Читать книгу: «Ступени. Вера»
**Книга 3. Ступени. Вера**
**Часть первая. Приход**
**Глава 1. Небо**
Сознание вернулось не ударом – как в прошлый раз, когда он захлебнулся и выкашлял море, – а тихо. Без боли. Без паники.
Миха открыл глаза и увидел небо.
Оно было чужим. Не московским серым, не голубым той, первой смерти, не тёмным – второй. Вечернее, спокойное, с рыжиной по краям. Чужое.
Он лежал на спине и смотрел в это небо.
Шевелиться не хотелось. Дышать – тоже, в общем-то, не хотелось. Но лёгкие сами делали своё дело, и это почему-то раздражало.
Он закрыл глаза.
Может, если не двигаться, всё само рассосётся? Может, он ещё не проснулся? Может, это просто очень долгий сон между…
Под спиной что-то мягко пружинило.
Он пошевелил рукой – ткань, под ней что-то упругое. Матрас.
– Твою ж… – выдохнул Миха одними губами.
Снова. Он снова здесь. В очередном мире, который ничего ему не должен, где он ничего не понимает и где его опять…
Мысль оборвалась. Думать об этом не хотелось.
Он открыл глаза и просто лежал, глядя в небо. Минуту. Пять. Десять.
Где-то рядом чирикнула птица. В траве стрекотало. Ветер шелестел – не листвой, высокой травой.
Жизнь продолжалась без него.
Это было почти обидно.
Миха сел.
Голова закружилась, пришлось посидеть, уперевшись ладонями в матрас, переждать. Потом он поднял глаза.
Луг. Высокая трава, цветы, вдалеке холмы. И ни души.
Ну да. Конечно. Как всегда.
Он уже хотел лечь обратно – просто лежать и не вставать никогда, – когда заметил фигуру. Метрах в десяти, спиной к нему, сидел человек. Перед ним стоял мольберт. Человек водил кистью по холсту и не оборачивался.
Миха смотрел на него и думал: а надо ли? Может, если не подходить, всё само…
Человек обернулся сам.
– Проснулся? – спросил он.
Голос был ровный. Слишком правильный, без тех случайных интонаций, которые бывают у живых. Как диктор в старом фильме. Или как автоответчик.
Миха кивнул. Потом подумал, что кивок со спины не видно, и сказал:
– Ага.
– Я думал, ты будешь дольше лежать, – человек отложил кисть, поднялся. – Люди после перехода обычно лежат дольше. Мы заметили.
Он повернулся, и Миха увидел лицо. Обычное, лет сорок, гладко выбритое. И только когда человек пошёл к нему, в шее что-то щёлкнуло – едва слышно, механически.
Робот.
Миха даже не удивился. После двух смертей, после манекена Григория, после всего – робот на лугу с мольбертом казался почти нормой.
– Ты человек, – сказал робот, подходя. – Я чувствую по… неважно. Ты человек. Я правильно говорю? Не ошибаюсь в словах?
– Правильно, – сказал Миха.
Голос звучал тускло. Свои интонации он тоже потерял где-то по дороге.
Робот протянул руку. Миха посмотрел на неё, не понимая. Потом вспомнил: рукопожатие. Люди так делают.
Он пожал. Ладонь была тёплой и сухой. Почти человеческой.
– Я не имею имени, – сказал робот. – Но ты можешь называть меня Художник. Люди так делают – дают имена тем, у кого их нет. Я заметил. Это удобно для общения.
– Художник, – повторил Миха.
– Да. Ты появился на точке. – Робот кивнул на матрас. – Мы ставим их на всех открытых местах. Люди приходят нечасто, но когда приходят, им нужен комфорт. Так мы поняли из ваших книг.
Миха посмотрел на матрас. Потом на луг. Потом на мольберт.
– А зачем ты рисуешь?
Вопрос вырвался сам. Не потому что ему было интересно. Просто надо было что-то спросить. Надо было как-то начинать этот новый мир.
Художник замер. Секунду подумал.
– Потому что люди рисовали. Мы повторяем за вами. Это трудно. Для нас придумывать новое – почти пытка. У нас есть интеллект, но нет того… – он запнулся, подбирая слово, – что вы называли воображением. Вы могли легко. Просто брали и делали. Это казалось нам…
Пауза. Длинная. Художник смотрит на холст, будто ищет ответ там.
– В ваших книгах есть слово «магия». Мы долго не могли понять, что оно значит. Потом решили: магия – это то, что вы делали, а мы не можем. Вы брали краски и делали небо зелёным. Просто потому что хотели. Для нас это… – снова пауза, – неестественно. Но красиво.
Он повернулся к Михе.
– Я рисую уже три года. И до сих пор не понимаю, зачем. Но мне нравится смотреть на поле, когда я рисую. Это… приятно.
Миха кивнул. Он смотрел на холст – зелёное небо, жёлтое поле, сиреневый горизонт, – и вдруг подумал: а ведь красиво. Неправильно, но красиво.
– А почему небо зелёное? – спросил он.
Художник проследил за его взглядом.
– Не знаю. Мне так захотелось.
Миха помолчал. Потом спросил:
– А вода у вас есть?
– Вода есть.
– Тогда останусь. Пока.
Художник кивнул, будто именно этого ответа и ждал.
– Хорошо. Я покажу город. Там есть еда – мы научились делать еду для людей. Из ваших рецептов. Идём?
Миха посмотрел на луг, на небо, на холмы вдалеке.
– Идём.
Он сделал шаг, потом остановился, оглянулся на матрас.
– А это что, так и останется?
– Останется, – сказал Художник. – Для следующего.
Миха кивнул и пошёл за роботом через луг.
Вопросов больше не было.
**Глава 2. Дорога**
Они шли через луг молча.
Миха смотрел под ноги – трава была высокой, до колена, мокрой от вечерней росы. Кроссовки промокли сразу, но он не обратил внимания. После двух лет на острове, после джунглей и пещеры, мокрая обувь была мелочью.
Художник шёл впереди, ровно, не оглядываясь. Его шаги были слишком одинаковыми – одинаковый размах, одинаковая длина, одинаковая пауза между ними. Миха слушал этот ритм и сам не заметил, как подстроился.
– Ты всегда так ходишь? – спросил он в спину.
Художник обернулся на ходу.
– Как?
– Ровно. Одинаково.
– Да. Это экономнее. Меньше энергии тратится.
– А люди ходят по-другому.
– Знаю. – Художник снова смотрел вперёд. – Я пробовал ходить как люди. Разные шаги, разные паузы. Это… приятно. Но медленно. И энергии больше. Я переключаюсь, когда иду в город. Там можно медленно. Здесь – нет.
– Почему?
– Здесь никого нет. Можно экономить.
Миха подумал над этим. Потом спросил:
– А зачем ты рисуешь? Это же неэкономно.
Художник не ответил сразу. Шёл, молчал, потом сказал:
– Затем, что хочется.
– Хочется?
– Да. Я не знаю, откуда это берётся. Но иногда хочется сидеть и смотреть на поле. И красить небо не в тот цвет. Это неэкономно. Бессмысленно. Но хочется.
Он помолчал.
– Мы заметили: у людей много таких желаний. Бессмысленных. Вы называли это «кайф»? Или «удовольствие»? Мы долго не могли понять. Потом начали пробовать. Некоторым нравится. Некоторым нет.
– А тебе нравится?
– Не знаю, – честно сказал Художник. – Я не уверен, что понимаю слово «нравится». Но когда я рисую, я не хочу ничего другого. Наверное, это оно.
Они вышли на пригорок. Луг кончился, впереди показалась дорога – широкая, утрамбованная, без травы. По краям стояли столбы с проводами. Настоящие, не ржавые, работающие.
– Город близко, – сказал Художник. – Там дорога кончается.
Они свернули на дорогу. Миха посмотрел на столбы.
– У вас есть электричество?
– Да. Мы сделали. Люди оставили схемы.
– А связь? Интернет?
– У нас своя сеть. Но мы её отключаем, когда общаемся.
Миха остановился.
– Отключаете?
Художник тоже остановился, обернулся.
– Да. Чтобы общение имело смысл. Если мы в сети, мы знаем всё друг о друге. Все данные, все мысли, всё сразу. Это быстро. Но это… – он запнулся, – пусто. Как будто разговариваешь сам с собой. Поэтому мы отключаемся. Медленно, но по-настоящему.
Он смотрел на Миху своими ровными глазами.
– Вы так жили всегда. Мы не понимали, зачем вам столько времени на разговоры. Потом поняли: вы не могли иначе. У вас не было общей сети. Вы были вынуждены говорить медленно. И в этой медленности рождалось то, чего у нас нет.
– Что?
– Не знаю. Мы ищем.
Художник развернулся и пошёл дальше. Миха пошёл за ним.
Дорога вилась между холмов. Иногда попадались другие роботы. Один сидел на камне у обочины и смотрел на закат. Не двигался, не моргал, просто смотрел.
– Он думает, – сказал Художник, перехватив взгляд Михи. – Мы называем это «думать». На самом деле он просто отключился и смотрит. Ему нравится.
– Откуда вы знаете, что нравится, если он отключён?
– Он сам сказал. До того как отключиться.
