Читать книгу: «Исповедь после полуночи»

Name: Исповедь после полуночи
ISBN: 9785007017374

Андрей Абрамов, Андрей Волохович, Евгений Дергунов, Татьяна Ившина, Екатерина СоловьеваЛариса ТихоноваСергей ИгнатовКсения ФомкинаSelenka Selenka и другие

Шрифт:

Авторы: Абрамов Андрей, Ившина Татьяна, Соловьева Екатерина, Дергунов Евгений, Тихонова Лариса, Игнатов Сергей, Фомкина Ксения, Волохович Андрей, Selenka Selenka

Редактор Андрей Абрамов

Дизайнер обложки Андрей Абрамов

Составитель Андрей Абрамов

ISBN 978-5-0070-1737-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия

Каждую ночь, когда стрелки часов пересекают границу полуночи, мой бар становится исповедальней. Сюда приходят те, кому некуда больше пойти, кого гнетут тайны, терзают воспоминания или преследуют тени. Клиенты садятся за стойку, опускают взгляд в мерцающую глубину стакана, и я становлюсь хранителем их историй.

Кто-то заходит сюда каждую пятницу и всегда заказывает «что покрепче». Лишь раз, в порыве отчаяния, он рассказал мне о квартире, в стенах которой появляются норы, ведущие в изнанку нашего мира — обитель немыслимых существ, алчущих крови и человеческих жизней.

По субботам появляется женщина, которая однажды рассказала мне, как в метель она сбила человека. Никто не нашёл ни тела, ни следов. Но теперь каждый год в ту же дату кто-то оставляет у её порога букет белых лилий.

Иногда заходит громкий, самоуверенный тип с вечной ухмылкой. Он рассказывает свои байки как анекдоты, но в его глазах всегда тлеет что-то тёмное. Он клянётся, что выиграл 19-рублёвую монету у Дьявола… но цена оказалась слишком высокой.

Я слушаю. Никогда не перебиваю, не задаю лишних вопросов. Здесь, в полумраке бара, стены словно впитывают чужие исповеди, стирая грань между вымыслом и реальностью. В мире, где ночь скрывает больше, чем показывает, правда — лишь ещё одна история, рассказанная после полуночи.

00:01

Говорят, время — река. Ну-ну. Если так, то время в моём баре — это стоячая лужа, в которой оседает всякий мусор. Здесь неважно, на дворе 2026-й или 2126-й — за окном всегда глухая полночь, а в помещении вечно тянет сыростью, перегаром и дешевым табаком.

Первым в ту ночь зашёл Денис. Он всегда заказывает безалкогольное пиво — странный выбор для места, куда приходят именно за тем, чтобы забыться. Он то ли маг, то ли писатель. А может и шарлатан, который сам поверил в свои сказки. Обычно он забивается в угол к зеркалу. Говорит, через него лучше видно «изнанку этого мира».

Денис шлепнул на стойку помятую рукопись. Пальцы у него дрожали — так бывает у людей, которые только что вырвались из эпицентра собственной истории. Я не стал спрашивать, что случилось. Просто протер бокал и кивнул.

В моем баре не нужно здороваться. Здесь принято сразу переходить к делу.

С чистого листа
Татьяна Ившина

Тилон замахнулся и швырнул в оборотня фаербол. Монстр отпрыгнул в последний момент и ринулся в атаку. Маг успел сплести щит и отбросить хищника. Оборотень отлетел метров на пять и на мгновение замер. Не успел Тилон перевести дух и добить врага, как тот снова вскочил и понёсся на мага огромными скачками, петляя, чтобы увернуться от заклинаний. Тилон достал из кармана жалящий амулет — своё последнее средство — и сжал в кулаке. Одновременно он рванул в сторону, пытаясь уйти с траектории атаки, но поскользнулся и упал на колено. Разворачиваясь в сторону монстра, он уже понимал, что не успевает…

Продолжая декламировать вслух, я скосил глаза на зеркало, которое зачем-то поставили в углу импровизированной сцены. Кажется, всё нормально. Светлые кудрявые волосы смотрятся не слишком солидно, но пока не нашлось магии, которая смогла бы выпрямить их больше чем на час. Зато к стилизованным под местную моду мантиям здесь ни у кого вопросов не возникает.

Я поймал в зеркале взгляд сидящего у моих ног чёрного кота и вздрогнул.

Пожалуй, хватит. Если хотят узнать, что будет дальше, — пусть покупают книгу. Я закрыл томик, давая понять, что на сегодня всё, обвёл взглядом аудиторию и слегка поклонился читателям. Они ожидаемо начали хлопать и выстраиваться в очередь за автографами, наступая друг другу на ноги и вежливо переругиваясь — петербуржцы всё же, жители культурной столицы.

История, которую я озвучил со сцены, как и все мои книги, конечно же, художественный вымысел. На самом деле всё было по-другому. Диплом я ведь так и не получил, да и успешным магом никогда не был, хотя талантом не обделён. Успешный маг должен не только обладать силой, но и чётко следовать инструкциям и правилам, а с этим у меня всегда были проблемы. Иначе я никогда не оказался бы в этом мире…

***

Меня зовут Денис. Вернее, раньше я был просто Нис, но после того, как занесло в Москву, пришлось дополнить имя, чтобы не выделяться среди местных.

А началось всё с подготовки дипломной работы. Мой научный руководитель, ведущий маг Ривье, отказался помогать с выбором темы, как делал раньше с курсовыми, и дал мне свободу выбора. Аргументировал это тем, что дипломированный маг должен уметь ставить перед собой цели. Но я был уверен: на самом деле он просто хотел меня помучить.

И я мучился.

Перерыл все справочники по элементарной магии. Знаете, те самые, про самозастёгивающиеся пуговицы, чашки-непроливайки и неразменные пятаки. Но почерпнутые оттуда идеи тянули максимум на уровень курсовой за первый-второй год обучения, тогда как я был способен на большее. В ход пошли фолианты с жизнеописаниями великих магов прошлого — там упоминались интереснейшие вещи: шапка-невидимка, сапоги-скороходы, скатерть-самобранка. Но такой уровень мастерства пока казался недостижимым, а возможно, и вовсе запредельным.

Я даже обратился к помощнику Ривье — аспиранту Тубусу, с которым мы пару раз пили пиво в одной компании и который ещё помнил, каково это — быть студентом. Тот охотно согласился помочь, но взамен попросил три ночных дежурства по Академии. Вообще-то студенты дежурить не обязаны, но имеют право заменять аспирантов и преподавателей. Я вспомнил гремящих цепями зомби и призраков с древними анекдотами, юмора которых не понимаю, и вежливо отказался.

Сам — так сам.

Время ещё оставалось, и я знал, что идея рано или поздно всплывёт. Да и вообще работы всегда получались лучше, когда я их делал в последний момент. Подготовить всё заранее — не моя стратегия.

Хорошо, что я знал, куда нужно идти в любой непонятной ситуации.

Запах свиных рёбрышек и лучшего в городе пива был таким густым, что я двигался к угловому столу, словно сквозь кисель. Там уже сидели друзья: брюнет Нарр, у которого я уже семь лет списывал контрольные по истории магии, рыжий Ховик, дравший контрольные по вычислительной магии уже у меня, и Сета, которая против списывания, но опять не смогла определиться с цветом волос и оставила их переключаться каждые несколько секунд. Перед компанией на тарелке высилась башня из объеденных костей. Подмигнув бармену — мол, «мне как всегда», — я осторожно начал:

— Я придумал для нас интересную игру на этот вечер.

— Что, Нис, опять надо помочь с идеями? Неужто уже начал дипломную работу готовить? — усмехнулся Нарр.

Эти ребята слишком хорошо меня знали.

— Да. Без вас никак. Только важно, чтобы это был артефакт среднего уровня — не для детишек, но такой, создание которого я осилю.

Мы начали накидывать идеи и спорить. Мне понравился было вариант с сундуком, который ходит за тобой сам, но Нарр припомнил, что такое уже делал кто-то из дипломников года три назад, и закончилось это не очень хорошо.

