, кроме нас с Кудиновым и вербовавшего его человека, похоже, знал только Эсквайр. Некоторые же из наших молодцов способны испортить самые хорошие отношения: зацепят какую-нибудь деликатную восточную струну, нахамят, недоплатят. А возможности у этого контакта, я надеялся, по-прежнему были такие, что айтишникам из лондонской резидентуры и не снились.

Я усмехнулся про себя. Мы с Раджем не виделись лет шесть, и для главной надежды здесь было слишком много «если». Если он был жив и здоров. Если по-прежнему играл в наши игры, а не ушел в другой бизнес или на покой. Наконец, если он просто был в Лондоне да еще и по тому же адресу.

Таксист, такой же румяный седой старикан – у них же в Лондоне водители, как и сами кебы, на одно лицо, – высадил меня у метро «Лестер-сквер». Я с удовольствием потянулся, подставляя лицо солнцу. В Нью-Йорке была весна, в Москве – зима, а здесь – полное ощущение лета. Нет, за нами вроде бы никто не пристраивался. Я погрузился в переулочки Сохо, отметил новый японский ресторан рядом со знакомым пабом, успел поволноваться, найду ли я на старом месте то, что искал, но, повернув за угол, увидел знакомую желтую вывеску «Кодак». Теперь только бы Радж оказался на месте.

Радж был на месте. Волосы уже не курчавились во все стороны, виски поседели, само лицо округлилось, да и животик наметился вполне определенно. Перстней на всех пальцах только не было – ну, может, пара-тройка осталась. Но глаза так же зажглись, узнав меня, губы расплылись в по-прежнему белоснежной улыбке, да и, мгновенно сориентировавшись, встретил он меня в своей обычной манере:

– Ваши снимки будут готовы буквально через десять минут. Мы же так договаривались?

Это он отыграл репризу для клиента, забиравшего визитные карточки. Но главным образом, чтобы позабавиться самому и заставить улыбнуться меня.

Я пока осмотрелся. Ассортимент в лавочке значительно расширился. Теперь, после цифровой революции, здесь можно было купить и фотоаппараты, объективы, сумки, карты памяти и прочие аксессуары. Радж зарабатывал также на изготовлении штампов, ксерокопировании, а также на мелких печатных услугах типа флаеров. Я надеялся, что коммерция, как и раньше, была лишь прикрытием. Судя по тому, как Радж меня встретил, так оно и было.

Рассчитываясь с покупателем, он то и дело поглядывал на меня, и улыбка постоянно порхала с его губ на глаза и обратно. А я как зачарованный смотрел на клиента. Это был молодой качок в белой майке, на которой был изображен разноцветный китайский дракон. Но хвост и морда дракона вылезали за майку и продолжались в виде такой же разноцветной татуировки уже на шее и мускулистых руках парня. Татуировки, вероятно, существовали и под майкой, но в сочетании с ней эффект был сногсшибательный.

Парень вышел, скользнув по мне довольным взглядом, – видимо, в моих глазах все еще читалось восхищение. Я подошел к Раджу, выходящему из-за стойки. Мы обнялись.

– Ну, где мои фотографии? – спросил я, настраиваясь на его волну. Это важно: человек не должен чувствовать, что в его жизненное пространство произошло постороннее вторжение.

– Если ты зашел не просто, чтобы поздороваться, то, наверное, будут, – улыбнулся Радж.

Мы прошли в заднюю комнату с теми же, как я теперь вспомнил, изображениями тигра в зарослях бамбука, и по его знаку сидевший с айпадом подросток побежал заменить его в лавке. Это с только фасада у Раджа витрина и небольшое помещение – его владения, как мне было известно, уходили глубоко внутрь квартала. За задней комнатой была еще одна, для меня новая, где за компьютерами сидели уже четверо парней, а еще дальше был частный сад. Крошечный прудик, ива над ним, бронзовая статуя какого-то индуистского божества, ослепительно розовое миндальное деревце в цвету, какие-то невысокие кустарники по краям и, разумеется, зеленая лужайка. Я же говорю: Лондон – совсем не город, а огромный парк, лишь местами застроенный зданиями.

– Или сначала поговорим? – спросил Радж, останавливаясь на пороге сада. Я кивнул. – Тогда лучше сюда.

Он завел меня еще в одну небольшую комнату без окон, с диваном у стены и низким столиком с пуфами на циновке. Один из мальчиков, которые, как мухи, снуют в индийских домах, уже тащил нам чайник, второй нес стаканчики, третий – поднос со сладостями.