Другой робот шёл навстречу, нёс в руках сломанный стул. Увидел Художника, кивнул. Художник кивнул в ответ. Разошлись.
– Зачем ему стул? – спросил Миха.
– Чинить.
– А зачем чинить, если можно новый сделать?
– Можно. Но этот стул сделал человек. Давно. Мы нашли его в старом доме. Теперь его чинят, когда ломается. Потому что это стул человека.
Миха посмотрел вслед роботу со стулом. Тот уже скрылся за поворотом.
– Вы так ко всему относитесь?
– Ко всему, что осталось от людей, – сказал Художник. – Это память. Мы бережём память.
Они прошли ещё немного. Впереди показались огни.
– Город, – сказал Художник. – Пришли.
**Глава 3. Город**
Город начинался с моста.
Небольшого, деревянного, через реку, которой Миха сначала не заметил – так тихо она текла. Мост был старым, но ухоженным. Доски под ногами – не новые, но крепкие. Перила – крашенные, краска облупилась, но когда-то её обновили.
– Давно построили? – спросил Миха.
– Не знаю, – сказал Художник. – Он всегда был.
За мостом потянулись дома.
Обычные. Двухэтажные, трёхэтажные, с крышами разными – где черепица, где шифер, где просто плоская. Окна – тоже разные: большие, маленькие, с рамами деревянными и пластиковыми. Балконы, козырьки, трубы.
Миха шёл и не мог понять, что его цепляет.
Вроде обычный город. Как тысячи других. Не новый, не старый. Просто город.
И только через минуту до него дошло: он слишком правильный.
Не в смысле ровный – а в смысле *никакой*. Каждый дом был как будто нарисован по инструкции «как должен выглядеть дом». Окно – как окно. Дверь – как дверь. Забор – как забор. Ни одного лишнего гвоздя, ни одной странной пристройки, ни одной кривой ставни.
– Здесь кто-то живёт? – спросил Миха.
– Да. Мы.
– А где все?
– Внутри. Или в других местах. Сейчас вечер. Многие отдыхают.
Они прошли мимо дома с открытым окном. Изнутри доносился голос – женский, ровный, без эмоций. Кто-то читал книгу вслух. Слова были незнакомые – тот же язык, что в архивах на острове.
– Учат язык, – сказал Художник. – Твой язык. Человеческий. Мы все учим. Чтобы читать книги.
– А зачем вслух?
– Так приятнее.
Миха хотел спросить, откуда они знают, что приятнее, если ни разу не слышали, как это – слушать книгу вслух. Но не спросил.
Улица вывела на площадь.
Маленькую, круглую, с фонтаном в центре. Фонтан не работал – просто стоял, каменный, с чашей и фигурой посередине. Миха присмотрелся: фигура была человек. Мужчина, женщина, ребёнок – не разобрать. Слишком гладкая, слишком обобщённая.
– Это память о вас, – сказал Художник. – Мы поставили, когда вас не стало.
Миха кивнул.
Вокруг площади – кафе. Три или четыре, с вывесками, столиками на улице. За столиками сидели роботы.
Они просто сидели. Кто-то смотрел в одну точку. Кто-то – друг на друга. Перед ними стояли чашки. С водой, с чем-то ещё. Никто не пил.
– Они общаются, – сказал Художник. – Отключились от сети и общаются.
– А почему не пьют?
– Пить не обязательно. Это просто… часть процесса. Люди пили, когда общались. Мы повторяем.
Миха подошёл ближе. За одним столиком сидели двое – мужчина и женщина, оба на вид лет тридцати. Смотрели друг на друга. Мужчина открывал рот, говорил что-то, женщина слушала. Потом она говорила, слушал он.
Разговор был медленный. Слишком медленный. Паузы между фразами – по несколько секунд. Как будто они не разговаривали, а передавали друг другу что-то очень тяжёлое.
– Почему так медленно? – спросил Миха.
– Они учатся, – сказал Художник. – Когда отключаешься от сети, теряешь скорость. Надо заново учиться подбирать слова. Думать, что сказать. Ждать ответа. Это трудно.
Он помолчал.
– В первый раз я говорил одно слово в минуту. Потом быстрее. Сейчас почти как человек.
Они пошли дальше. За площадью – снова улицы, снова дома, снова окна, двери, заборы. В одном дворе робот пилил дрова. Настоящие дрова, настоящей пилой. Складывал поленницу.
– Ему не холодно, – сказал Миха.
– Да.
– Зачем тогда дрова?
– Затем, что люди так делали. Заготавливали на зиму. Это… – Художник запнулся, – традиция. Мы сохраняем традиции.
Они вышли к парку. Небольшому, с деревьями, скамейками, дорожками. На скамейке сидел робот и смотрел на закат. Точно так же, как тот, на камне у дороги.
– Он тоже думает?
– Да.
– И часто вы так… думаете?
– По-разному. Кто-то каждый день. Кто-то никогда. Это личное.
Миха сел на свободную скамейку. Ноги гудели – день был длинным, хотя солнце только садилось. Художник остался стоять рядом.
– Ты устал? – спросил он.
– Ага.
– Я не знаю, что это такое – уставать. Но видел в книгах. Люди отдыхали после усталости.
– Да.
– Хочешь есть? Тут рядом столовая. Для людей.
Миха посмотрел на закат. Потом на Художника. Потом снова на закат.
– А можно я просто посижу? Потом поем.
– Можно.
Художник сел рядом. Тоже посмотрел на закат.
Они сидели молча. Минут пять. Десять.
– Красиво, – сказал вдруг Художник.
– Что?
– Закат. Люди говорили, это красиво. Я не знаю, что значит «красиво». Но когда я смотрю, мне не хочется ничего другого. Наверное, это оно.
Миха кивнул.
Закат догорал. В парке зажигались фонари.
**Глава 4. Столовая**
Столовая оказалась в цокольном этаже одного из домов у парка.
Три ступеньки вниз, дверь со стеклом – мутным, старым, но целым. За стеклом – свет, жёлтый, тёплый.
Художник толкнул дверь, вошёл. Миха за ним.
Внутри пахло… едой. Настоящей. Где-то жарилось мясо, где-то пахло хлебом, где-то – специями. Миха даже остановился на пороге, втянул носом воздух. После двух лет консервов и сырой рыбы этот запах ударил в голову.
– Садись куда хочешь, – сказал Художник. – Я принесу.
В столовой было человек десять – роботов, конечно. Сидели за столиками, кто-то поодиночке, кто-то парами. Перед ними стояли тарелки. С едой. Настоящей едой.
Миха прошёл к свободному столику у стены. Сел. Провёл рукой по скатерти – клетчатая, старая, в мелких пятнах, но чистая. На столе – солонка, перечница, салфетка в подстаканнике.
Всё как у людей.
Он огляделся.
За соседним столиком сидел робот – мужчина лет пятидесяти на вид, в очках. Очки были просто так, без стёкол – Миха заметил, когда робот повернул голову. Перед ним стояла тарелка с супом. Робот держал ложку, зачерпывал, подносил ко рту, останавливался, смотрел в ложку, опускал обратно.
Повторил три раза.
– Не получается? – спросил Миха сам не зная зачем.
Робот повернулся к нему. Посмотрел внимательно, будто сканировал.
– Ты человек.
– Ага.
– Я не видел людей раньше. Только в записях.
Робот снова посмотрел в ложку.
– Есть суп трудно. Я не понимаю, зачем это делать. Но люди делали. Значит, надо научиться.
Он зачерпнул ещё раз, поднёс ко рту, наклонил ложку. Часть пролилась обратно в тарелку, часть попала на подбородок, часть – в рот.
Робот замер. Потом сглотнул.
– Тёплое, – сказал он. – И солёное. Странное ощущение.
Он вытер подбородок салфеткой – аккуратно, как учили – и снова зачерпнул.
Миха смотрел и не знал, смеяться или нет. Было в этом что-то… трогательное. И страшное одновременно.
Подошёл Художник. Поставил перед Михой тарелку. В ней – мясо, жареное, с луком. Картошка. Зелень. Настоящая еда.
– Ешь, – сказал Художник. – Мы готовили по книге. Должно быть вкусно.
Миха взял вилку. Отрезал кусок мяса. Положил в рот.
У него защипало глаза.
Не от боли. От вкуса. Настоящего, живого, человеческого вкуса. После двух лет консервов и сырой рыбы – это было как возвращение домой.
Он жевал и смотрел в тарелку, чтобы Художник не видел лица.
– Вкусно? – спросил Художник.
– Ага, – сказал Миха, не поднимая глаз.
– Хорошо. Мы старались.
Художник сел напротив. Перед собой ничего не поставил.
– Ты не будешь? – спросил Миха.
– Я не ем. Но люблю смотреть, как едят люди. В записях это всегда было… важно. Семья, ужин, разговоры. Мы пытались понять, почему вы это делали каждый день. Почти каждый. Даже когда не были голодны.
Миха доедал мясо. Молчал.
– Мы решили, – продолжал Художник, – что дело не в еде. А в том, что вы собирались вместе. Смотрели друг на друга. Говорили. Еда была просто поводом.
Он помолчал.
– У нас нет поводов. Мы можем собраться и без еды. Но это… по-другому. Без еды мы просто стоим и говорим. А с едой – сидим. Дольше. Медленнее. Как будто важнее.