Оживлённую беседу прервали хриплые вопли сидевшего через пару столов от нас забулдыги, который вознамерился спеть известную всем студентам неприличную песню про ёжика.

— Вот бы выключить ему звук, — попытался перекричать певуна Ховик.

И тут меня осенило.

— Я сделаю купол безмолвия! Предмет, который обеспечивает тишину вокруг своего владельца!

Все притихли, даже тот пьяница. Почувствовав вдохновение, я продолжил:

— Он должен действовать на расстоянии примерно полуметра — чтобы можно было общаться компанией внутри этого круга. А за основу возьму серебряный браслет, который в прошлом году выиграл в карты.

— У меня же и выиграл, — проворчала Сета.

Я выдохся, а ребята продолжали выжидающе смотреть. Пришлось ответить им тем же.

— Давайте, помогайте составить рецепт. Сам я ещё месяц в библиотеке сидеть буду, всё это вычислять.

— К серебру и отсутствию звука точно нужна шерсть подкустовного выползня, — предположил отличник Нарр.

— Хм… И ещё листья наверны, точное количество навскидку не скажу, сам потом посчитаешь, — дополнила травница Сета.

— Главное, используй заклинание Объединения, а не пытайся из всего этого зелье сварить, — подытожил Ховик.

Сложно, но теоретически реализуемо. Впрочем, подумаю об этом завтра. На сегодня с учёбой покончено, и есть ещё целый вечер для развлечений. А тут как раз бармен со стуком поставил передо мной стакан пива. Я достал карты.

***

На следующее утро я посетил сдвоенное занятие по зельеварению и только к его завершению окончательно проснулся и вспомнил про купол безмолвия. Очень вовремя. Листья наверны всегда есть в запасах кабинета зельеварения, и я взял пару десятков, чтобы уж точно не ошибиться.

Заклинание Объединения я уже пару раз использовал и чувствовал себя довольно уверенно.

А вот шерсть выползня…

В открытом доступе таких запасов нет, и просто так в городской лавке её не купишь. Слишком опасный зверь. Как страшненький кот, только раза в три больше, и зубов с когтями тоже многовато. Найти легко — просто выйти за город и полазить в кустах. А убедить его расстаться с клочком шерсти и остаться при всех своих конечностях — это не каждому удаётся.

Что же делать?

Подстрелить издалека — не вариант. Животное охраняется законом, и с меня стрясут штраф, который потом и за год работы дипломированным магом не покрою, а я и так в долгах.

Попросить помощи у самого Ривье — можно, но перестану себя уважать, да и он потом несколько лет будет рассказывать студентам эту историю о неудачнике.

Нет.

Подкустовный выползень ведь относится к семейству кошачьих.

Решено: просто возьму шерсть обычного кота. Разница невелика.

Наш школьный кот Лико — тот ещё пакостник — в районе обеда обычно ошивался возле столовой. Туда я и направился, сжимая в кармане мантии небольшие ножнички, чтобы не привлекать внимания. Запахи котлет, свежевыпеченного хлеба и натурального кофе так причудливо смешивались в воздухе, что на миг цель визита вылетела из головы.

Обойдя зал, я обнаружил беглеца в углу — тот самозабвенно доедал котлету. Кот заметил приближение, лениво скосил глаз, но счёл меня не стоящим внимания и продолжил трапезу. Пришлось подкрасться вплотную. Затаив дыхание, молниеносно вынул из кармана ножницы, щёлкнул ими в районе кошачьей спины и подхватил срезанный клок чёрной шерсти.

До животного дошло не сразу. Я попятился, потому что поворачиваться к хищнику спиной было страшно. Почти так же страшно, как к самому выползню. Потом он выгнул спину, зашипел, как яичница на раскалённой сковороде, и боком двинулся на меня, гулко топая по каменным плитам пола. Я бросил в него носовой платок. Пока кот сдирал его с морды, я успел затеряться среди голодных студентов.

***

Насвистывая прилипчивый мотив про ёжика, я вернулся в свою комнату в корпусе общежития. Сосед сошёл с ума ещё на третьем курсе (я в очередной раз напомнил себе навестить его в лечебнице), поэтому я жил один и мог задания брать на дом вместо того, чтобы каждый раз тащиться в пустующий учебный класс.

Пришлось перерыть сундук с вещами, но в итоге я нашёл тот трофейный серебряный браслет.

Сел за стол. Настало время творить.

Выложив на мраморный поднос браслет, клок шерсти и гору листьев, я понял, что нужно прикинуть точную дозу растительного компонента. Я зажёг свечу, раскрыл фолиант по вычислительной магии и углубился в расчёты.

Когда ответ оказался найден — четыре с половиной листка, один из которых нужно растереть между пальцев — свеча почти прогорела. Рядом встала вторая, и наконец пришло время для магии.

— Unio Elementum Formo! — завершил я чтение заклинания, сложил руки в финальном жесте и затаил дыхание.

Раздался взрыв.

Проморгавшись, сквозь звон в ушах я начал соображать, что сделал не так.

Может, проблема в двух свечах, должно было быть нечётное количество? Нет, открытый огонь — независимая переменная для этого заклинания, влиять на результат не может.

Или этот артефакт можно создать только в определённый астрономический период? Я снова открыл учебник и начал считать. Оказалось, что да, год должен делиться на три — но сейчас как раз такой, три тысячи третий.

Ах да! Напряжённость магического поля. В общежитии она только немного превышает базовый фон. Для обычных артефактов хватает и этого. А купол безмолвия оказался капризным, ему нужно значение на порядок выше, которое достигается только в специально экранированных помещениях. В моём случае — только в учебных классах.

Я вздохнул, наскоро смыл копоть с лица, сгрёб в сумку все ингредиенты — хорошо, что клок шерсти отрезал немаленький и разделил его надвое — и потопал обратно в Академию.

Порыскав по коридорам, я нашёл пустой учебный класс. Это оказалось непросто — остальные студенты тоже решили проявить учебное рвение именно сегодня (сессия же!), и почти всё было уже занято.

Когда закрывал дверь, показалось, что в дальнем углу класса мелькнула пара огней. Наверное, остаточная магия после урока заклинаний ещё не рассеялась.

Нужно сосредоточиться. Запасных ингредиентов у меня больше нет.

Заклинание Объединения следует читать громко и выразительно. Но всё равно пару раз во время чтения я слышал неясные звуки неподалёку. Усилием воли заставлял себя не отвлекаться — прерываться нельзя, может случиться что угодно.

— Unio Elementum Formo! — на этих словах перед глазами мелькнула чёрная тень. Я зажмурился, удерживая финальный жест и ожидая очередного взрыва.

Но его не было.

Браслет неярко светился ровным бирюзовым светом. Получилось!

Раздалось знакомое шипение. За браслетом стоял Лико и недвусмысленно готовился к нападению.

Я побросал всё и рванул к выходу. По коридору нёсся так, как не бегал с самого детства. Сердце колотилось в горле, щёки горели, в голове была только одна мысль — нельзя останавливаться! На бегу оглянулся — кот почти меня догнал. Я поразился и ещё ускорился.

Коридор внезапно закончился дверью на лестницу. Запертой дверью. Я начал произносить отпирающее заклинание, но не успел.

В ногу впились острые зубы.

Я закричал, сквозь выступившие на глазах слёзы разглядел, как чёрное чудовище разворачивается и гордо уходит, задрав хвост. Уходит, ступая абсолютно бесшумно.

А ведь всем известно, как громко топают коты! И гнался он тоже беззвучно, поэтому я так поразился, когда увидел, насколько он близко.

Как это возможно?

Может, это и не кот на самом деле, а демон — не удивлюсь. Но всё же лучше, чтобы никто не узнал об артефакте, пока не разберусь.

Каждый шаг отдавался болью, но я, постоянно оглядываясь, всё же вернулся в класс. Браслет нужно было забрать. Аккуратно уложив его в сумку, я добрался до своей комнаты и достал специальную шкатулку, блокирующую магический фон. Раньше я прятал в ней результаты опытов, теперь там лежал браслет.

Оставалось лишь разведать обстановку. Голод тоже давал о себе знать, но даже с парой бутербродов в руках усидеть на месте не получилось. Нервное напряжение вытолкнуло на улицу, заставив жевать прямо во время ходьбы.