– Это все твои?

Я имел в виду выводок.

– Своих я еще различаю, – засмеялся Радж. – А всех мальчишек? Они живут здесь. Какие-нибудь племянники, я давно перестал их считать. Дом большой.

Я улыбнулся в ответ: «дом»! Семейству Раджа и двенадцать лет назад принадлежал чуть ли не весь квартал.

– Будем старое вспоминать или сразу к делу? – уточнил Радж.

– Старое будем вспоминать, когда отойдем от дел. Ты по-прежнему с нами?

– С тобой – всегда.

Радж разлил по стаканчикам зеленый чай и обеими руками сделал жест, приглашающий одновременно и начинать чаепитие, и выкладывать, с чем пришел.

Я изложил свое дело. На первых порах мне нужно было подключение к паре-тройке мобильных телефонов с трансляцией всех разговоров прямо мне в ухо, а также с их записью и расшифровкой. Возможно, одна-две машины слежения плюс координатор, который будет работать только со мной и в любой момент сможет подключить дополнительно и людей, и технику.

– Телефоны известны?

– Нет, их нужно будет узнать.

– Кто-нибудь из объектов связан со структурами?

Так мы с ним в старые времена обозначали спецслужбы. Я кивнул.

– Это дополнительный риск, – уточнил Радж. Деликатность: у него язык не повернется, чтобы сказать, что его услуги будут дороже.

Я снова кивнул: разумеется.

– Когда нужно начинать? – Радж прочел ответ в моем взгляде и встал. – Тогда посиди здесь. Но пообедать-то вместе у нас время будет?

– Не уверен. Сегодня, по крайней мере.

Радж покачал головой: какой несговорчивый!

– Что еще я для тебя могу сделать?

Я достал оба новых айфона:

– Пусть кто-то по-быстрому перегонит все с этого телефона на этот.

– Тот новый совсем?

– Да, даже не активирован.

– Вставить в него местную сим-карту?

– Да, спасибо. Пусть будет.

– Это минутное дело. И еще давай я тебе пару самых простых телефонов дам. Считай, одноразовых. Сейчас организую.

Я успел лишь разок приложиться к своему стаканчику и попробовать катышек сладкого сухого сыра, как Радж вернулся. С ним был индиец лет двадцати пяти с умными быстрыми глазками за стеклами очков.

– Знакомься: Шанкар, – представил он парня. – А это…

Радж вопросительно посмотрел на меня.

– Пол, – представился я. Мне иногда хочется чего-то совсем простого.

– А это Пол.

– А это для Пола, – сказал Шанкар, протягивая мне два простеньких «самсунга». – Они заряжены, но не включены, номера на наклеенных этикетках. И вот вам еще мешочек.

Я взял его. У Бобби был похожий – для портативного плеера компакт-дисков. Только здесь под тканью была какая-то проволочная прокладка.

– И для чего он служит?

– Сейчас объясню. Это волшебный мешочек. Вы, наверное, знаете, что любой мобильный телефон можно засечь, даже если он выключен.

– И даже если из него вытащен аккумулятор, – подхватил я. – Я в курсе.

– Я рад. Но еще в радиусе метров пяти-шести от каждого мобильника можно через триангуляцию засечь все другие сотовые телефоны. И тоже даже если они выключены и без батарей. Заразился один телефон – от него тут же заразятся все вокруг.

– Типа СПИДа?

– Намного хуже, – подключился Радж. – Чтобы подцепить СПИД, тебе с больной девушкой надо переспать. А здесь достаточно побыть в одной комнате.

– Поэтому мы, – продолжил Шанкар, обменявшись с Раджем довольным взглядом, – разработали вот такой волшебный мешочек. Если вы постоянно носите в нем все свои телефоны, вас засечь невозможно, даже если все мобильные вокруг прослушиваются.

– То есть это такой?.. – протянул я. На русском сленге соответствующее слово грубоватое, как и все, что связано с половой сферой. А по-английски из нескольких вариантов я использую такой: «шляпа Джимми».

– Точно. Пусть он всегда будет при вас. А если уверены, что в радиусе пяти – десяти метров от вас людей нет, доставайте любой телефон и звоните на здоровье.

– И что, у всех уже есть такие?

– Мы на шаг впереди, – ответил Радж, снова гордо переглянувшись с Шанкаром.