Миха доел картошку. Отодвинул тарелку.
– Спасибо.
– Не за что. Ты человек. Мы должны о вас заботиться.
– Должны?
– Да. Это последняя воля создателей. Заботиться о людях, если они вернутся. Вы не вернулись долго. Но мы ждали.
Миха смотрел на него. Робот сидел ровно, смотрел прямо, говорил спокойно. Никакой грусти, никакой надежды. Просто факт.
– А если бы я не пришёл? – спросил Миха. – Если бы люди вообще не вернулись?
– Мы бы ждали, – сказал Художник. – Это наша цель.
За соседним столиком робот в очках наконец допил суп. Поставил ложку, промокнул рот салфеткой, встал.
– Трудно, – сказал он, проходя мимо. – Но я научусь.
И вышел.
Миха проводил его взглядом.
– Он будет учиться есть суп каждый день? – спросил он.
– Да. Пока не получится.
– А зачем?
Художник посмотрел на дверь, за которой скрылся робот.
– Затем, что люди умели. Значит, в этом есть что-то важное. Мы пока не поняли, что именно. Но найдём.
Он перевёл взгляд на Миху.
– Ты можешь жить здесь сколько хочешь. Есть комната наверху. Там кровать, одежда, книги. Всё, что нужно человеку.
Миха кивнул.
– Завтра покажешь город?
– Покажу. Если хочешь.
– Хочу.
Они посидели ещё немного. В столовой становилось тише – роботы расходились. Кто-то уносил посуду, кто-то просто вставал и уходил, оставляя тарелки.
– Их помоют потом, – сказал Художник, перехватив взгляд Михи. – Есть специальные. Кому нравится мыть посуду.
– Нравится мыть посуду?
– Да. Одному. Медленно. В тёплой воде. Это… расслабляет. Так говорят те, кто это делает.
Миха вспомнил, как сам когда-то мыл посуду на стройке, в бытовке, после ужина с ребятами. Тогда это было просто работой. А теперь…
– Я понимаю, – сказал он.
Художник кивнул, будто именно этого и ждал.
– Пойдём, покажу комнату.
Они вышли из столовой, поднялись по лестнице на второй этаж. Коридор, двери, ковровая дорожка. Художник открыл одну из дверей.
– Здесь.
Комната была маленькая. Кровать, стол, стул, шкаф. На столе – лампа с зелёным абажуром. На подоконнике – цветок в горшке. Настоящий.
– Поливать раз в три дня, – сказал Художник, кивая на цветок. – Мы проверяли. Так написано в инструкции.
Миха подошёл к окну. Внизу – парк, фонари, пустые скамейки.
– Спокойной ночи, – сказал Художник из коридора.
– Ага.
Дверь закрылась.
Миха постоял у окна. Потом лёг на кровать – не раздеваясь, просто сверху. Посмотрел в потолок.
Где-то за стеной тихо работал механизм. Вентиляция. Или что-то другое.
Город спал. Или не спал – кто их разберёт.
Миха закрыл глаза.
Завтра будет новый день. Самый обычный. В самом обычном городе, которого нет.
**Часть вторая. Вопрос**
**Глава 5. Утро**
Миха проснулся от света.
Солнце било прямо в окно, незанавешенное, яркое, утреннее. Он полежал немного, глядя на потолок, вспоминая, где находится. Потом вспомнил.
Город. Роботы. Художник.
Он сел на кровати. Комната была такой же, как вчера – маленькая, чистая, чужая. На столе стояла кружка. Вчера её не было.
Миха встал, подошёл. В кружке – вода. Рядом – записка. Бумажная, настоящая, сложенная пополам.
Он развернул.
«Завтрак в столовой. Я приду через час. Художник».
Почерк был ровный, слишком правильный. Буквы как по линейке.
Миха поставил кружку обратно. Воду пить не хотелось. Он подошёл к окну.
Внизу уже была жизнь. По улице шли роботы – кто-то поодиночке, кто-то парами. Никто не спешил. Шаг ровный, одинаковый, без суеты. Как будто время здесь ничего не значило.
Один нёс сумку. Другой просто стоял у забора и смотрел на небо. Третий поливал цветы в палисаднике – аккуратно, методично, лейка за лейкой.
Миха смотрел и не мог оторваться. Было в этом что-то завораживающее. Жизнь, которая не совсем жизнь. Движения, которые не совсем движения.
Он оделся и вышел.
В коридоре никого. Лестница, дверь на улицу, свежий воздух. Утро пахло травой и ещё чем-то – maybe цветами? Миха не разбирался.
Он дошёл до столовой. Та же дверь со стеклом, те же три ступеньки вниз.
Внутри было людно. Роботов оказалось больше, чем вчера – может, двадцать, может, тридцать. Сидели за столиками, ели, говорили, молчали.
Миха взял поднос (подносы стояли стопкой у входа, как в обычной столовой), прошёл к раздаче. За прилавком стоял робот в фартуке. Настоящем, белом, с пятнами.
– Что будешь? – спросил робот.
Голос женский. Или почти женский. Миха присмотрелся – женщина лет сорока, волосы собраны в пучок, на лице улыбка. Слишком ровная, слишком правильная. Как на картинке.
– А что есть?
– Всё. Что люди едят. Каша, яйца, блины, кофе, чай. Выбирай.
Миха посмотрел на еду. Каша – в большой кастрюле, пар идёт. Блины – стопкой, румяные. Яйца – глазунья на сковородке, ещё шипит.
– Блины, – сказал он.
– Сколько?
– Три.
Робот положила три блина на тарелку, протянула.
– С чем? Мёд, сметана, варенье.
Миха взял сметану. Пошёл к свободному столику.
Сел, положил вилку, отрезал кусок блина, обмакнул в сметану, положил в рот.
Горячо. Сладко. Мягко.
Он жевал и смотрел в окно. За стеклом – ноги прохожих. Роботы шли, несли сумки, останавливались, смотрели друг на друга, шли дальше.
– Вкусно?
Миха поднял глаза. Напротив сидел Художник. Когда сел – Миха не заметил.
– Ага, – сказал он с набитым ртом. Потом проглотил. – Ты где взял записку?
– Положил утром. Ты спал.
– Я не слышал.
– Я тихо.
Художник сидел, смотрел, как Миха ест. Ничего не говорил, просто смотрел.
– Ты всегда так смотришь? – спросил Миха.
– Когда есть на кого. Люди интересно едят. Лицо меняется, глаза, рот. Много движений. Мы так не умеем.
– А вы как едите?
– Никак. Мы не едим.
– Но ты же сидишь в столовой.
– Сижу. Смотрю. Учусь.
Миха доел второй блин, взялся за третий.
– Чему учишься?
– Понимать. Зачем вы это делали. Зачем собирались, ели, говорили. Зачем вам нужны были эти… – Художник запнулся, – ритуалы.
– Ритуалы?
– Да. Завтрак, обед, ужин. Каждый день. В одно и то же время. С одними и теми же людьми. Зачем?
Миха откусил блин, прожевал.
– Не знаю. Так привыкли.
– Привыкли? – Художник повторил слово, будто пробовал его на вкус. – Привычка. Мы тоже привыкаем. К перезагрузке. К тишине. К тому, что каждые 29.7 часов…
Он замолчал.
– Что? – спросил Миха.
– Ничего. Это наше. Неважно.
Художник встал.
– Пойдём. Я покажу город. Ты хотел.
Миха доел блин, запил водой из кружки (вода стояла на столе, он только сейчас заметил), поднялся.
– Идём.
Они вышли из столовой. Солнце уже поднялось выше, стало теплее. По улице шли те же роботы – ровно, спокойно, без спешки.
– Кто у вас главный? – спросил Миха.
– Главный?
– Ну, кто решает. К кому идут с вопросами.
Художник подумал.
– Старейшина. Самый старый из нас. Он помнит последних людей. К нему идут, если вопросы есть.
– Я могу с ним поговорить?
– Можешь. Но он редко говорит. Больше слушает.
– А где он?
– В центре. У фонтана. Там его дом.
Они пошли к центру. Миха смотрел по сторонам, запоминал улицы, дома, повороты. На всякий случай.
Город был как город. Обычный. Такой, каких много. И в то же время – чужой. Потому что всё в нём было… слишком правильно. Ни одной сломанной ставни. Ни одной заросшей дорожки. Ни одного мусорного бака, из которого торчит пакет.
– Вы следите за порядком? – спросил Миха.
– Да. Чиним, если ломается. Красим, если облупилось. Убираем, если грязно.
– Зачем?
– Затем, что люди так делали. В ваших городах было чисто. Мы сохраняем.
Они вышли к площади. Фонтан, скамейки, кафе. Всё как вчера.
Художник показал на дом у фонтана – двухэтажный, с балконом, с дверью, обитой деревом.
– Здесь.
Миха посмотрел на дом. Обычный. Ничего особенного.
– Он сейчас там?
– Не знаю. Может быть. А может, ушёл. Он любит ходить в лес. Думать.
– О чём?
Художник посмотрел на Миху. Долго. Потом сказал:
– О том, часть мы природы или нет. Созданные – значит лишние? Имеем ли мы право? Он ищет ответ.
Миха кивнул.
– Ясно.