Одно из многочисленных преимуществ магов в том, что мы можем гулять в сколь угодно тёмных и криминальных переулках — ни один вор или убийца не рискнёт подойти к человеку в мантии с приколотым знаком Гильдии магов. Таким переулком я и шёл, наблюдая разбегающиеся серые тени, когда увидел спокойно умывающуюся белую кошку с зелёными глазами. Она с надеждой посмотрела на недоеденный бутерброд в моей руке. Я умилился и протянул ей кусочек колбасы, и та грациозно подошла ко мне.

Абсолютно бесшумно.

Похоже, дело дрянь. Если шум кошачьих шагов исчез во всём городе… оставалась лишь слабая надежда, что пропажу не заметят. Подобные косяки случались и раньше, и порой удавалось выйти сухим из воды. Вдруг повезет и сейчас?

Доев бутерброд, я почувствовал, как клонит в сон. Мне показалось отличной идеей оставить все эти масштабные проблемы на завтра и хорошенько выспаться.

На следующий день я шёл в Академию, приглядываясь и прислушиваясь, но всё было в порядке. Занятия по истории магии и по заклинаниям прошли как обычно: первое — на грани сна, второе — в попытках сделать невидимым гусиное перо. К вечеру паниковать надоело, и я позволил друзьям уговорить себя на пиво и игру в карты в нашей любимой таверне.

***

— Поднимаю, — я кинул ещё пару монеток в общую кучу.

Внезапно фоновый гул голосов вокруг прекратился, как если бы купол безмолвия был при мне, а не заперт в экранированной шкатулке. Я обернулся. От двери к нашему столу шествовал ведущий маг Ривье с каменным лицом.

— Нис, немедленно за мной! — процедил он сквозь зубы и развернулся.

Я поёжился, помахал друзьям — потом доиграем — и последовал за ним.

В кабинете Ривье указал мне на хлипкий деревянный стул с жёстким сиденьем, сам же остался на ногах и широко шагал вдоль стены, распекая меня. Пламя свечей дрожало, когда он проходил мимо них. Маг делал разворот на каждом десятом слове, так что я слегка загипнотизировался и прослушал часть гневной речи.

Однако смысл был понятен: опыт не прошел незамеченным. В записях кристалла Ривье обнаружилось сильное возмущение временного поля. Применив сложную реверсную магию (минимум уровень аспирантуры, так что вникать было бесполезно), он вычислил источник проблем. Замена шерсти выползня на кошачью стала фатальным просчетом. Выяснился и масштаб катастрофы: это было не просто похищение звука, а перекройка истории. Мир теперь считает, что кошки всегда двигались бесшумно.

В этот момент до меня дошло, почему он был так зол. Ой-ёй, какое же наказание тогда меня ждёт…

— Магическим инструкциям надо следовать неукоснительно, это тебе не рецепт манной каши! Так что будешь мыть котлы после уроков зельеварения ближайшие два месяца! Мыл бы и дольше, но твоё обучение заканчивается, а в аспирантуру тебя ни один ведущий маг точно не возьмёт. И руками будешь мыть, безо всякой магии! Проверю.

Выражение глубокого раскаяния не сходило с физиономии, хотя внутри всё ликовало. Выпутаться из истории удалось на удивление легко. Чтобы маг ничего не заподозрил и не заметил неуместной радости, пришлось добавить драмы и опустить уголки рта ещё ниже.

Дубовая дверь распахнулась так, что ударилась о стену и, кажется, слегка треснула. На пороге я увидел самое страшное.

Ректора.

— Ты же понимаешь, что нужно с ним сделать?! — заорал он на Ривье.

Судя по вытаращенным глазам, тот не понимал, и я тоже. Вообще впервые видел флегматичного главу Академии в таком состоянии.

— Если он изменил прошлое на тысячи лет назад — он маг огромной силы! Потенциально сильнее и тебя, и меня!

Мы с Ривье хлопали глазами почти синхронно.

— Мы этого не заметили раньше только потому, что он жуткий раздолбай!

Ректор употребил другое слово, но мой мозг отказался воспринимать этот термин из его уст и заменил синонимом.

— И именно поэтому мы не можем оставить его здесь. Кто знает, что он может натворить! Теоретически парень может уничтожить весь мир! Я посчитал на пальцах по дороге сюда, и его сил на это вполне хватит!

А я-то считал себя троечником с проблесками на четвёрочку. Но я ведь не собираюсь уничтожать мир! Где тогда буду жить?

Ривье наконец совладал с даром речи.

— Тогда что мы должны с ним сделать?

— Депортировать в мир без магии! Иных вариантов нет.

Мои руки задрожали. Если бы не сидел, то ноги бы не удержали. Я не могу без магии!

— А если дам клятву ничего такого не делать? — рискнул подать голос я.

— А тебя уже не спрашивают! — хором ответили преподы.

Дальше события сильно ускорились. С меня потребовали сдать мантию со знаком Гильдии, а взамен выдали небольшую пачку незнакомой бумажной валюты и красную книжечку с нарисованным двуглавым орлом.

Я стоял в штанах, рубахе и сапогах, без мантии, чувствуя себя почти раздетым. Внутренности словно завязались в тугой узел.

— Можно хоть с друзьями попрощаться?

Они посмотрели на меня так, что ответ сразу стал ясен.

— Запомни: город, куда мы тебя отправляем, называется Москва. Это столица страны России. Комната будет оплачена на три месяца, денег должно хватить на это же время. Дальше разбирайся сам. Пару книг по истории и культуре страны я тебе закину, для начала хватит. И да, Лико отправится с тобой, чтобы проследить, что ты и там не будешь творить чего не следует.

Лимит потрясений за последние пять минут был исчерпан, поэтому даже этот поворот был встречен с полным равнодушием.

Ректор издал высокий свист, и вскоре в кабинет вальяжно вплыл чёрный кот. Стоило магу прошептать заклинание над ошейником, как тот налился слабым жёлтым светом, выдавая в себе артефакт-передатчик. Последовал долгий, пристальный взгляд глаза в глаза, который прервался лишь тогда, когда зверь вдруг подмигнул.

— Ну всё, отправляйтесь, — сказал ректор и сделал сложный пасс руками…

***

Мир обрел плотность в залитой солнцем комнате. Обстановка резанула непривычностью: огромное окно, нарисованные цветы на стенах, деревянный пол вместо камня. Ноги тут же подогнулись, и тело безвольно рухнуло на кровать в углу. Оставалось лишь лежать, остекленевшим взглядом сверля идеально белый потолок. В голову лезли мысли о потерянном и тех, кого уже не встретить, — часы ушли на глухую жалость к себе.

Оцепенение прервала тяжесть в груди. Скошенный взгляд наткнулся на ехидную морду Лико, утвердившегося сверху лапами. Намёк понят: хватит валяться, пора действовать. Пришлось сбросить наглеца и подойти к окну.

Увиденное пронзило душу так же, как кот — ногу. Окно находилось на высоте не меньше тридцати моих ростов, и из него открывалась обширная панорама города с непривычной архитектурой на фоне красно-розового заката. Я замер в немом восхищении. Высоты никогда не боялся, хоть в моём родном городе и не было зданий выше трёх этажей. Теперь я живу здесь!

На другой стороне улицы я заметил заведение, подозрительно похожее на питейное, и мне захотелось немедленно рассмотреть новую родину поближе. Я пересчитал выданные мне деньги, отделил небольшую стопку и засунул в карман штанов, остальное запихнув под матрас. Надеюсь, этого хватит.

Кот не выразил желания пойти со мной, но невзначай продемонстрировал клыки, намекая, что очень пожалею, если не принесу ему как минимум три котлеты.

Заведение действительно оказалось баром. Видимо, это универсальная константа во всех мирах. Свободных столов не нашлось, поэтому я присел за барную стойку и заказал пиво.

Напиток оказался ещё вкуснее, чем в любимой таверне в городе, где я уже никогда не побываю. Подавив приступ ностальгии, я пил маленькими глотками и слушал, что обсуждают люди вокруг.