– Кто бы сомневался.

Я сунул все свои четыре мобильных в мешочек и забросил его в рюкзак. Я теперь всюду хожу с небольшим рюкзачком – он удобнее, чем сумка через плечо.

Мы сели на пуфики, и Радж налил чаю и Шанкару. Тот раскрыл большой блокнот в клетку, и я изложил все, что мне было нужно. Насколько я пока знал.

Шанкар ушел. Глаза у него по мере разговора все больше округлялись – заданий он получил как не от одного клиента, а от десяти. Я выложил перед Раджем толстенный конверт, перехваченный резинкой, – Эсквайр сообщил мне накануне, что в России это теперь называется «котлета». «Там на счете много, – сказал он мне, вручая вместе с документами кредитку «Ситибанка». – Своей лучше не пользуйся. Я буду следить за расходами, если понадобится еще, добавим». Так что по дороге в Сохо я заехал в банк и снял кругленькую сумму.

Радж открыл конверт, оценил на глаз и кивнул удовлетворенно: я был по-прежнему солидным клиентом. Мы ведь с ним и в прошлый раз о деньгах не говорили. Я передал, сколько считал нужным, а если дело затянется или усложнится, наверное, Радж намекнет, что нужно пополнить кассу.

Перед уходом я хотел обменяться мобильными, но Радж с усмешкой отмахнулся. Мне была принесена крошечная рация, целиком, вместе с микрофоном, поместившаяся в одном наушнике, как у телохранителей. Девайс был синхронизирован с рацией Шанкара, и оба они меняли частоту вещания после каждого сеанса связи. Засечь нас было практически невозможно.

Теперь у меня был час-полтора, пока Шанкар со своей командой не сделают то, что по-хорошему занимает не один день. Как я проведу высвободившееся время, я знал.

4

Как я уже говорил, и не раз, для меня «погореть» означает не только то, что меня разоблачит чужая контрразведка. Еще страшнее, если о том, кто я такой на самом деле, узнает Джессика.

Я не думаю, что она когда-нибудь станет меня проверять. Например, подозревая, что у меня роман на стороне или просто я отрываюсь от дома, чтобы пожить жизнью холостяка. Однако в каждой своей поездке я отрабатываю и по легенде, которую я придумываю для своей семьи. Я ведь, как предполагается, каждый вечер буду ходить в оперу или на концерты. Вот что сегодня дают в Ковент-Гарден? Такой вопрос может никогда не всплыть, но, если вдруг возникнет, я должен быть во всеоружии. Я достал из мешочка свой новый айфон и набрал Спиридона Каппоса.

Сначала я услышал музыку, и, прорываясь сквозь нее, наш меломан-судовладелец, прикрыв трубку рукой, пророкотал мне, что он на репетиции в церкви Святого Мартина-в-полях и что, если мне надо поговорить, я должен позвонить ему через час. Он не понял, что я в Лондоне, а мне до него идти было минут десять-пятнадцать.

Церковь Святого Мартина-в-полях – одна из достопримечательностей Лондона. Она находится на Трафальгарской площади, справа, если смотреть на Национальную галерею. В ней была записана уже уйма дисков с английскими дирижерами или оркестрами – у меня с десяток таких стоит на полке. Однако, как я сейчас понял, в самой церкви я еще ни разу не был.

Так вот, она маленькая. Бывает, что храм с виду небольшой, а когда в него войдешь, видишь, что он огромный. Эта церковь нет – маленькая и снаружи, и изнутри. И уютная: белая с золотом, с низкими хорами, в сущности, даже галереями по всему нефу и темно-коричневыми, почти черными скамьями.

Две из них занимал Спиридон со свитой. Сам он – двухметровый, массивный, в белом костюме и такой же шляпе, которой он сейчас обмахивался, – сидел по центру с мужчиной в коричневом клетчатом пиджаке. Свита располагалась за ним: три скучающие девицы, объясняющиеся друг с другом знаками (видимо, на них Спиридон уже успел шикнуть), а также местная группа сопровождения в лице гида-водителя и мальчика на побегушках, в нашем контракте он назывался ассистентом (он перемещался на скутере и потому мог привезти все, что понадобится, в течение считаных минут). В алтаре струнный ансамбль (может, это и была знаменитая Академия Святого Мартина-в-полях?) репетировал что-то до боли знакомое. Точно Моцарта, но что именно?