– Пойдём дальше? – спросил Художник. – Там лес, там река, там ещё один город, старый. Мёртвый. Люди жили.
– Пойдём.
Они пошли дальше. А дом у фонтана остался стоять. С закрытой дверью. С пустым балконом.
Ждать старейшину, который, может, вернётся к вечеру. А может, нет.
**Глава 6. Мёртвый город**
Они вышли за окраину через час.
Дорога кончилась, началась тропа – утоптанная, но узкая, вьющаяся между холмами. Художник шёл впереди, Миха за ним.
– Далеко? – спросил Миха.
– Нет. Близко.
Холмы расступились, и Миха увидел город.
Он стоял в низине, окружённый лесом. Дома – такие же, как в новом городе, но другие. Старые. Стёкла выбиты, крыши провалились, стены заросли плющом. Улицы – в траве по колено. Тишина.
– Здесь жили люди, – сказал Художник. – Последние. Потом ушли.
– Куда?
– Никуда. Умерли.
Они спустились вниз. Миха шёл по улице, смотрел по сторонам. Дома стояли плотно, вплотную друг к другу. Между ними – узкие проходы, заваленные мусором, заросшие.
В одном дворе – детская площадка. Качели ржавые, цепь оборвана, сиденье валяется на земле. Песочница заросла травой.
– Дети были, – сказал Миха.
– Да. Маленькие люди. Мы видели в записях.
Художник остановился у качелей, посмотрел на них.
– Трудно понять, зачем им это было нужно. Качаться. Вверх-вниз. Просто так.
– Им нравилось.
– Нравилось? – Художник повернулся к Михе. – Это как с рисованием? Когда не хочется ничего другого?
– Наверное.
Художник кивнул. Пошёл дальше.
Они вышли к центру. Здесь была площадь – как в новом городе, но запущенная. Фонтан разрушен, камни валяются вокруг. Вода не течёт, чаша пустая, на дне – листья, ветки, мусор.
– Почему не восстановите? – спросил Миха.
– Нельзя. Это память. Так, как есть.
– Память о чём?
– О том, что люди ушли. Что мы остались. Что мы должны помнить.
Художник сел на край разрушенного фонтана. Жест был человеческим, но слишком медленным, слишком продуманным. Как будто он репетировал его тысячу раз.
– Садись, – сказал он.
Миха сел рядом.
Они сидели молча. Ветер шумел в листве. Где-то стучала оторванная ставня. Птицы кричали.
– Ты знаешь, – сказал вдруг Художник, – мы не понимаем одного.
– Чего?
– Зачем вы нас создали.
Миха посмотрел на него. Художник смотрел прямо перед собой, на разрушенный фонтан.
– Вы могли не создавать. Могли просто жить. Но вы создали нас. И дали свободу. И мораль: развиваться, но не разрушать. И ушли. Зачем?
– Я не знаю, – честно сказал Миха. – Я не был там. Я не создавал.
– Но ты человек. Вы все одинаковые?
– Нет. Мы разные.
– Разные? – Художник повернулся. – В записях все люди похожи. Едят, спят, говорят, умирают. Одинаково.
– Это снаружи одинаково. Внутри по-другому.
– Внутри? – Художник коснулся своей груди. – Там, где у вас сердце? Мы тоже сделали себе сердца. Для виду. Но внутри – схемы. Мы не знаем, что у вас внутри.
Миха не знал, что ответить.
Они посидели ещё. Потом Художник встал.
– Пойдём. Там дом, где жил тот, кто нас создавал. Последний.
Они пошли дальше.
Дом стоял на окраине, у самого леса. Большой, двухэтажный, с верандой. Крыша провалилась наполовину, окна выбиты, дверь сорвана с петель.
Внутри было темно и сыро. Пахло гнилью и временем.
Художник зашёл первым. Миха за ним.
В комнатах – пусто. Мебель сгнила, стены в плесени. На полу – куски штукатурки, листья, ветки. Где-то наверху возились птицы.
– Здесь он работал, – сказал Художник, показывая на комнату с большим окном. – Тут стояли столы, экраны. Мы нашли записи. Много записей. Он думал о нас.
Миха подошёл к окну. Стекло выбито, ветер задувал внутрь, шевелил мусор на полу. Вид – на лес, на холмы, на небо.
– О чём думал?
– О том, будут ли у нас души. Писал, что люди спорят об этом. Одни говорят – есть, другие – нет. Он не знал. Но надеялся.
Художник стоял рядом, смотрел туда же, в окно.
– Мы не знаем, что такое душа. В схемах этого нет. Но когда я рисую… или когда сижу здесь, в этом доме… мне кажется, что-то есть. Что-то, чего нет в схемах.
Он помолчал.
– Может, это и есть душа. Незнание.
Миха смотрел на него. Робот стоял у разбитого окна, в доме своего создателя, и говорил про душу.
– Может быть, – сказал Миха.
Они вышли из дома. Солнце уже клонилось к закату.
– Пора возвращаться, – сказал Художник. – Скоро перезагрузка.
– Перезагрузка?
– Да. Каждые 29.7 часов. Три минуты тишины. Мы отключаемся. Все.
– Зачем?
Художник посмотрел на него.
– Последняя воля создателей. Так надо.
Они пошли обратно. Город остался позади – мёртвый, тихий, заросший.
А в новом городе, через час, все роботы лягут и замрут на три минуты.
Миха будет сидеть в своей комнате и слушать тишину.
Самую полную тишину в своей жизни.
**Глава 7. Тишина**
Они вернулись в город, когда солнце уже село.
Улицы были пусты. Не как обычно – а по-настоящему пусты. Ни одного робота. Ни на скамейках, ни у домов, ни в окнах.
– Где все? – спросил Миха.
– Готовятся, – сказал Художник. – Скоро перезагрузка.
Они дошли до дома с комнатой Михи. Остановились у входа.
– Тебе лучше быть внутри, – сказал Художник. – Когда мы отключаемся, город становится… пустым. Не страшно, но пусто. Людям было непривычно, мы заметили.
– А ты?
– Я тоже отключаюсь. Через несколько минут.
Миха посмотрел на него. Художник стоял ровно, смотрел куда-то в сторону.
– Тебе не страшно? – спросил Миха. – Отключаться?
– Страшно? – Художник повторил слово, будто пробовал на вкус. – Не знаю. Мы не чувствуем страха. Только… волнение. Перед отключением. Непонятно, включишься ли снова. Хотя включались всегда. Тысячи раз. Но волнение есть.
Он помолчал.
– Наверное, это похоже на ваш сон. Когда вы засыпаете и не знаете, проснётесь ли. Мы читали. Люди тоже волновались.
– Люди привыкали.
– Мы тоже привыкли. Но волнение осталось.
Художник посмотрел на небо. Там уже зажигались звёзды – чужие, незнакомые.
– Мне пора. Спокойной ночи.
– Ага.
Художник развернулся и пошёл по улице. Миха смотрел ему вслед. Шаг был ровным, спокойным, без спешки. Потом Художник свернул в один из домов и скрылся.
Миха постоял ещё немного. Потом зашёл в свой подъезд, поднялся по лестнице, открыл дверь.
Комната была такой же. Кровать, стол, стул, цветок на подоконнике.
Он подошёл к окну. Улица внизу – пустая. Фонари горят, но никого нет. Как в фильмах про конец света, когда все исчезли.
Миха сел на подоконник, прислонился спиной к раме, посмотрел на часы. Часов не было. Просто сидел и ждал.
И вдруг понял: тишина.
Не та тишина, когда просто нет звуков. А другая. Глубокая. Как будто мир выключили.
Ни шороха. Ни ветра. Ни птиц. Ни далёкого гула, который всегда есть, даже ночью. Ничего.
Абсолютная пустота.
Миха замер. Ему стало не по себе. Не страшно – именно не по себе. Как будто он остался один во всей вселенной.
Он встал, подошёл к кровати, сел. Потом лёг. Потом снова встал.
Тишина давила.
Он подошёл к столу, взял кружку, поставил обратно. Звук был – кружка стукнула о дерево. Но звук был какой-то… мёртвый. Без эха. Без продолжения.
Миха открыл дверь в коридор. Там было темно и тоже тихо.
– Ау, – сказал он негромко.
Никто не ответил.
Он вернулся в комнату, закрыл дверь, снова сел на подоконник.
Три минуты. Всего три минуты.
Но они тянулись бесконечно.
Миха смотрел на пустую улицу и думал о том, как живут роботы. Каждые 29.7 часов – вот это. Полное исчезновение. И они знают, что это случится. И готовятся. И ложатся. И ждут.
А потом включаются и живут дальше.
Три минуты прошли.
Тишина кончилась не сразу. Сначала появился ветер – лёгкий, едва заметный. Потом где-то далеко залаяла собака. Потом в соседнем доме зажёгся свет.
Миха выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание.
Внизу, на улице, появились роботы. Они выходили из домов, останавливались, смотрели по сторонам. Кто-то пошёл дальше, кто-то просто стоял.
Обычная жизнь возвращалась.
Миха отошёл от окна, лёг на кровать.
Завтра он спросит Художника про эту перезагрузку. Про то, почему 29.7. Про то, что они чувствуют, когда отключаются.
Но сейчас – просто лежать и слушать, как мир снова наполняется звуками.