Девушка в одежде, которая была ей явно велика, рассказывала подругам историю о том, как поругалась на работе с каким-то Олегом, который пытался скинуть на неё свои обязанности, а она вернула ему всё обратно. Рассказывала красиво, аж заслушался. Хоть и не понял, кем она работает, но тема была мне знакома — у нас тоже такое случалось в командной работе над учебными заданиями, так что Олега я хорошо понимал.

— Да тебе бы книги писать! — крикнул бородатый парень в клетчатой рубахе, отсалютовав ей кружкой пива.

Я задумался. А ведь я тоже мог бы, почему нет?

***

Я вынырнул из воспоминаний, уже заходя в бар отеля, где проходила конференция писателей-фантастов. Кот бежал рядом.

Дальше всё было легче, чем вы могли бы подумать.

Я ведь образованный человек, почти дипломированный маг, пусть даже в этом мире магия не работает. Пытался сделать так, чтобы она заработала, но пока безуспешно.

И слова в предложения складывать умею, и знаю, что о магии можно написать, а чего писать не стоит. Остальное просто дело техники.

Теперь могу работать не только из дома, но и в путешествиях, а когда приглашают на конференции, не отказываюсь. Единственное неудобство — приходится брать с собой кота.

Да, Лико всё ещё со мной. Мы даже почти подружились с ним — я покупаю ему лучший, по его мнению, корм, а он позволяет себя гладить (не более трёх раз!) и иногда мурчит. Кажется, иногда кот отправляет через ошейник информацию обо мне в родную Академию. Но они мне не прислали с тех пор ни слова.

В новом мире удалось отлично освоиться. И читатели меня любят, и с соседями останавливаюсь перемолвиться словом, а уж в интернете у меня полно общения. Только реальных друзей пока нет. Может, приглашу на ужин ту девушку в безразмерной одежде, когда вернусь с конференции.

— Можно безалкогольного пива? Мне ещё сегодня главу дописать нужно, — обратился я к бармену.

Тот посмотрел на меня с уважением.

— Вы писатель? Я вот тоже иногда пишу в свободное время, дадите пару советов начинающему коллеге?

Слово за слово я рассказал ему всю свою историю — даже не знаю, как это вышло. Впервые в этом мире не пытался выдать свою историю за вымышленную. Во время рассказа я на него не смотрел — смотрел в свою кружку и на людей вокруг, так что только на финальной фразе заметил, что бармен улыбается.

— Так вы мне не верите?

Тот усмехнулся шире.

— Ваша история вряд ли войдёт даже в десятку самых странных, что я слышал на этой работе. Так что верю, конечно же. Но улыбался я не поэтому.

Он махнул кому-то за моим плечом.

— Просто здесь часто бывают ваши коллеги, и их истории похожи на вашу. Вот Лев — любит рассказывать истории про фантастическое будущее. Он, кстати, родится только лет через сто. А вон та женщина в сером — пишет обычные стихотворные поздравления. Правда, последствия от её строк не совсем обычные. Она тебе сейчас сама всё расскажет. Про третьего я даже рассказывать не буду, сами у него спросите…

Я повернулся к тем, на кого показывал бармен. Они дружно отсалютовали бокалами. Может быть, это начало новой дружбы?

00:52

В баре на секунду стало даже уютно — насколько это вообще возможно в месте, которого не должно существовать.

Женщина в сером отставила стакан. Обычно она всегда отсиживается вот так в тени, ожидая, когда на пороге появится кто-то новый. И сейчас она встала и направилась прямо к парню, который только что рассуждал о магии.

Я молча пододвинул бокал коньяка. Она даже не взглянула на меня — этот ритуал мы повторяли сотни раз. Я знал, что будет дальше. Я слышал эту историю столько раз, что она стала для меня сродни шуму дождя за окном: привычная, монотонная и неизбежная. Женщина в сером рассказывает её каждому новичку, словно пытаясь передать эстафету своей боли или в надежде, что в этот раз финал её собственной жизни вдруг изменится.

— Мои слова обычно приносят людям либо облегчение, либо смерть. Третьего не дано…

Женщина в сером
Екатерина Соловьева

— Я, видишь ли, пишу на заказ, — говорит женщина в сером то ли парню рядом, то ли просто в тёмно-красную атмосферу бара. Она делает паузу, чтобы глотнуть коньяка и сразу закашливается. Видно, что к спиртному не привыкла. Да и весь её облик далёк от барного: строгий жакет, застёгнутый на все пуговицы, короткая стрижка — аккуратная, но без изысков, словно чтобы сэкономить время и деньги.

— Так вот, я пишу на заказ… — продолжает она со стеклянным взглядом. — Поздравления там, разные тосты. Чаще в стихах, конечно. Это меня подруга надоумила, когда я из психушки вышла. Я ведь в школе работала, лучший учитель года, бла-бла-бла. А потом меня ножом канцелярским ученик порезал. Мне бок в больнице зашили, а ему ничего. Ходит себе, смеётся, на доске меня с ножом в боку рисует. А его мамаша: «Вы его спровоцировали». И директриса: «А я что сделаю? Надо замять. У него мать знаешь кто?» Я перестала спать, стала бояться ходить на работу. А однажды он на уроке ко мне прыгнул и карандашом ткнул, меня и накрыло… Скорую вызвали, увезли. Ну и… так вот. Я не верила сначала во всю эту фигню. Ну в писанину эту на заказ. Думала, кто вообще такое покупать будет. Но жить-то на что-то надо, а обратно в школу я ни ногой. Даже репетиторством заниматься не могу. Детей боюсь теперь, как огня. Из дома не выхожу практически. А как выхожу, обхожу по кривой дуге… Ну вот, подала я объявление, жду. Сначала не писал никто, я на второй неделе и надеяться бросила. А потом пошло потихоньку. Сначала поздравление на юбилей какой-то заслуженной работнице. Потом просто день рождения какого-то мужика, у него ещё увлечение такое редкое, он из пробок поделки делает. А потом проводы в отпуск… оказывается, люди столько разной ерунды отмечают! Ну ладно, там, день святого Патрика, а как тебе первый улов рыбака? Или, допустим, заложение первого кирпича в фундаменте больницы? Я, конечно, работала на совесть. Все первоисточники перекапывала, наводящие вопросы задавала, уточняла, чтоб в лужу не сесть, чтоб клиент шёл. Ну и, естественно, на плагиат проверяю, чтоб никто не докопался…

О работе она говорит увереннее, чем о школе. А может, это коньяк так подействовал.

— Когда деньги нормальные пошли, я сначала долги закрыла по коммуналке. Там такие пени были, ты себе не представляешь! Я потом даже расслабилась маленько. Цены подняла, чтоб мелочь всякую отсеивать. Рекламу себе заказала, портфолио сделала. Про конкурентов — отдельная песня, но пришлось им подвинуться, пустить меня в бизнес. Нас, таких профи, мало, между прочим. Ты вот попробуй посочиняй про «желаем вам здоровья» да «успеха в делах» и не повторись ни разу. Да ещё и чтоб весело было, да ещё чтоб в рифму… Поэтому каждый на вес золота. И ведь нельзя же отсебятину пороть, понимаешь?

Она пододвигает ко мне пустой бокал, и я наполняю его на половину. Её длинные, сильные пальцы с короткими ногтями смыкаются на стекле, как будто серебряные крепления кольца сжимают жёлтый топаз.

— И ты знаешь, — вздыхает она. — Всё так хорошо шло. А потом попался заказ для одного депутата. Я сделала, конечно. А утром во всех городских пабликах: «Депутат такой-то застрелился у себя в кабинете»… Мне аж нехорошо так стало. Я глянула мельком на работу, а там что-то вроде «пусть сбудутся все твои мечты». А в новостях писали, что он там, оказывается, мафии должен был по-крупному. Я же откуда знала, что он мечтал соскочить со всего этого, да не знал, как. Думала, это частный случай. Так, ерунда. Мало ли — совпало так. Даже проверить решила, насколько моя теория бредовая. Заказ был на юбилей знакомого врача. Я снова написала: «Чтоб сбылись самые заветные мечты». И что ты думаешь? — она делает маленький глоток и уже не морщится. — У того врача на работе умер начальник. Нашли его в кабинете: он ревел и себе в глотку какие-то документы запихивал. Вызвали скоряков, но спасти не успели: подавился и задохнулся. Бумаги потом достали, а там сметы какие-то. Подчинённых своих обкрадывал.