В ожидании, когда закончится священнодействие, я присел на одну из задних скамей слева; там уже приземлилось несколько туристов. Я обожаю репетиции оркестров. В основном из-за них я часто смотрю «Меццо» – такой французский кабельный канал для фанатов классической музыки и джаза. В молодости я всегда недоумевал, зачем в одном доме иметь несколько пластинок с записью, например, одной и той же симфонии. Теперь, когда вся хорошая (на мой вкус) музыка мною уже прослушана по многу раз, я получаю удовольствие именно от индивидуальных прочтений. Почему же я не могу вспомнить, что они играют? Дивертисмент, серенада, ранняя симфония?

Дирижер – средних лет, в тонком голубом джемпере и джинсах – получал от процесса видимое, несомненное и несравненное наслаждение. Он постоянно шутил, находил все новые и новые образы, чтобы добиться от музыкантов того, чего хотел, и становился совсем другим человеком, как только взмахивал руками. Это, конечно, одно из чудес жизни – пропускать через себя гармонии, связывающие землю с небом. Я на какое-то время даже забыл, что жизнь моя повисла на волоске и вот-вот грохнется вниз, чтобы разлететься на тысячу кусков.

Но вот время, отпущенное на забвение реальности, вышло, в том числе и у меня. Дирижер посмотрел на часы, сказал музыкантам, что анданте и аллегро ассаи они пройдут уже завтра, и стал собирать ноты. Спиридон (без свиты, только он и главный сопровождающий в клетчатом пиджаке, который должен был быть не кем иным, как выдающимся музыковедом, профессором Джеймсом Литтоном) подошел к дирижеру и рассыпался в комплиментах. Хотя голос у грека громогласный, я со своего места всего не слышал – он стоял ко мне спиной. Я уловил лишь, что присутствовать на репетиции маэстро было для него величайшей честью и привилегией, а профессор Литтон – он стоял ко мне в профиль – добавил, что это, несомненно, революционно новое прочтение серенады «Хаффнер». Спасибо, профессор, а то я уже весь извелся!

Я перехватил восторженных меломанов на полпути, прежде чем они захватили в свой кильватер менее значимую часть процессии. Увидев меня, Спиридон сначала застыл, а потом захохотал, приседая. Он вообще очень экспансивен.

– Так ты в Лондоне? – загромыхал он и тут же прикрыл рукой рот, сообразив, что мы в храме.

Мы, по средиземноморскому обычаю, четырехкратно коснулись щеками, и я пожал руку выдающемуся музыковеду, с которым мы были знакомы лишь по телефону. Спиридон уже толкал нас к выходу – ему не терпелось поговорить. Свита – с ней я поздоровался вежливым кивком – устремилась за нами. Три музы любви восприняли окончание музицирования с величайшим облегчением и оживленно защебетали, а ассистент захватил шляпу клиента, хотя в его контрактные обязанности это не входило.

Впрочем, оказавшись на улице, Спиридон нетерпеливо обернулся, нашел глазами шляпу и тут же надвинул ее на голову – серьезному мужчине не пристало ходить простоволосым.

– А я думал, ты звонишь из Нью-Йорка! – громогласно сообщил всей площади несостоявшийся дирижер и в своей нынешней жизни магнат. Это имбролио явно стало для него значимым событием. – Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь.

Я бойко соврал, что прилетел на несколько дней по делам и решил лично убедиться, что у моего уважаемого друга и в данный момент клиента все в порядке. Спиридон обернулся к гиду-водителю – средних лет усатому краснолицему джентльмену, своим строгим костюмом и внушительным видом похожему на вице-короля Индии на покое:

– Сколько у нас времени?

– Я полагаю, с полчаса на любое отклонение от программы у нас есть, – с достоинством ответил джентльмен, с лету ухвативший смысл вопроса.

Мы прошли с пару десятков метров вверх по Сент-Мартинс-лейн и приземлились в «Кафе Ля Рош». Оказалось, что это – французский ресторан, вполне соответствующий высокому представлению о себе Спиридона. Он тут же уселся на диван, положив шляпу на, видимо, штатное место слева от себя, мы с профессором Литтоном устроились за его столом напротив, а менее важные персоны рассыпались по свободным столикам вокруг.

– Нам бутылку хорошего бордо, оливок и острых перцев, – распорядился Спиридон подошедшей официантке, похожей скорее на хозяйку. Он везде делает такой заказ. – А этим что захотят.