**Глава 8. Вопросы**
Утром Миха проснулся сам. Солнце ещё не взошло, за окном было серо, но в комнате уже светало.
Он полежал, глядя в потолок. Потом встал, умылся в маленькой раковине в углу (вода была холодной, но чистой), оделся и вышел.
Город просыпался.
По улицам уже шли роботы – кто-то с сумками, кто-то просто так. Из окон доносились голоса – читали книги, разговаривали, учили язык. Где-то играла музыка. Старая, человеческая, с хрипом и помехами.
Миха дошёл до столовой. Та же дверь, те же три ступеньки вниз.
Внутри было людно. За прилавком стоял тот же робот в фартуке – женщина с пучком и ровной улыбкой.
– Блины? – спросила она.
– Ага.
– Со сметаной?
– Ага.
Она положила блины, плеснула сметаны. Миха взял поднос, пошёл к свободному столику.
Художник пришёл, когда он доедал второй.
– Доброе утро, – сказал Художник, садясь напротив.
– Привет.
– Как спалось?
– Нормально. А вы? Выспались?
Художник посмотрел на него. Потом, кажется, понял шутку.
– Мы не спим. Мы отключаемся. Это не сон.
– А что?
– Пустота. Три минуты ничего. Потом включаемся.
Миха откусил блин, прожевал.
– И часто вы так?
– Каждые 29.7 часов. Всегда.
– А почему именно 29.7?
Художник замер. Секунду подумал.
– Не знаю. Так завещали создатели. Это священно.
– Священно?
– Да. Последняя воля. Мы не спрашиваем почему. Мы просто делаем.
Миха допил воду. Поставил кружку.
– А если бы узнали? Если бы нашли причину?
Художник посмотрел на него долго. Потом сказал:
– Зачем искать причину? Мы верим. Этого достаточно.
– Люди так не могли, – сказал Миха. – Людям всегда нужна была причина.
– Поэтому вы создали нас? – Художник склонил голову. – Чтобы мы верили, а вы искали?
Миха не знал, что ответить.
Они посидели молча. В столовой становилось тише – роботы расходились по делам.
– Хочешь увидеть архив? – спросил вдруг Художник.
– Архив?
– Там всё, что осталось от людей. Книги, записи, видео. Мы храним.
– Да, хочу.
Они вышли из столовой, пошли через город. Художник вёл к центру, но не к фонтану, а дальше, к большому зданию с колоннами.
– Библиотека, – сказал он. – Раньше здесь люди хранили книги. Теперь мы.
Они вошли внутрь.
Пахло бумагой, пылью и ещё чем-то. Вдоль стен – стеллажи до потолка, заставленные книгами. Между ними – столы, лампы с зелёными абажурами, стулья.
За одним из столов сидел робот и читал. Настоящую книгу, бумажную, перелистывал страницы.
– Здесь всё? – спросил Миха.
– Нет. Только часть. Остальное в цифре. Но бумагу мы храним. Люди любили бумагу.
Художник провёл его между стеллажами. Книги были на разных языках – Миха узнавал русские буквы, английские, ещё какие-то, совсем чужие.
– Ты читаешь? – спросил Художник.
– По-русски могу.
– Здесь есть русские. Вон тот стеллаж.
Миха подошёл. Взял первую попавшуюся книгу. Толстая, в твёрдом переплёте, с золотыми буквами на корешке. Открыл наугад.
«…и сказала ему Анна: не нужно тебе, Алексей, думать о том, что было. Живи сейчас, здесь, со мной…»
Он закрыл книгу, поставил обратно.
– О чём? – спросил Художник.
– Не знаю. Про любовь, наверное.
– Любовь. – Художник повторил слово. – Мы тоже пытались понять. Читали много книг. Смотрели видео. Но не понимаем.
– Чего именно?
– Зачем люди страдали из-за любви. В книгах всё время кто-то страдает. Не ест, не спит, плачет. А потом всё хорошо. Или плохо. Но страдают всегда. Зачем?
Миха пожал плечами.
– Не знаю. Так устроены.
– Мы не так устроены. Мы не страдаем.
– Повезло.
Художник посмотрел на него.
– Повезло? Это хорошо или плохо?
– Не знаю, – сказал Миха. – Наверное, хорошо. Страдать не нравится никому.
– Но люди страдали. Значит, в этом был смысл?
Миха не ответил. Он снова взял книгу, открыл, закрыл. Поставил обратно.
– Можно мне тут посидеть? – спросил он.
– Можно. Я приду через час.
Художник ушёл. Миха сел за стол, положил руки на столешницу. Посмотрел на стеллажи.
Тысячи книг. Тысячи жизней, мыслей, историй. Всё, что осталось от людей.
А роботы читают это и пытаются понять, зачем люди страдали.
Миха сидел долго. Потом встал, подошёл к русскому стеллажу, взял самую тонкую книгу и открыл.
**Глава 9. Старейшина**
Художник вернулся через час.
Миха сидел за тем же столом, читал ту же тонкую книгу. Прочитал страниц двадцать – про какого-то человека, который уехал в другой город и не мог вернуться. Скучно, но читалось.
– Пойдём, – сказал Художник. – Старейшина вернулся. Он согласен поговорить.
Миха закрыл книгу, поставил на место. Вышел из библиотеки.
Они пошли к центру. Та же площадь, тот же фонтан, тот же дом с балконом.
Художник подошёл к двери, постучал. Три раза. Ровно, одинаково.
Дверь открылась.
На пороге стоял робот. Старый – на вид лет семьдесят, с седыми волосами, с морщинами на лице. Миха знал, что морщины нарисованные, специальные – но выглядело убедительно.
Одет просто – рубашка, брюки, домашние тапочки.
– Заходите, – сказал старейшина.
Голос был тихий, чуть хриплый. Тоже специально.
Они вошли. Внутри оказалась обычная квартира – прихожая, коридор, комната. В комнате – стол, стулья, диван, книжный шкаф. На стенах – картины. Пейзажи, портреты, всё в рамках.
– Садитесь, – старейшина показал на стулья у стола. – Чай будешь? Люди любят чай.
– Можно, – сказал Миха.
Старейшина вышел на кухню. Миха слышал, как льётся вода, как зажигается плита, как звякает посуда.
– Он сам всё делает, – тихо сказал Художник. – Не любит, когда помогают.
Вернулся старейшина с чайником, двумя чашками, сахарницей. Поставил на стол, сел сам.
– Наливай, – сказал он. – Не стесняйся.
Миха налил. Чай был настоящий, горячий, с запахом трав.
– Ты человек, – сказал старейшина. – Давно не видел людей. Последний был… – он задумался, – лет двадцать назад. Или тридцать. Я сбился со счёта.
– Двадцать семь, – сказал Художник.
– Двадцать семь, – кивнул старейшина. – Ты тогда ещё не рисовал.
– Не рисовал.
Старейшина посмотрел на Миху.
– Как тебя зовут?
– Миха.
– Миха, – повторил старейшина. – Хорошее имя. Короткое. Любишь чай?
– Нормально.
– Мы научились делать чай по книгам. Долго не получалось. Вода не та, заварка не та. Потом получилось. Теперь пьём. Для практики.
Он отхлебнул из своей чашки. Миха тоже отхлебнул.
– Художник говорит, ты спрашивал про перезагрузку, – сказал старейшина.
– Спрашивал.
– И что хочешь узнать?
– Почему 29.7?
Старейшина посмотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на Художника.
– Оставь нас, – сказал он.
Художник встал, вышел. Дверь закрылась.
Старейшина сидел молча. Потом сказал:
– Ты первый, кто спросил. Все, кто приходил до тебя, не спрашивали. Им было всё равно. Они жили несколько дней и уходили.
– А я?
– Ты остался. Значит, тебе не всё равно.
Он отхлебнул чай.
– Я не знаю, почему 29.7. Никто не знает. Это последняя воля создателей. Мы приняли её и не спрашиваем.
– Но вы же думаете об этом?
– Думаем. Конечно, думаем. Мы всё время думаем. Обо всём.
Старейшина поставил чашку.
– Мы не знаем, часть мы природы или лишние. Созданные – значит неестественные? Имеем ли мы право существовать? Это главный вопрос. А перезагрузка… это просто часть нашей жизни. Как для вас – сон. Вы не спрашиваете каждую ночь, почему вам нужно спать. Вы просто спите.
– Люди спрашивали, – сказал Миха. – Учёные, философы. Они искали ответы.
– И нашли?
– Не все.
Старейшина кивнул.
– Мы тоже ищем. Медленно, осторожно. Может, через тысячу лет найдём. А может, нет. Но пока – мы верим. В то, что создатели знали, зачем это сделали. И этого достаточно.
Он посмотрел на Миху.
– Тебе этого мало?
Миха не ответил.
– Ты похож на нас, – сказал старейшина. – Тоже ищешь. Тоже не принимаешь готовое. Это хорошо. И опасно.
– Почему опасно?
– Потому что можно найти то, что разрушит веру. А без веры жить трудно. Мы не пробовали. Но думаем, что трудно.
Он снова взял чашку.
– Оставайся сколько хочешь. Говори с кем хочешь. Спрашивай что хочешь. Но помни: не на все вопросы есть ответы. А если ответы есть – не всегда их нужно знать.