Она барабанит пальцами по краю бокала.

— И вот тогда мне стало страшновато. Ты же понимаешь, да? Клиенты все так разбегутся к чёртовой матери. На что я жить буду? На что? А я ведь зубы тогда лечить начала. Ты знаешь, сколько стоит зубы вылечить? А знаешь, сколько стоит протез, если их, блин, не лечить?.. Короче, я зареклась писать про мечты. И всё было хорошо до тех пор, пока не пришёл заказ на день рождения друга из большой компании. Я и написала: «пусть тебя всегда окружают твои друзья». А через неделю в криминальных сводках «поножовщина в дружной компании». Оказалось, именинник у всех понабрал долгов и собирался свалить в другую страну. Навсегда. А на вечеринке всё это выяснилось. И понабрал-то он не по паре тысяч, там до пары миллионов дошло. Врал напропалую: то у него рак, то жена умирает… Это из того, что я знаю, так что, может, и больше. Вот и остался он в кругу своих друзей. Навсегда…

Она склоняется над барной стойкой, наклонив голову, и глядит на дно бокала сквозь остатки коньяка.

— Ну и прикинь, какие мысли мне стали в голову лезть? Что это я их убиваю. Что причастна. А как — непонятно. Я на все криминальные сводки подписалась. Каждый день отслеживала: где, кто, кого, за что. Всегда с текстами своими сравнивала. Пошла к психологу, а он мне: «Вы много на себя берёте. Считаете, что можете судьбы людей контролировать». Пошла к ведьме какой-то. А она такая: «На тебе проклятие, снимем за десять сеансов, с тебя семьдесят тысяч». А ты же помнишь, что я зубы долечиваю…

Она опрокидывает остатки коньяка и двигает бокал ко мне.

— Я фантазировала. Жонглировала словами. Играла фразами, чтобы не повторяться. Желала что-то другое. Переф… формулировала так, чтоб не сбывалось. Как-то сделали заказ для одной блогерши. Я погуглила — она средства для больных детей собирала. Ну я и написала: «всегда улыбайся, тебе так идёт улыбка». Так у неё рот в прямом эфире свело. Представляешь? И трансляцию она отрубить почему-то не могла. Ревёт и улыбается, будто её лицевой паралич разбил. Потом кто-то из подружек прибежал, выключил. А на следующее утро во всех новостях скандал: «Блогерша такая-то аферистка, деньги собирала якобы на лечение, а сама переводила их в оффшоры».

Она смотрит, как коньяк тонкой струйкой падает из горлышка бутылки в узкий ограничитель, а потом — в бокал.

— А потом до меня дошло. Первое: гибнут исключительно дегенераты. А второе: клиентов-то стало больше. У меня вообще такое ощущение сложилось, что я стала таким узким, нишевым специалистом. К которому обращаются, когда надо кого-то убрать… Тут я должна щас бахнуть каламбур про «словом можно убить». Но читать утром криминальные сводки не шибко смешно. Да и гордиться особо нечем. Хотя, у каждого свой талант, да… У меня вот такой. Мне сейчас даже имена и фамилии клиентов не присылают. Только его увлечения, хобби, чтоб послание точно дошло до адресата. Я-то прекрасно понимаю, в кого я выстрелила, когда читаю утром очередной некролог. И ставки с каждым днём всё выше. Политики, олигархи… Это же идеальное преступление, понимаешь? Никаких улик, отпечатков пальцев, отравы в крови. Ничего. И беру я не как киллер. Да меня если даже и заподозрят — как доказать?

Она пожимает плечами и пьёт коньяк уже с видимым удовольствием. Расправляет плечи. Встряхивает головой. А в глазах плещется жёлтая муть.

— Я давно не живу в той квартире. Купила себе апартаменты с охраной — могу себе позволить. И зубы вылечила. Могу улыбаться в любое время. Я даже собаку себе завела, как мечтала — добермана. Они хорошие охранники, ты знал? Только хозяина и признают. Всё у меня есть. И я, знаешь, часто стала задумываться о том, чего у меня нет. Я из дома теперь с собакой-то выхожу. Хотя детей всё ещё по дуге обхожу. Потому что как увижу — бок адски болеть начинает, хотя там шрам давно. В общем, навела я справки про того ученика, что меня пырнул. После того, как он однокласснице пальцы порезал, в другую школу перевели. И там он наследил. Перелом, сотрясение, травма селезёнки… И даже тогда, представь себе, с его мамашей связываться никто не захотел. Ни школа. Ни опека. Ни полиция. Ни родители. Поэтому я думаю начать с неё. С мамаши. К примеру, «пусть ваш сын радует вас каждый день до конца жизни».

Женщина в сером крутит опустевший бокал в пальцах, но больше не пододвигает его ко мне. На лице её играет лёгкая улыбка, но радости в ней не видно.

01:19

В моём баре наступление тишины — это всегда ожидание, пауза перед следующей исповедью.

Я смотрел на дно пустого стакана, где на янтарных каплях коньяка догорали блики неоновой вывески. История женщины, которая умела убивать рифмами, осела на стойке невидимой пылью. Я чувствовал, как за ближайшим столиком двое гостей переваривают услышанное, застыв в этой вязкой паузе. В баре стало так холодно, будто кто-то оставил дверь в другое измерение открытой.

Но хватит тишины и молчания.

В дальнем углу, куда не дотягивался свет моих ламп, что-то шевельнулось. Тень, которую я весь вечер принимал за нагромождение хлама, отделилась от стены и медленно двинулась к свету. Вместе с ней к стойке приплыл запах дорожной пыли, дешевого табака и полыни — густой, осязаемый дух человека, который годами не знал, что такое крыша над головой.

Я молча поставил на стойку кружку и налил чай. Иногда в этом месте алкоголь — слишком дешевый способ забыться. Некоторым нужно что-то, что просто поможет согреть пальцы.

Он опустился на стул, и под его весом жалобно заныло дерево. Руки, покрытые въевшейся грязью, обхватили горячую кружку. В его взгляде не было ни вызова, ни безумия — только бесконечная усталость. Он не искал сочувствия. Ему нужны были те, кто еще способен слушать правду, от которой хочется выколоть себе глаза.

— Вы говорите о силе слов, — голос прозвучал как треск надломленной ветки. — Но слова не помогут, когда у тебя забирают саму почву. Когда ты возвращаешься домой, а дома нет. Есть только голодный лес и жизнь, которая решила тебя переварить.

Я кивнул, подвигая к нему сахарницу. Я знал: эта история будет долгой. И в ней не будет счастливого финала.

Не выходи
Евгений Дергунов

Я — человек без родины. Потому что нет больше ее, отняли. Блуждаю по бескрайним просторам, ищу место, которое смогу назвать домом — вместо того, что когда-то был. Поселка, где я вырос, больше не существует. Если вы спросите, что находится по этим координатам — назовёте их хоть с точностью до последней цифры, — вам ответят одно: «Да там же просто лес, ничего больше! Ты что, дурак, что ли? В лесу родился?» — и снисходительно покрутят пальцем у виска, а потом ещё и пинком под зад выставят из того самого бара или вокзала, где удалось часок-другой погреться. Но я помню. Помню запах маминых щей, скрип калитки, и как бабушка прямо на моих глазах исчезла. Но об этом потом.

Мы жили в маленьком поселке. Хотя это неподходящее название для такого места — «посёлок». Скорее, зародыш, которому так и не суждено было вырасти во что-то большее. Недавно появившийся, он уже казался заброшенным: облупленные фасады, ржавая остановка, магазин, в который хлеб завозили раз в неделю, горстка одинаковых двухэтажек. И все это — на краю девственного леса.