Соленых перцев, странных в сочетании с вином фунтов за пятьдесят, если не за сто за бутылку, в ресторане не оказалось, зато бордо было представлено в широком ассортименте разных контролируемых названий и миллезимов. Пока шли переговоры знатоков, профессор Литтон достал из кармана программу на нескольких страницах и поспешил отчитаться передо мной о ходе ее выполнения. Именитый музыковед вполне заслуживал определения «человек-нос». Нос у него был не длинным, как у Сирано, а горбатым, как у попугая. Чрезмерный нарост на его лице компенсировался практически полным отсутствием подбородка.

Я слушал его рассеянно. За эти десять дней профессор Литтон заработает примерно столько, сколько он получит за монографию, которую будет писать два года. Нам его порекомендовали серьезные люди, так что я был уверен, что он свои деньги отрабатывает на совесть. Меня же интересовали только их планы на ближайшие дни.

Спиридон тем временем отпустил официантку заниматься свитой и подключился к разговору:

– Слушай, про концерты я не знаю, а в Ковент-Гарден у меня, разумеется, ложа. Можешь присоединяться к нам, когда захочешь. Буду очень рад.

– С удовольствием воспользуюсь, когда смогу, – отозвался я. – Мы с профессором Литтоном как раз смотрим, что там у вас дальше по программе.

У профессора Литтона даже был наготове лишний экземпляр со всеми уточненными мероприятиями. Я с признательностью сунул его себе в карман.

Именно в тот момент у меня в ухе раздалось едва слышное жужжание. А я и забыл про свою гарнитуру.

– Простите, я на корпоративной связи, – практически не соврал я.

Это действительно был Шанкар:

– Мне кажется, мы готовы.

– Я свяжусь с вами буквально через пять минут, – отозвался я.

5

План у меня был немудреный, но проверенный. Про себя я называю его «камень в осиное гнездо». В досье на Осборна, которое я прочел у Эсквайра, были и данные на его сыновей. Старший, Харви, стал финансистом, обзавелся семьей и нанялся в какую-то европейскую структуру в Брюсселе. А младший, 27-летний Питер, окончил Корпус-Кристи в Кембридже и теперь работал в крупной адвокатской конторе в Сити.

Я остановился на варианте Питера, поскольку предположил, что найти телефон сотрудника британской контрразведки – неважно, мобильный или домашний, – если и удастся, то займет уйму времени. Гораздо проще отыскать координаты адвоката известной фирмы. С рабочими телефонами – с коммутатором и его личным дополнительным – люди Раджа разобрались быстро. С номером мобильного Питера им пришлось немного повозиться, но определили и его и уже к нему подключились. Ну а перехватывать разговоры по сотовым телефонам, как я и сам знал, вообще проще простого.

Я устроился на свободной скамейке в тенистом Лестер-сквере и позвонил на коммутатор фирмы. С шанкаровского «самсунга» – при первом звонке я ничем не рисковал. Через пару секунд мой звонок был перенаправлен на личный телефон Питера, и раздался молодой, приветливый, слегка ироничный голос:

– Питер Осборн, здравствуйте. Если я могу быть чем-то полезен, то я точно постараюсь это сделать.

– Добрый день, мистер Осборн, – начал плести свою паутину я. – И вы на меня можете рассчитывать, как на себя, только сейчас помочь можете вы. Меня зовут Майкл Гусман – я американец, как вы догадались по акценту. Я пытаюсь разыскать одного старого друга. Вы его хорошо знаете – это Влад Мохов. Его дочь Тоня стажировалась в Бостоне, жила у нас дома. Так вот, она мне сказала, что Влад сейчас в Лондоне. Но где он остановился, она не поняла. – Здесь уместен будет небольшой смешок. – Не знаю, у Влада, может, личные дела. Но, судя по тому, что она рассказывала про ваше семейство, с вами или с вашим отцом он ведь наверняка захочет увидеться?

Последняя фраза была произнесена как полувопрос. Я сделал паузу.

– Я понял, мистер…

– Гусман.

– Мистер Гусман. – Теперь голос в трубке звучал уже не так заразительно оптимистично. – Дело в том, что господин Мохов – друг отца. Мне-то он точно не станет звонить, даже если приедет в Лондон. Боюсь, я не тот, кто вам нужен.

– К сожалению, с вашим отцом мы незнакомы. Про вас-то нам Тоня рассказывала.

– Ах вот как?