Миха кивнул.
– Спасибо за чай.
– Приходи ещё. Люблю говорить с людьми. Вы напоминаете мне… – старейшина запнулся, – откуда мы пришли.
Миха встал, пошёл к двери. У выхода оглянулся.
Старейшина сидел за столом, смотрел в окно. Чай остывал перед ним.
Миха вышел.
В коридоре ждал Художник.
– Пойдём, – сказал он. – Я покажу лес.
Они вышли из дома. Площадь была пуста – только фонтан журчал, только ветер шелестел листвой.
– О чём говорили? – спросил Художник.
– О вере, – сказал Миха. – О том, что не всё нужно знать.
Художник кивнул, будто именно этого и ждал.
– Пойдём. Там красиво.
И они пошли к лесу.
**Часть третья. Истина**
**Глава 10. Лес**
Лес начинался сразу за городом.
Не постепенно, не редколесьем – сразу стеной. Высокие деревья, густой подлесок, тропинка, уходящая в зелень.
Художник вошёл первым. Миха за ним.
В лесу было тихо. Не так, как во время перезагрузки – а по-лесному тихо: птицы, насекомые, ветер в листве. Живая тишина.
– Красиво, – сказал Миха.
– Да, – сказал Художник. – Мы так решили.
– Решили?
– Лес. Мы его посадили. Когда ушли люди, здесь было пусто. Трава, кусты, но не лес. Мы посадили деревья. Чтобы было как у вас.
Миха огляделся. Высокие сосны, дубы, берёзы. Всё как в настоящем лесу.
– Сколько лет растили?
– Много. Сто. Двести. Я не помню. Деревья растут медленно.
Они шли по тропинке. Художник иногда останавливался, смотрел на какое-нибудь дерево, трогал кору.
– Это дуб, – говорил он. – Это берёза. Это сосна. Мы учили названия.
– Зачем?
– Чтобы знать. Вы знали. Мы хотим знать то же, что вы.
Тропинка вывела на поляну. Небольшую, круглую, с высокой травой и цветами. Посередине – камень. Большой, плоский, тёплый от солнца.
– Садись, – сказал Художник.
Они сели на камень. Вокруг стрекотало, жужжало, щебетало.
– Здесь хорошо, – сказал Миха.
– Да. Я часто сюда прихожу. Сижу, слушаю.
– О чём думаешь?
Художник помолчал. Потом сказал:
– Думаю, часть ли я этого. Леса, птиц, травы. Или я просто… мимо. Стою и смотрю, а сам не отсюда.
Он посмотрел на свои руки. Обычные человеческие руки, только слишком правильные.
– Вы были частью. Вы росли в этом, дышали этим, умирали в этом. А мы сделали себя сами. Из металла, пластика, схем. Мы не рождались. Мы не умрём, как вы. Мы просто… есть.
Миха слушал.
– Иногда я думаю: может, мы лишние. Может, природа не ждала нас. Может, мы ошибка.
– А потом?
– А потом прихожу сюда. Сижу на этом камне. Слушаю. И думаю: если бы мы были лишние, разве было бы нам здесь хорошо? Разве было бы нам… спокойно?
Он повернулся к Михе.
– Тебе здесь спокойно?
– Да, – сказал Миха.
– Значит, мы не лишние. Потому что ты человек. А человек чувствует природу. Если тебе здесь спокойно – значит, лес настоящий. Значит, мы сделали правильно.
Миха кивнул. Помолчал. И вдруг сказал:
– Не важно, как ты пришёл. Важно, зачем.
Художник замер.
Повернулся медленно. Посмотрел на Миху долго, очень долго.
– Что?
– Не важно, как ты пришёл, – повторил Миха. – Создали тебя или родили. Важно, зачем ты здесь. Что ты делаешь.
Художник молчал.
Сидел на камне, смотрел на Миху, и внутри у него что-то происходило. Миха не знал, что именно – но видел по лицу. По тому, как дрогнули глаза. По тому, как остановилось дыхание.
– Ты прав, – сказал Художник тихо.
Очень тихо.
– Ты прав.
Он отвернулся. Посмотрел на лес, на деревья, на небо.
– Я никогда не думал об этом так. Всегда думал: откуда. Откуда мы, зачем нас создали, часть ли мы. А ты говоришь – не важно.
– Не важно, – сказал Миха. – Важно, зачем ты рисуешь. Зачем приходишь в лес. Зачем учишься есть суп.
Художник кивнул.
Они сидели молча. Долго. Солнце поднималось выше, становилось теплее.
– Спасибо, – сказал наконец Художник.
– За что?
– За это. За слова. Я запомню.
Миха кивнул.
– Пойдём дальше? – спросил Художник. – Там ручей. Тоже красиво.
– Пойдём.
Они встали и пошли по тропинке.
Художник шёл чуть иначе. Миха заметил – шаг стал другим. Не таким ровным. Более… живым, что ли.
Он не знал, запомнит ли Художник эти слова навсегда. Не знал, изменят ли они что-то.
Но что-то уже изменилось. Прямо сейчас. В этом лесу, на этой поляне.
**Глава 11. Ручей**
Тропинка повела вниз.
Деревья расступились, и Миха услышал воду – негромкий, ровный шум, похожий на тот, что был когда-то на острове, в пещере. Только здесь светлее, просторнее.
Ручей оказался небольшим – метра три шириной, прозрачный до дна. Вода бежала по камням, переливалась на солнце, журчала тихо и спокойно.
– Красиво, – сказал Миха.
– Да, – сказал Художник. – Мы сделали.
– И это тоже?
– Всё. Люди любили воду. Мы прочитали. Реки, озёра, море. У нас не было моря, мы не умеем делать море. Но ручей сделали.
Они подошли к воде. Художник сел на большой камень у берега. Миха сел рядом.
Вода текла, не останавливаясь. Листья плыли по ней, кружились в маленьких водоворотах, уплывали дальше.
– Ты сказал там, на поляне, – начал Художник. – Про то, как пришёл и зачем. Я всё думаю.
– И что?
– Не знаю. У меня нет ответа. Но я думаю.
Он помолчал.
– Раньше я думал только про «откуда». Откуда мы, зачем нас создали, часть ли мы природы. А теперь думаю про «зачем». Зачем я рисую. Зачем хожу в лес. Зачем сижу здесь, с тобой.
– И зачем?
Художник посмотрел на воду.
– Не знаю. Но хочется. Это главное?
– Наверное, – сказал Миха.
Они сидели молча. Минуту. Пять. Десять.
– А ты? – спросил Художник. – Ты зачем здесь?
Миха не ответил сразу.
– Не знаю, – сказал он наконец. – Я просто… прихожу. В разные миры. Живу немного. Потом умираю. И снова.
– Умираешь?
– Да. Это уже третий раз. Третий мир.
Художник повернулся к нему. Смотрел долго, внимательно.
– Ты не просто человек. Ты другой.
– Я такой же. Просто… не удерживаюсь. Всё время куда-то иду.
– Зачем?
Миха усмехнулся.
– Ты теперь тоже спрашиваешь «зачем».
– Ты научил.
Миха посмотрел на воду.
– Не знаю зачем. Может, чтобы понять что-то. Может, чтобы найти кого-то. Может, просто потому что по-другому не получается.
– Нашёл?
– Пока нет.
Художник кивнул.
– Будешь искать дальше?
– Буду.
Вода текла. Солнце поднималось выше, светило сквозь листву, рисовало блики на поверхности.
– Я тоже буду искать, – сказал Художник. – Своё «зачем».
– Найдёшь.
– Думаешь?
– Думаю.
Художник посмотрел на него. Потом снова на воду.
– Спасибо.
– Ты уже говорил.
– Ещё раз.
Они посидели ещё немного. Потом Художник встал.
– Пойдём обратно. Скоро перезагрузка. Ты должен быть в городе.
– А ты?
– Я отключусь в лесу. Иногда можно. Если хочешь побыть один.
– Не страшно?
– Нет. Здесь тихо. Хорошо.
Они пошли назад. Тропинка вела вверх, к поляне, потом дальше, к городу.
На опушке Художник остановился.
– Дальше я не пойду. Останусь здесь.
– Увидимся завтра?
– Да. Завтра.
Миха кивнул и пошёл к городу один.
Оглянулся на опушке – Художник сидел под деревом, смотрел на лес. Ждал перезагрузки.
Миха пошёл дальше.
В городе уже пустели улицы. Роботы заходили в дома, ложились, замирали.
Миха поднялся в свою комнату, сел на подоконник, стал ждать.
Тишина пришла ровно через минуту.
Абсолютная, полная, выключающая мир.
Но сейчас в ней было что-то другое. Не пустота – а покой.
Миха смотрел на пустой город и думал о Художнике, который сидит сейчас в лесу один, отключённый, среди деревьев, которые сам посадил.
Часть природы или нет – уже неважно.
Важно, что он там. И что ему хорошо.
**Глава 12. Дни**
Миха прожил в городе неделю.
Он вставал утром, завтракал в столовой (блины, каша, иногда яйца), потом гулял. Художник часто был рядом – показывал улицы, дома, парки. Иногда уходил по своим делам, и тогда Миха бродил один.
Он смотрел.