Мой мир рухнул за сутки. Как карточный домик. Несправедливо, что годы труда можно уничтожить за несколько часов. Мне тогда было годков десять, сестра — старше, готовилась праздновать совершеннолетие. Я, как обычно, собирался с утра в школу. Запихивал тетрадки в рюкзак, и вдруг вижу — кровь. Капает, из носа прям, и на учебники. Мне и так не хотелось в школу, ведь накануне пропал мой любимый пес, а тут и повод остаться дома появился. Однако батя только почесал пузо, глянул на меня не по-доброму и, отмахнувшись, сказал: «Симулирует! В школу пойдет как миленький».

Мамка — в слезы. Ее пухлые руки дрожали. Она металась по кухне, пытаясь найти то ли аптечку, то ли рассудок. При этом умоляюще поглядывала на батю. А его волновал только телевизор. Щелкал пультом, будто ничего не произошло, и все ждал, когда жужжащую рябь сменит картинка.

Хорошо, что с нами жила бабушка. Стройная, опрятная, настоящая леди из какого-нибудь сериала об убийствах, элегантных сыщиках и загадочных незнакомцах в задымленных подворотнях. Она вышла из своей комнаты в бирюзовом брючном костюме, шляпке и с алым, как она говорила, «свистком». Губами то есть. Как будто собиралась на прием к министру. У нее в тот день намечался редкий выходной, однако её вызвали на работу из-за чрезвычайного происшествия. По телефону она ругала подчиненного за какой-то образец, который месяцем ранее нашли в недрах земли.

Бабуля посмотрела на нас, как на нерадивых учеников, задумчиво хмыкнула и взглянула на наручные часы.

— Пропадете без меня, — ее голос, как лезвие, разрезал воздух, — Когда на пенсию отправят, как жить собираетесь? Сашенька, — она положила свою тонкую теплую кисть мне на плечо, — сегодня ты отдыхаешь, лечишься. Учительнице позвоню. И врачу. А вы двое — приберитесь хоть. Вечером приду, пообщаемся о трудоустройстве, дорогие мои доченька и… зятек. У нас на заводе нужны уборщики и охрана. Хоть кто-то еще должен в этом доме работать.

— У меня спина, — зевая, протянул батя. — Вы же знаете, Лидия Семеновна.

В ответ бабуля лишь нахмурилась.

Старшая сестра, Лиза, сидела на лестнице, ведущей наверх, вцепившись в перила, будто пыталась спрятаться, как в детстве. Ее губы сжались в ниточку-улыбку. Я знал ее, улыбку эту: она ложилась тонкой рябью, всегда скрывая то ли печаль, то ли тревогу.

Бабушка заметила Лизку и жестом подозвала к себе. Минуту-две ей что-то шептала, обводя недовольным взглядом то батю, то мамку. Сестра понимающе кивала, иногда хихикала. В ее глазах сверкали «солнышки». Я всякий раз в ней их подмечал, когда сестренка радовалась по-настоящему. Бабушке легко удавалось развеселить Лизку даже в трудные, как она сама говорила, «вязкие» времена.

— Ты все поняла, дорогая?

— Да, бабуль.

— Как же хорошо, что сегодня тебе никуда не надо. И не забудь напоить доктора чаем.

Бабушка подошла к телефону, набрала номер и, озадаченно опустив глаза, положила трубку. Затем сделала еще одну попытку и спустя пару секунд вновь вернула трубку на место. Я уж подумал, что бабуля передумала звонить, но тут она сама всё объяснила.

— Не работает, — сообщила она.

— Вот же гадость! — наконец, подал голос отец. — Значит, все обрубили. И телик, и телефон! Я для чего свет оплачиваю?

Бабуля его проигнорировала. Решила позвонить еще раз, и снова безрезультатно. Я поймал ее взгляд — обеспокоенный, напуганный. Но не из-за связи или работы — она боялась за меня. Слов не требовалось: я чувствовал это кожей.

— Сашенька, — бабушка протянула мне руку, — пойдем-ка со мной. Отвезем тебя к врачу. А работа не пряник, не затвердеет, — добавила она с усмешкой.

Я медленно поплелся за бабулей. В ее твердой походке ощущалась уверенность в каждом шаге. «Вот бы мне так», — думал я. Именно она привезла нашу семью в поселок. Именно на ней всё держалось. Но что-то заставляло меня медлить… Нет, даже не медлить, а тянуть бабулю подальше от двери, чтобы задержать дома. Это словно то чувство, когда что-то забыл, но не помнишь, что именно, и отчего никак не можешь сдвинуться с места.

Бабушка заметила, что я упираюсь. Остановилась, нежно потрепала меня за щеку и тепло сказала:

— Не боись, Сашенька. Доктора страшиться не надо. Он поможет. А вообще, — бабуля посмотрела мне за спину, — я ведь забыла ключи от машины. Так что ты молодец, Сашенька! Не зря меня остановил. Давай, сбегай-ка, а я подожду на крыльце, — Она косо взглянула на пустые бутылки под ногами бати. — А то хочется уже подышать свежим воздухом. Грохнется твоя бабуля в обморок — сам тащить будешь!

А я и рад был сходить за ключами. Может, и впрямь из-за страха идти к врачу. Всегда боялся вида крови и больничного запаха. Но что-то подсказывало, что было и нечто иное, заставляющее задержаться дома.

Я подошел к подносу с ключами, нашел там бабушкины. Повернулся к дверям и замер. Снова не хотелось выходить на улицу. Возникло тяжёлое, давящее чувство, будто за этой дверью не улица, а что-то затаившееся, ждущее.

Бабуля уже обулась. Натянула длинные сиреневые перчатки, поправила шляпку. Помахала мне и наконец шагнула за порог — как и всегда, с высоко поднятой головой, готовая показать соседям, как она завидно хороша в свои семьдесят с хвостиком. Удивительный возраст, но никто на работе не смел напомнить ей о пенсии, потому что есть категория незаменимых людей, кои не покинут свои места, пока сами не одобрят преемника.

Она остановилась. Ни шага назад, ни вперед. Я не видел ее лица, но даже по спине, по какой-то невидимой тугой нити, которая словно сжимала все ее нутро, понимал, что что-то не так. Бабушка одной рукой прикоснулась к лицу, другую потянула ко мне. Но не успела и слова бросить, объяснить или поведать, что ее так насторожило, как просто взяла и… исчезла. Без звука, без вспышки. Только воздух сжался, как перед грозой. На пороге осталась лишь туфелька — черная лакированная лодочка с длинным-длинным каблуком. Она покачивалась, как маятник, пока легкое дуновение ветра играючи теребило открытую дверь.

У нас был самый большой дом в округе. Все благодаря бабушке. Я так и не понял, чем именно она занималась, но ее считали важным человеком. Отец называл бабулю «достойной сухофруктиной общества». Мне это не нравилось.

Когда случалось нехорошее, я легко мог спрятаться в этом огромном доме. Тащил старые одеяла на чердак и строил себе замок. Лизка присоединялась. Приходила с зареванными глазами и несла в мой замок провизию, чтобы не было нужды спускаться на кухню и видеть мать с подбитым глазом или отца в луже собственной мочи.

Закрываясь на чердаке, я забывал про мир вокруг.

Но теперь, когда бабушка исчезла, наш большой дом казался самым маленьким местом на свете. Он стал похож на живое существо — пульсирующее, влажное, тесное. Эта пульсация заглушила все вокруг. Лизка сжимала мои плечи. Мамка семенила туда-сюда. А батя куда-то скрылся.

Я понял, куда именно, когда он вернулся. Звуки стали острее, утренний свет — ослепительнее, а страх обрел кислый, прогорклый привкус. В руках отец держал ружье. Мать закричала. Лизка сжала мои плечи еще крепче.

Батя не кричал. Я был уверен, что он наорет на мать, чтобы та замолчала. Отец не выносил слез и жалоб, да и просто не хотел слышать голос, напоминающий о ее существовании. Но вместо того, чтобы устраивать скандал, он прислонил палец к губам и раздраженно шикнул. Мать послушно кивнула и осела на корточки.

На пороге никого не было видно. Туфелька оставалась на месте, а дверь все так же колыхалась в порывах легкого ветра.

