Цитаты из книги «Ремесло», страница 13

Я убедился в том, что редакционные принципы неизменны. Система везде одна и та же. Есть люди, которые умеют писать. И есть люди, призванные командовать. Пишущие мало зарабатывают. Чаще улыбаются. Больше пьют. Платят алименты. Начальство же состоит, в основном, из разросшихся корректоров, машинисток, деятелей профсоюзов. Чувствуя свое творческое бессилие, эти люди всю жизнь шли надежной административной тропой. Отсутствие профессиональных данных компенсировалось совершенной благонадежностью. Пишущиене очень дорожат своей работой. Командующие судорожно за нее цепляются.

Командиров можно лишить их привилегий. Пишущим нечего терять.

Мне нравилась Америка. Просто ей было как-то не до меня…

… характерная черта моей биографии – умение поспевать лишь к шапочному разбору. Стоит мне приобрести что-нибудь в кредит, и эту штуку тотчас же уценивают. А я потом два года расплачиваюсь.

Бродского волновали глубокие истины. Понятие души в его литературном и жизненном обиходе было решающим, центральным. Будни нашего государства воспринимались им как умирание покинутого душой тела. Или - как апатия сонного мира, где бодрствует только поэзия...

Его архитектура напоминает кучу детских игрушек. Она кошмарна настолько, что достигает известной гармонии.

Эта эстетика созвучна железнодорожной катастрофе. Она попирает законы школьной геометрии.

Как это ни удивительно, деньги мы все же получили – шестнадцать тысяч. Я спросил у Мокера: – А почему не двадцать? Или не пятнадцать? Мокер ответил, что круглая сумма – это всегда подозрительно. А в шестнадцати тысячах ощущается строгий расчет.

оставляю без последствий нанесенные мне оскорбления. Я к этому привык. К этому меня приучили в стране, где хамство является нормой. Где за вежливым обращением чудится подвох. Где душевная мягкость воспринимается как слабоумие.

– Вы – страшное говно, мон колонель, не обессудьте!..

Фельдшер вынул таблетку, разломил ее на две части и строго произнес: – Это – от головы. А это – от живота. Да смотри, не перепутай…

Уехал Виля потому, что был евреем и страдал от антисемитизма. При слове «еврей» он лез драться. Он был уверен, что «еврей» – ругательство…