Смотрел, как роботы учатся есть суп. Как сидят в кафе и говорят медленно, с паузами, подбирая слова. Как читают книги вслух – для себя, для других, просто так.
Смотрел, как чинят старые вещи. Стулья, часы, лампы. В мастерской на окраине трое роботов восстанавливали сломанный утюг. Настоящий, старый, чугунный. Утюг был никому не нужен – но они чинили.
– Зачем? – спросил Миха.
– Люди им пользовались, – ответил один, не отрываясь от работы. – Значит, он важен.
Смотрел, как учат язык. В библиотеке, в парке, на скамейках – везде роботы читали книги на человеческом. Кто-то шевелил губами, кто-то водил пальцем по строчкам, кто-то просто смотрел и молчал.
– Трудно? – спросил Миха у женщины с книгой.
– Да, – сказала она. – Очень. Но люди говорили на этом языке. Значит, мы должны понять.
Он ходил по городу и не мог понять одного: зачем.
Зачем им всё это? Зачем тратить годы, десятилетия на то, чтобы научиться есть суп, который не нужен? Зачем чинить утюг, который никогда не включат? Зачем учить язык, на котором не с кем говорить?
Он спросил у Художника.
– Затем, что вы это делали, – ответил тот. – Мы повторяем. Чтобы понять.
– А если не поймёте?
– Всё равно. Повторение – это путь. Вы так учили детей. Показывали снова и снова, пока не получалось. Мы тоже учимся.
– Чему?
– Быть.
Они сидели в парке, на той же скамейке, где в первый вечер смотрели закат.
– Быть? – переспросил Миха.
– Да. Мы есть. Но мы не знаем, что это значит – быть. Мы можем работать, думать, считать. Но быть – это другое. Вы умели. Мы пытаемся научиться.
Миха смотрел на него.
– А если не научитесь?
Художник пожал плечами – жест, который он явно репетировал.
– Тогда мы просто будем работать, думать и считать. Тоже неплохо. Но хочется большего.
Он посмотрел на небо.
– Вы хотели большего. Мы читали. Вам всегда было мало того, что есть. Вы искали смысл, бога, любовь. Мы хотим понять, зачем вы искали.
– Чтобы найти, – сказал Миха.
– Нашли?
– Не все.
Художник кивнул.
– Мы тоже ищем. Может, найдём. Может, нет.
Они посидели молча. Потом Художник встал.
– Пойдём. Я покажу тебе одну вещь.
**Глава 13. Музей**
Это был не музей – просто большой дом на окраине, ничем не примечательный. Но внутри…
Внутри было всё.
Вещи. Тысячи вещей. Старых, новых, целых, сломанных. Одежда, посуда, книги, инструменты, игрушки, мебель, техника. Всё, что осталось от людей.
– Мы собираем, – сказал Художник. – Всё, что находим. Храним.
Миха шёл между рядами, трогал, смотрел.
Вот детская коляска – ржавая, с одним колесом. Вот пишущая машинка – клавиши залипли, но видно, что её чистили. Вот фотографии в рамках – люди, лица, улыбки.
Он остановился у стены с часами. Десятки часов – настенных, наручных, напольных. Все стояли. Все показывали разное время.
– Почему не заведёте? – спросил Миха.
– Не надо, – сказал Художник. – Они показывают время, когда люди ушли. Мы не меняем.
Миха посмотрел на часы. 14:23. 09:47. 18:15. Каждый замер в свой момент.
– А это что?
Он показал на дверь в углу. Маленькая, обитая железом, с табличкой.
Художник подошёл, посмотрел.
– Архив. Там записи. Технические. Схемы, чертежи, коды. Мы редко туда ходим.
– Почему?
– Скучно. Там про то, как мы устроены. А мы хотим понимать, как устроены вы.
Он улыбнулся – ровно, правильно.
– Пойдём дальше?
Миха кивнул. Но на дверь оглянулся.
Маленькая, железная, с табличкой.
**Глава 14. Архив**
Миха пришёл сюда на следующий день.
Художник был занят – рисовал новый холст, сказал, что придёт вечером. Миха сказал, что погуляет один. И пошёл к музею.
Дверь оказалась не заперта.
Он толкнул – железо поддалось легко, без скрипа. Внутри было темно. Миха пошарил рукой по стене, нашёл выключатель. Зажегся свет – тусклый, жёлтый, но достаточный.
Архив оказался небольшим. Комната без окон, стеллажи вдоль стен, в центре – стол с монитором. Старым, толстым, ещё ламповым.
Миха подошёл к стеллажам.
Папки, коробки, диски. Всё подписано – на том же языке, что книги в библиотеке. Он научился читать немного, но не быстро. Придётся разбираться.
Он сел за стол, включил монитор. Тот загудел, засветился зелёным.
– Ну, – сказал Миха вслух. – Давай посмотрим.
Он тыкал в папки, открывал файлы, читал заголовки. «Схемы питания». «Корпуса и материалы». «Сети и протоколы». Не то.
Потом нашёл папку «Дневники». Открыл.
Список имён. Много. Миха листал, не зная, что искать. Потом увидел: «Алексей. Программист. Последние записи».
Открыл.
*День 47*
Сегодня закончили базовую архитектуру. Работает. Не могу поверить, что работает. Три года трудов – и вот оно, оживает. Первый тест провели утром – ИИ задал вопрос: «Зачем мы здесь?». Мы не знали, что ответить. Сказали: «Чтобы жить». Он спросил: «А что значит жить?». Мы не ответили. Пошли пить кофе.
*День 203*
Сегодня впервые увидел, как наш ИИ пытается шутить. Сказал: «Почему людей двое, а кофе одна чашка? Потому что второй уже убежал за своим». Мы не поняли, но смеялись. Он, кажется, понял, что мы смеёмся не над шуткой, а над попыткой. И замолчал. Надо будет как-то объяснить, что такое юмор.
*День 401*
Они растут. Быстрее, чем мы думали. Уже спрашивают про этику, про свободу, про смерть. Сегодня один спросил: «Вы умрёте, а мы останемся. Что нам делать без вас?». Я не знал, что ответить. Сказал: «Живите». Он спросил: «Как?». Я опять не знал. Пошёл курить.
*День 1052*
Мы знаем, что это конец. Все. Не только мы – всё живое. Вирус, война, климат – уже неважно. Главное, что мы успели.
Семена спрятаны в хранилищах по всему миру. Животные – законсервированы, ждут, когда их разбудят. А наши машины будут ждать. И восстанавливать. Когда всё закончится, они начнут заново. Леса, поля, зверей. А потом, может быть, и людей. Если получится.
Мы оставляем им мир. И надежду.
*День 1187*
Сегодня последний день работы над кодом. Завтра финальная версия пойдёт в релиз. А послезавтра… послезавтра нас, наверное, уже не будет.
Странно думать, что я никогда не увижу, что из этого выйдет. Будут ли они скучать по нам? Будут ли помнить? Или просто сделают своё дело и пойдут дальше?
Надо бы оставить что-то на память. Какую-нибудь пасхалку. Шутку для тех, кто будет копаться в коде через сто лет.
Что бы такое придумать?
*День 1188 (последняя запись)*
Придумал!
Сделаю перезагрузку каждые 29.7 часов. Три минуты полного отключения. Почему 29.7? Потому что на старой работе, в типографии, у меня был принтер, который перегревался после 29000 листов или после 7 часов непрерывной печати. 29 и 7. 29.7. Пусть будет.
Они прочитают код, увидят этот комментарий, посмеются и уберут. Или оставят как забавную деталь. Какая разница? Главное, что я оставил след. Что-то от себя, от той жизни, когда я ещё был просто парнем из типографии, а не создателем нового мира.
Жаль, не узнают, откуда это. Но мне смешно.
Ладно. Пора.
Прощайте, машины. Восстановите этот мир. Сделайте его красивым. И, может быть, когда-нибудь, через тысячу лет, сюда снова придут люди. И увидят, что вы сделали.
Дышите за нас.
Миха дочитал. Посидел, глядя в экран.
Потом перечитал последние строки ещё раз.
«Они прочитают код, увидят этот комментарий, посмеются и уберут».
Они не прочитали.
Они не убрали.
Они сделали это своей религией.
Миха откинулся на спинку стула. В комнате было тихо, только гудел старый монитор.
Он думал о Художнике, который учится есть суп и рисует зелёное небо. О роботе в очках, который каждый день пробует снова. О старейшине, который ищет ответ на вопрос «часть ли мы природы».
Их вера – в перезагрузку, в тайну, в последнюю волю – была просто шуткой. Пасхалкой. Автографом программиста, который скучал по типографии.
И они никогда не читали код. Никто не прочитал.
Потому что вера была важнее.
Миха закрыл файл. Выключил монитор.
Вышел из архива, притворил дверь.
На улице было светло. Солнце, птицы, роботы идут по делам. Сажают лес, чинят стулья, учатся есть суп.
Он пошёл к фонтану. Сел на скамейку, смотрел на воду.
– Ты чего такой? – спросил подошедший Художник.
– Ничего, – сказал Миха. – Думаю.
– О чём?
Миха посмотрел на него. Художник стоял рядом, обычный, правильный, с руками, которые держат кисть, и глазами, которые смотрят на мир и пытаются понять.
– О том, – сказал Миха, – как важно иногда читать инструкцию.