Батя медленно подошел к выходу. Небрежно и даже как-то брезгливо смахнул ногой лодочку, выглянул наружу, обернулся к нам и покачал головой, как бы сообщая: «Никого». Затем медленно отступил от двери и, не выпуская из рук ружья, отправился к телефону.

— Что за хренотень? — спросил он у трубки, не услышав ни гудка.

— Боже… — запричитала мать. — За что нам это все…?

— Тихо, дура! — прошипел батя. — Надо выждать. Не высовываться.

Мы с Лизкой молчали. Я и не заметил, как из глаз брызнули слезы. Понял это только тогда, когда сестра вытерла мне лицо подолом своей футболки. Она хлопала меня по плечу, пытаясь успокоить. От ритмичного постукивания маленьких пальчиков сестры ее звонкий голос сам по себе прозвучал у меня в голове: «Не переживай! Это все просто игра! Скоро все закончится». Но дрожь в теле не угомонилась, ритмичная дробь заставляла коленки предательски стучаться друг о друга.

— Да что выжида-а-ать? — мать захлебывалась в слезах.

Я удивился: обычно она всегда слушалась отца. А тут…

— Где моя мама? Что случилось? Дай выйду…

Мать вскочила и рванула к двери, но батя преградил ей дорогу.

— Стой, дура… — сквозь зубы процедил он. — Ты же знаешь, кто твоя мать. Важная шишка. Вот и пришли за сухофруктиной. Пересидеть надо. Помощи ждать.

— С ума сошел! — заверещала мать. Отец зажал ей рот рукой, но она укусила его за палец. — Пусти!

Отец оттолкнул её в сторону, и она рухнула, глухо ударившись затылком о стену. Батя снова наставил ружье на дверь, пока мать ощупывала ушиб.

Вновь наступила тишина, прерываемая лишь её стонами и всхлипами. Казалось, тишина эта длилась целую вечность. Я боялся сдвинуться с места, заскрипеть половицей или еще чем: то ли от страха, что от бати перепадет и мне, то ли от ужаса перед неизведанным, что подкрадывалось за дверью.

Вдруг раздался крик — отдалённый, но достаточно громкий, чтобы сразу понять: кричал старик. Я узнал этот голос, да и все остальные тоже — это был наш сосед через дом.

Батя среагировал молниеносно: вернулся проёму, поднял ружьё и стал выцеливать источник звука. Не выходя из прихожей, он выглянул влево, затем вправо. Видимо, не заметив ничего, выругался словами, которых я тогда еще не знал.

— Да что за чертовщина? Ладно…

Батя присел на корточки, высунул наружу дуло и медленно повёл им из стороны в сторону.

— Не надо… — ощупывая голову, взмолилась мать. — Останься.

— Молчи… — буркнул отец и продолжил медленно красться, практически не разгибая ног. — Сама ж только что рвалась.

Я не видел лица бати, но по спине понял: он весь сжался, как пружина. Его плечи были подняты, а голова будто утонула в них. Он ждал и едва заметно дрожал, как зверь, учуявший хищника. Выходить из дома не спешил. Медленно высунул наружу только нос, надеясь разглядеть хоть что-то. Но стоило ему выглянуть всего на секунду, как что-то резко ухватило его и рвануло вниз — да с такой силой, что подбородок с хрустом раскололся о порог, оставив кровавый след.

Ружьё с грохотом отлетело в сторону, спрятавшись в кусты. Выбитые зубы рассыпались по крыльцу. Батя завыл. Попытался вцепиться в дверь, но удержаться не смог — невидимая сила мгновенно утащила его прочь.

Я ещё не успел осознать, что происходит, как мать с истошным криком «Боренька-а-а!» помчалась за ним. Она с ходу перепрыгнула через порог, и та же сила хищно подхватила её прямо в воздухе. Мать успела уцепиться за дверной косяк. Продержалась на нем пару мгновений. Лизка, отпустив меня, рванулась её спасать. Однако в следующий миг мать рывком утащило во мрак вслед за отцом.

После себя она оставила только царапины на косяке и стружку ногтей под дверью. Последнее, что мы с Лизкой видели, были ее наполненные звериным ужасом глаза.

Снова повисла тишина. Она опустилась слишком быстро, чтобы успел угомониться свист в ушах. Слишком быстро, чтобы поверить, что всё это происходит на самом деле.

И осознать, что мы теперь остались совершенно одни.

Лизка осторожно подошла к двери и захлопнула ее. Я вздохнул с облегчением, хотя где-то в глубине души и осознавал, что это лишь начало кошмара.

— Где мама и папа? — я хотел закричать, но лишь жалко пропищал, словно птенец, боясь разозлить того, кто поджидал снаружи.

— Не знаю, Сань, — голос Лизки дрожал. — Но ясно одно: наружу выходить опасно. Пойдем в твою комнату.

Лиза взяла меня за руку и потащила к лестнице. Мы поднялись на второй этаж, миновали родительскую спальню, Лизину комнату и наконец добрались до моей.

Я плохо помню дом. Гостиная как гостиная. Кухня как кухня. Описать что-либо в деталях не смогу. Но свою комнату запомнил до мелочей, будто только вчера ее покинул. Она была моей крепостью, в которой я создавал собственные миры. Порой даже притворялся больным, чтобы не идти гулять с соседскими детьми. Наверное, поэтому батя часто называл меня симулянтом. И не поверил, что кровь из носа — не просто уловка, а, как мне теперь кажется, влияние того, что находилось снаружи.

Пушистый ковер был усеян подушками. Из них я строил лабиринты, ведущие к трону — большому пуфу, внутри которого хранились игрушки, диски и детальки от конструктора. На стенах висели заваленные коллекционными фигурками и книгами полки, а над кроватью — постеры с персонажами видеоигр. Напротив — стол с пузатым монитором компьютера. А потолок был усеян фосфорными звездами, спиралью вьющимися вокруг ламп и рисунков, изображающих драконов и рыцарей. Венчало это королевство большое окно, от которого я часами не отлипал, разглядывая прохожих и соседей. Из него открывался лучший в нашем доме вид на улицу и перекресток. Именно поэтому Лиза и тянула меня к сюда.

На пересечении дорог, прямо в центре, образовалось оно. Откуда взялось, каким образом и когда — не знаю. Оно просто существовало там — такое чужеродное и странное, но в то же время так естественно вписывающееся в пейзаж нашего маленького поселка, будто всегда здесь находилось.

Огромный шар размером с наш дом витал высоко над землей. Присмотревшись, я понял, что он живой: шар состоял из сотни рук, ног и голов с разинутыми пастями. Из каждого рта вырывался немой крик, который доносился до приоткрытого окна единым утробным воем. Шар и каждая его частица, каждый мутант в этом необъятном чудовище были покрыты булькающей пепельно-серой жижей.

Лиза простонала. Её взгляд упал на припаркованную у забора машину: дверца была распахнута, а внутри — никого. Старенькая «Лада» принадлежала дяде Васе — добродушному, но любившему подвыпить соседу. Он порой ночевал в ней, паркуясь подальше от своего дома, чтобы женушка не ругала. Конечно, она всё равно традиционно устраивала скандал, но мужичок упорно после каждой пьянки спал в своей, как он её называл, «лапочке».

— Куда ж дядя Вася девался-то… — пробормотала Лиза, нахмурившись.

Я вновь посмотрел на шар. Он двигался. Нет, не в плане копошащихся внутри его туши мутантов. А сам шар медленно качался вверх-вниз, держался в воздухе, будто подвешенный на магнитах, как автомобили в фантастических фильмах. По земле, шуршащим фантикам и кусочкам пластика волнами проносилась едва видимая рябь. Казалось, под окном был уже не асфальт, а серая непроницаемая вода, а шар — камень, брошенный неосторожным богом.

Из коридора донесся стук — короткий, как щелчок костяшками о стекло. В окно что-то бросили. Я замер. Лизка, наоборот, медленно двинулась к выходу. Неудивительно, ведь ближайшее окно находилось в ее комнате. Она не разрешала мне туда соваться, а уж монстрам незваным и подавно путь закрыт. Я бы стоял у себя и дальше, но находиться в одиночестве даже в собственной крепости не хотелось. Ничего не оставалось, кроме как последовать за сестрой.