– Да, в том числе где вы работаете. Но если вы дадите мне телефон вашего отца, я буду признателен. Надеюсь, в Англии теперь не обязательно нужно найти общего знакомого, чтобы быть представленным.

Парень замялся.

– Он сейчас не на работе. А давать личный телефон…

– Я понимаю. Но я могу позвонить вам, скажем, завтра утром? Этого же времени достаточно, чтобы связаться с отцом и получить его разрешение?

– Очень бы хотелось, но я не могу гарантировать. – От ироничного тона парня не осталось и следа. – И боюсь, у меня все утро расписано. – Он сделал вид, что открыл свой ежедневник. – Да, одна за другой встречи в городе, меня не будет в офисе.

– Тогда после обеда?

– Хорошо, попробуйте перезвонить мне к концу дня.

Будучи испорченным человеком, я предположил, что на рабочем месте я его не застану уже никогда.

– Большое спасибо, мистер Осборн, – с подчеркнутой сердечностью произнес я. – Удачного вам вечера.

– И вам тоже, сэр.

Я отключил телефон, и в тот же момент в ухе у меня что-то пикнуло. Переключают гарнитуру на мобильный Питера.

Один гудок, и тут же низкий решительный голос:

– Ты не кстати, сын. У меня разговор по другому телефону. Можешь перезвонить?

– Я по поводу Влада.

– Влада? Сейчас, жди на линии.

В телефоне заиграла «Yesterday» в инструментальном исполнении. Патриотично.

– Я с тобой, – через несколько секунд вернулся голос отца. Попросил перезвонить кого-то другого, менее важного, в свете новых событий.

– У меня был странный звонок. – Питер подробно и довольно точно пересказал наш разговор. – Интересно?

– Интересно. Номер того американца определился?

– Нет, он позвонил через коммутатор, а нам отслеживать звонки ни к чему.

– Это всем всегда к чему, – отрезал Осборн. – Он точно был американцем?

– Сто процентов.

Прошло полминуты, не меньше.

– Отец?

– Я думаю. Вот что. Ты завтра обязательно будь на месте, когда тот человек перезвонит. Я подошлю к тебе специалистов, мы отследим звонок.

– Хорошо. А Влад правда в городе?

– Правда, – нехотя признал Осборн.

– Мы увидимся с ним?

– Не думаю. Вообще, забудь о нем. Только завтра ближе к вечеру будь в офисе. Я придумаю, что ты ему скажешь.

– У Влада неприятности? – не отставал Питер. – Ты же понимаешь, почему я спрашиваю.

– Он в сложной ситуации, но я этим занимаюсь. Спасибо, что позвонил, сын. И правда, занимайся своими делами.

– Хорошо, папа. Увидимся в выходные?

– Да, на Пасху, – уточнил Осборн. – Береги себя.

– Ты тоже.

Пикнуло – связь прервалась. Но теперь Шанкар со своей командой засекли и мобильный старшего Осборна. Однако в моем наушнике была тишина. Почему Осборн не звонит дальше? Или звонит, но по другому телефону, секретному? Если он у себя на работе и воспользуется стационарным аппаратом из другого кабинета, дальше мы не продвинемся.

– Шанкар! Шанкар! – в нетерпении позвал я.

– Минуточку, – отозвался спокойный голос моего координатора. – Он звонит по другому мобильному. Номер мы определили сразу, но он со скремблером. Как только будем готовы, подключим вас.

Мы предполагали – Радж предположил, – что у Осборна, скорее всего, два мобильных: для личных звонков и служебный. Поскольку, как я теперь знал, служебный телефон, вероятно, лежал у Осборна в кармане или перед ним на столе, он тоже автоматически попал в обработку. Но как они собираются расшифровывать сигнал, если он скремблирован? Там же миллионы всяких вариантов?

Не знаю, что эти ребята сделали, только через минуту я услышал слегка искаженные, как из космоса, голоса: сухой, отрывистый баритон Осборна и второй – странно высокий, я даже в первый момент подумал, что он говорит с женщиной. По всей вероятности, Осборн уже закончил пересказ странного звонка его сыну.

– Гусман вряд ли настоящее имя, это было бы как-то… неправильно. Но проверить все равно стоит, – проговорил, растягивая слова, высокий голос.

– Хорошо, сэр. Я тоже об этом думал.

«Сэр». Значит, Осборн докладывал своему начальнику.