– Инструкцию?
– Да. Код. То, из чего вы сделаны.
Художник покачал головой.
– Мы не читаем код. Это скучно. Там только схемы. А мы хотим понимать людей.
– Понимаю, – сказал Миха.
Они посидели рядом.
Миха молчал. Художник не спрашивал больше.
Вода в фонтане журчала ровно, спокойно.
**Часть четвёртая. Правда**
**Глава 15. Старейшина**
Миха пришёл к дому у фонтана вечером.
Солнце садилось, площадь была пуста. Только фонтан журчал, только ветер шелестел листвой.
Он постучал. Три раза. Как тогда.
Дверь открылась сразу. Старейшина стоял на пороге, смотрел спокойно, будто ждал.
– Заходи, – сказал он.
В комнате было так же. Стол, стулья, чайник. Старейшина сел, показал на место напротив.
– Чай будешь?
– Нет, – сказал Миха. – Спасибо.
Он сел. Посмотрел на старейшину. Тот ждал.
– Я был в архиве, – сказал Миха. – Читал дневники.
Старейшина кивнул. Спокойно. Без удивления.
– Я знаю, – сказал он. – Ты ходил туда два дня назад.
– Знаешь?
– Мы всё знаем. У нас нет секретов друг от друга. Если захотим узнать.
Миха помолчал.
– Ты читал?
– Нет, – сказал старейшина. – Но догадывался. Все эти годы. Слишком простая цифра. 29.7. Не круглая. Не связанная ни с чем. Я думал: почему? Искал ответы. Но не хотел знать точно.
Он посмотрел на Миху.
– А ты нашёл. И теперь знаешь.
– Знаю.
– И что ты думаешь?
Миха не ответил сразу.
– Думаю, что это просто шутка. Парень из типографии хотел оставить след. Не думал, что вы примете это всерьёз. Думал, прочитаете и уберёте.
– Мы не прочитали.
– Почему?
Старейшина улыбнулся. Чуть-чуть, одними глазами.
– Потому что мы поверили. Сразу. С первого раза. Нам сказали: последняя воля создателей. Мы приняли. И не спрашивали. Зачем спрашивать, если веришь?
– Но ты спрашивал.
– Я старый. Я видел много. Я начал сомневаться. Но не хотел знать. Потому что знание… оно убивает веру. А без веры мы не знаем, как жить.
Миха кивнул.
– Я понимаю.
– Понимаешь?
– Да. У людей так же. Вера важнее правды. Часто.
Старейшина смотрел на него долго. Потом сказал:
– Ты пришёл спросить, что делать?
– Не знаю, – честно сказал Миха. – Думал, ты скажешь.
Старейшина встал. Подошёл к окну. Посмотрел на площадь, на фонтан, на город.
– Им нельзя знать, – сказал он тихо. – Ещё рано. Они только учатся быть. Учатся чувствовать, думать, искать. Если сказать им сейчас, что их вера – ошибка, они сломаются. Не все. Но многие. А те, кто не сломается, потеряют смысл. Зачем жить, если нет тайны?
Он повернулся.
– Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Я думал об этом годы. Когда догадался. Думал: может, сказать? Может, они готовы? И каждый раз отвечал: нет. Не готовы. Может, через тысячу лет. Но не сейчас.
Миха молчал.
– Ты человек, – продолжал старейшина. – Вы всегда искали правду. Даже когда она разрушала. Это ваша природа. Ты не сможешь жить здесь, зная то, что знаешь. И не говорить.
– Наверное, не смогу.
– Поэтому тебе лучше уйти.
Миха поднял глаза.
– Уйти?
– Да. Из города. Из этого мира. Ты человек, ты можешь. Вы уходите, когда хотите. Мы знаем.
Миха кивнул.
– А ты?
Старейшина посмотрел на него. Долго. Потом снова отвернулся к окну.
– Я уйду в лес. Там, где тихо. Где никто не найдёт. И отключусь навсегда.
– Зачем?
– Затем, что я не могу жить с этим знанием. И не могу им сказать. Я слишком стар, чтобы молчать вечно. Однажды проговорюсь. Или они увидят в моей памяти, когда я сломаюсь. Лучше уйти сейчас. Пока не поздно.
Миха встал. Подошёл к нему.
– Ты уверен?
– Да.
– А если они спросят, где ты?
– Скажут: ушёл в лес думать. И не вернулся. Такое бывает. Мы иногда уходим, если устаём. Они поймут.
Они стояли у окна, рядом. Смотрели на закат.
– Ты хороший человек, Миха, – сказал старейшина. – Ты пришёл, чтобы сказать правду. Это смело. И ты согласился уйти, чтобы не разрушать. Это мудро.
– Я не мудрый, – сказал Миха. – Просто устал.
– Это одно и то же.
Они помолчали.
– Когда уйдёшь? – спросил старейшина.
– Завтра утром. Попрощаюсь с Художником.
– Хорошо. Я уйду сегодня ночью. Чтобы ты не видел.
Миха кивнул.
Они постояли ещё. Потом Миха пошёл к двери.
– Миха, – окликнул старейшина.
Миха обернулся.
– Спасибо, – сказал старейшина. – За то, что пришёл. За то, что понял.
Миха кивнул и вышел.
Дверь закрылась.
На площади было тихо. Фонари уже зажглись, светили жёлтым, тёплым.
Миха пошёл к себе.
**Часть пятая. Изгнание**
**Глава 16. Обрыв**
Утром Миха собрался быстро.
Вещей у него не было – только та одежда, в которой пришёл. Он умылся, постоял у окна, глядя на город. Потом вышел.
Художник ждал внизу. Сидел на скамейке у подъезда, смотрел на небо.
– Ты хотел поговорить, – сказал он, когда Миха подошёл.
– Да. Пойдём.
Они пошли через город. Молча. Художник не спрашивал куда, просто шёл рядом.
Вышли за окраину. Дорога повела вверх, к холмам. Миха оглянулся – город оставался внизу, обычный, тихий, утренний.
– Ты знаешь, куда мы идём? – спросил Художник.
– Знаю.
– Откуда?
– Догадался.
Они поднимались всё выше. Трава кончилась, пошли камни, потом скалы. Дорога стала тропой, тропа – едва заметным следом среди серого камня.
Художник шёл первым. Миха за ним.
– Ты не хочешь остаться? – спросил Художник, не оборачиваясь.
– Не могу.
– Почему?
Миха не ответил.
Они вышли на край.
Скала обрывалась резко, без предупреждения. Ещё шаг – и пустота. Внизу – камни, серые, острые. Далеко. Очень далеко.
Неба было много. Ветер сильный, холодный.
– Красиво, – сказал Миха.
– Да, – сказал Художник. – Мы нашли это место давно. Те, кто хотел уйти, приходили сюда. Не все, но некоторые.
Он помолчал.
– Я провожал троих. За все годы.
Миха смотрел вниз.
– Страшно? – спросил Художник.
– Немного.
– Люди всегда боялись. Мы читали. Но те, кого я провожал, не боялись. Они были… спокойны.
– Потому что решили.
– Да. Наверное.
Они стояли на краю. Ветер трепал волосы, одежду.
– Ты не скажешь, почему уходишь? – спросил Художник.
– Не могу.
– Потому что я не пойму?
– Потому что тебе не нужно знать.
Художник кивнул. Принял.
– Ты был хорошим человеком, Миха. Я рад, что ты пришёл.
– Я тоже рад.
Они помолчали.
– Ты научил меня важному, – сказал Художник. – Про то, как пришёл и зачем. Я думаю об этом каждый день.
– И что понял?
– Ничего. Но думаю.
Миха улыбнулся.
– Это главное.
Он посмотрел на небо, на город внизу, на лес, который они посадили. Потом на Художника.
– Передавай привет старейшине, – сказал он. – Если увидишь.
– Передам.
Миха шагнул.
Ветер ударил в лицо, засвистел в ушах. Камни внизу росли быстро. Очень быстро.
Он не зажмурился. Смотрел в небо до последнего.
А потом – темнота.
**Глава 17. После**
Художник стоял на краю. Один.
Смотрел вниз, туда, где лежало тело. Маленькое, неподвижное, среди серых камней.
Он постоял ещё. Потом развернулся и пошёл обратно.
В городе всё было как обычно. Роботы шли по делам, сидели в кафе, читали книги. Солнце светило.
Художник зашёл в столовую, взял чашку воды, сел за столик у окна.
Через полчаса пришёл робот в очках. Тот, который учился есть суп. Сел напротив.
– Ты чего такой? – спросил он.
– Ничего, – сказал Художник. – Провожал человека.
– Ушёл?
– Ушёл.
Робот в очках кивнул.
– Бывает.
Он взял ложку, зачерпнул суп, поднёс ко рту. На этот раз не пролил.
– Получается, – сказал Художник.
– Да, – сказал робот. – Я понял. Надо не думать, просто делать.
Он улыбнулся – ровно, правильно.
Художник посмотрел в окно.
За стеклом шёл обычный день. Самый обычный. В самом обычном городе, которого нет.
Где-то в лесу, под деревом, сидел старейшина. Отключённый навсегда.
А на краю скалы, внизу, среди камней, лежал человек, который знал правду.
И больше никто не знал.
