Цитаты из книги «Компромисс», страница 24

— Это — в момент. Я расскажу, как один свадьбу в дерьме утопил… — Девушки испуганно притихли. — Дружок мой на ассенизационном грузовике работал. Выгребал это самое дело. И была у него подруга, шибко грамотная. «Запах, — говорит, — от тебя нехороший». А он-то что может поделать? «Зато, — говорит, — платят нормально». «Шел бы в такси», — она ему говорит. «А какие там заработки? С воробьиный пуп?»… Год проходит. Нашла она себе друга. Без запаха. А моему дружку говорит: «Все. Разлюбила. Кранты…» Он, конечно, переживает. А у тех — свадьба. Наняли общественную столовую, пьют, гуляют… Дело к ночи… Тут мой дружок разворачивается на своем говновозе, пардон… Форточку открыл, шланг туда засунул и врубил насос… А у него в цистерне тонны четыре этого самого добра… Гостям в аккурат по колено. Шум, крики, вот тебе и «Горько!»… Милиция приехала… Общественную столовую актировать пришлось. А дружок мой получил законный семерик… Такие дела

Кроме того, человеческое безумие — это еще не самое ужасное. С годами оно для меня все более приближается к норме. А норма становится чем-то противоестественным.

В журналистике каждому разрешается делать что-то одно. В чем-то одном нарушать принципы социалистической морали. То есть одному разрешается пить. Другому — хулиганить. Третьему — рассказывать политические анекдоты. Четвертому — быть евреем. Пятому — беспартийным. Шестому — вести аморальную жизнь. И так далее. Но каждому, повторяю, дозволено что-то одно. Нельзя быть одновременно евреем и пьяницей. Хулиганом и беспартийным…

Я же был пагубно универсален. То есть разрешал себе всего понемногу.

Я выпивал, скандалил, проявлял идеологическую близорукость. Кроме того, не состоял в партии и даже частично был евреем. Наконец, моя семейная жизнь все более запутывалась

— В стране, где основного мертвеца еще не похоронили... Само название которой лживо...

"Мы есть то, чем себя ощущаем. Наши свойства и пороки извлечены на свет божий чутким прикосновением жизни..."

- Лучшие материалы будут удостоены денежных премий. А победитель отправится в ГДР...

- Добровольно? - спросил я.

- То есть?

- Меня даже в Болгарию не пустили. Я документы весной подавал.

- Пить надо меньше, - сказал Турунок.

Журналистика - идеологический фронт. А на фронте главное - дисциплина.

Истины нет в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись...

Есть только свет между прошлым и будущем,

Именно он называется - жизнь!

Город маленький, люди на виду. Короче, дважды меня пытались бить. Один раз - грузчики товарной станции (им это удалось). Затем - фарцовщик Чигирь, который ударил меня шляпой "борсалино" и тут же получил нокаут.

Чмутов зашел в рубку. Сел. Придвинул микрофон. Мысленно повторил текст. Подвернул манжеты, чтобы запонки не брякали по столу. Ждал, когда загорится лампочка - "Эфир". На душе после вчерашнего было тоскливо. Лампочка не загоралась.

- Дорогие радиослушатели! - задумчиво произнес Чмутов.

Тяжело ворочался обожженный портвейном язык. Лампочка не загоралась.

- Дорогие радиослушатели, - снова повторил Чмутов, - о, мерзость... Дорогие радиослушатели... Да, напрасно я вчера завелся...

Лампочка не загоралась. Как выяснилось, она перегорела... Это бывает раз в сто лет...

- В эфире еженедельная программа, - репетировал Чмутов, - ну, бля, все, завязываю...

За стеклом мелькнула перекошенная физиономия редактора. Чмутов обмер. Распахнулась дверь. Упирающегося диктора выбросили на лестницу. Его похмельные заклинания разнеслись на весь мир. Актер был уволен... История не кончается.