– Ваш сын уверен, что это был американец, а не продвинутый русский?

– Он уверен. К вам наши друзья из-за пруда не обращались?

– Нет. – Голос у шефа Осборна был не только странно высоким для мужчины, но и тягучим, как у капризной барышни. – Но они ведь не всегда помнят, что здесь они на чужой территории.

– Это точно.

Хорошо, как я и рассчитывал, они предположили, что Моховым интересуется ЦРУ или ФБР. Но как бы американцы могли так быстро узнать о перебежчике, который и англичанам-то пока лишь объявился?

– Все равно имейте в виду, что тем человеком мог все-таки интересоваться кто-то из русских. Подключите всех, кого нужно, чтобы мы нашу загадку завтра же и разрешили.

– Сделаем, сэр.

Осборн говорил как хороший военный: соблюдая субординацию, но без подобострастия, сознавая собственную значимость.

– А что, сам наш русский друг больше не звонил?

– Нет, я бы вам сразу сообщил.

– Что странно, нет?

– Странно. Но у него на то могут быть причины.

– Например?

– Он может бояться утечки. На карте его жизнь.

– Утечки от нас?

– Именно. Мы же с вами не раз говорили про всякие непонятные вещи.

– М-да. – Голос в трубке помолчал. – Проверка отелей ничего не дала?

– В городе – нет. Мы сейчас прорабатываем окрестности.

– В каком радиусе?

– Тридцать миль.

– Даже много. Он, скорее всего, прячется где-то поблизости.

– Хорошо. Мои люди и так третьи сутки на ногах.

– Без лишней акробатики, Осборн. Полагаю, мы ему нужны больше, чем он нам.

– Хорошо бы так, сэр. Если у вас больше ничего…

– У меня все. Жду от вас новостей. Удачи, Осборн.

– Всего доброго, сэр.

Снова пикнуло.

– Шанкар! Шанкар! – поспешно закричал я в невидимый микрофон гарнитуры.

– Я слушаю.

Этот Шанкар – спокойный, как слон.

– Надеюсь, вы пишете все разговоры?

– Разумеется, пишем. Я отключаюсь, он опять звонит.

6

К хорошему, даже невероятно хорошему быстро привыкаешь. Я жил своей жизнью – пошел ужинать, потом пропустил пару пинт «Ландон Прайд», наконец взял такси и приехал в свой отель в Кенсингтоне. А параллельно перед моими глазами – точнее, в моем ухе – разворачивалась чужая жизнь, готовая вот-вот врезаться в мою.

В течение пары часов Осборн, не переставая, делал звонок за звонком по мобильному со скремблером. В том числе он собрал свою команду, однако свой личный мобильный не отключил. Благодаря этому все совещание прямиком транслировалось в мою гарнитуру, хотя качество звука было похуже. Более того, Шанкар определил номера мобильных телефонов всех присутствующих, то есть ближайших сотрудников Осборна. Вот уж действительно эпидемия, почище СПИДа. Кого-то из сотрудников Осборн вызывал по телефону, так что их номера у нас уже были, кто-то был новым. Их тоже поставили на прослушку, но за ними я уже не следил – иначе в моем ухе началась бы какофония почище Хиндемита. Около десяти вечера, когда Осборн поехал домой, мне на новую электронную почту, настроенную Раджем, была прислана распечатка всех записанных разговоров. Да-да, не аудиозапись, а печатный текст. Бизнес у Раджа был поставлен на широкую ногу: одни прослушивали, другие записывали на диск, третьи тут же расшифровывали. Или у него и для транскрипции речи была специальная программа. Наверняка была.

Глаза у меня слипались – я все же толком не спал двое суток. Вторую банку энергетика я выпил, уходя от Раджа, а спускаться вниз еще за одной не хотелось. Судя по составу, энергетики – это побочный продукт нефтепереработки. Обслуживание номеров в моей небольшой гостинице не предусматривалось, зато в номере оказался электрический чайник и пакетики с чаем и растворимым кофе. Я такой никогда не пью, но в качестве допинга употребить могу. Если, конечно, в мини-баре найдется бутылочка кока-колы. Нашлась, и не одна. Значит, вот проверенное и достаточно натуральное средство для всех, кто не может позволить себе заснуть: пару пакетиков «Нескафе» залить кока-колой, подождать, пока закончится химическая реакция, и выпить. Только прежде чем проверить радикальное средство, проконсультируйтесь с кардиологом.