Мы только успели войти в комнату Лизки, как раздался еще один стук. Теперь громче и явственнее. Лиза подошла к окну, раздвинула шторы и с улыбкой позвала меня. Но почему-то ее улыбка меня все равно не успокаивала.

— Это дядя Коля и тетя Мила! — сообщила она.

Соседи живы. От этого мне наконец-то стало чуточку легче. Но видения с исчезающими бабушкой и родителями не покидали меня, заставляя сердце тяжелеть и опускаться в желудок.

Мне дядя Коля и тетя Мила всегда казались такими похожими. В детстве я считал их братом и сестрой, отчего однажды весь двор смеялся надо мной. Две широченные улыбки, сияющие голубым глазки-бусинки, и две круглые, напоминающие блины головы с непослушными пушистыми кудрями.

Дядя Коля радостно махал нам и при этом жестом приказывал молчать. Тетя Мила же спешно царапала что-то на картонке. Окно их было открытым, как и у нас, но никто не смел кричать — никто не знал, чего ожидать от монстра на перекрестке. Наконец, тетя Мила подняла табличку: «Где родители, бабушка?».

Лизка опустила глаза и покачала головой, отчего у меня по спине пробежал холодок. Только сейчас пришло осознание. Будто полных ужаса материнских глаз было мало, чтобы понять: их с отцом и бабушкой больше нет. Или есть… Мы до конца не понимали, действительно ли они погибли.

Соседи перестали улыбаться. Дядя Коля приобнял тетю Милу, а та перевернула картонку и нацарапала: «Василий спал в машине, его не трогало, пока не вышел».

Мы с Лизой переглянулись, никто не понял, что имеет в виду тетя Мила. Соседка, видно, заметила замешательство в наших глазах и, не выдержав, произнесла — громким шепотом, почти беззвучным, но отчетливым:

— Металл. Нам кажется, можно защититься в металлических конструкциях. Хотя бы временно.

Дядя Коля указал пальцем на крышу своего дома. Мы с Лизкой подняли глаза. Там лежали листы профнастила — серые, с ржавчиной по краям, оставшиеся после ремонта. Он показывал мне их ещё в самом начале работ: несмотря на громоздкость, они были лёгкие и гибкие. Рядом на крыше виднелись и обломки поменьше.

— Хочу соорудить эдакую черепаху, палатку переносную, — сообщил дядя Коля, громче своей супруги, будто уже и не боясь монстра, — как щит использовать. У меня весь материал в сарае остался, но дома есть веревки, проволока, пара гвоздей и скотч. Купол будет большим, но легким. Сходим за вами и уйдем нах… — дядя Коля опустил глаза на рассерженную тетю Милу, — нафиг…

— Хорошо, — голос Лизки дрожал, но все равно казался удивительно твердым. — А как мы можем помочь? И безопасно ли лезть на крышу?

— Отсюда чудище нас не увидит, мы ж сбоку, незаметно проскочу, — вновь широко улыбнулся дядя Коля. — Вы, ребятки, как я доберусь до крыши, просто подсказывайте, где и за что лучше взяться. Отсюда не углядишь. Милка меня подстрахует. Заодно краской нарисую на крыше просьбу о помощи. У нас же тут порой вертолеты крутятся. Из-за объектов этих, мать их, важных. А потом — распихайте по карманам жратву и мигом вниз, нас ждать.

Лизка кивнула. Я тоже. Никто, кроме меня, уже не беспокоился, что монстр нас услышит. Мне казалось это очень глупым, но подать голос и поделиться своими опасениями я побоялся. Впрочем, ничего от болтовни и не случилось. Шар не обратил на нас внимания.

Дядя Коля показал нам большой палец вверх и исчез вместе с женой в глубине комнаты. Спустя пару минут две кудрявые головы вернулись к окну — с табуретом и веревками.

Тетя Мила обняла мужа, тот глубоко вздохнул и встал на табурет. Зачем-то посмотрел по сторонам — мне казалось, что он просто хотел оттянуть момент, когда придётся взбираться наверх. Вновь набрал воздуха в легкие, перекрестился и высунул голову из окна. Потянулся к раме и…

Все произошло очень быстро.

Стоило дяде Коле едва прикоснуться к раме, как его тело дернуло в сторону перекрестка — словно зацепили крюком. Голова надломилась, как у куклы со сломанной шеей. Раздался хруст — глухой, мокрый, подобный тому, что я слышал, когда мать ломала на кухне сырую куриную кость. Дядя Коля не кричал, только охнул — коротко, с хрипом. Невиданная сила беспощадно выдавила воздух из его легких вместе с брызами кровавых ошметков из глотки.

Шею скрутило. Подбородок ткнулся в ключицу, а затем — с хлюпающим щелчком — со своего законного места соскочило плечо. Невидимая рука тащила дядю Колю, неумолимо ломая его об оконную раму. Позвоночник хрустнул, грудная клетка выгнулась. Тетя Мила пыталась втащить мужа внутрь, но его, уже слабо похожего на человека, с силой выдернуло из окна.

Мила с визгом потянулась за стремительно уносящимся прочь мужем, из последних сил пытаясь схватить его за ноги. Однако невидимая рука дернула и ее, утащив в темноту за угол дома.

Вокруг окна остались капли крови. Теперь оно походило на пасть прожорливой адской твари, только что насытившейся сырым мясом. На подоконнике образовалась багряная полоса. Я не мог оторвать от нее взгляда. Воздух в Лизкиной комнате стал густым, как кисель, и с мановением ветра из приоткрытого окна пахнуло сладковатой гнильцой, сигнализирующей о том, что вокруг стало слишком много смертей. Соседи не были первыми. И не станут последними.

Лиза закричала. Она упала на колени и закрыла лицо руками. Я же чувствовал, как в груди бешено колотится сердце. И боялся. Как же я боялся, что мое сердце сейчас полетит вслед за дядей Колей и тетей Милой, оставив в теле черную дыру.

До вечера мы с Лизкой ничего не предпринимали — только сидели и ждали, когда кто-нибудь прилетит. Кто-то ведь наверняка должен был узнать о катастрофе. Мне не давали покоя вопросы: что это за шар там? Неужели всё из-за завода, вокруг которого вырос наш посёлок? Что-то пошло не так — настолько не так, что даже бабушку вызвали в её выходной.

Но мы молчали. В глазах друг друга читался один и тот же ужас — тот самый, от которого хотелось убежать и забыться. Тишина казалась единственным спасением, способным хоть немного заглушить пустоту в груди, которая с каждой новой волной вибрации от шара становилась всё шире и глубже.

Время от времени Лизка подходила к телефону, брала трубку и с досадой клала её обратно. Я подолгу сидел у окна и наблюдал за тем, как шар становился все больше и больше. Под ним образовалась черная лужа, и мне было страшно представить, что будет, если эта жидкость доберется до нашего дома.

Я рассказал Лизе о своем открытии, о том, что происходит с шаром, впервые за несколько часов нарушив тишину. Сестра же молча сходила в подвал и вернулась ко мне с биноклем. И тогда мы подтвердили свое предположение, которое боялись озвучить. По глазам Лизы я понял, что мысли наши сходились.

Мутанты внутри шара переплетались друг с другом конечностями. Их грязеподобная кожа плавилась, разбрызгивая мерзкую слизь. На землю падали целые шматки плоти, а на обнаженных участках проступали новые потоки жидкой дряни. Я всмотрелся в лица существ, из которых состоял шар — в безжизненные глаза и разинутые пасти. И среди них узнал знакомые черты.

Дядя Вася. Мелкие мутанты — соседские дети. А среди человеческих силуэтов мелькали и звериные: собаки, кошки, птицы и кто-то ещё мельче — всё, что когда-то жило рядом.

И прямо напротив нашего дома, в густой слизи, шевелились они — мама, папа и бабуля. Я узнавал их лишь по очертаниям: движения были механическими и совершенно им не свойственными. Они двигались одинаково, как части единого тела, лишённые воли и разума. Казалось, это дикие звери, увязшие в болотной трясине и натянувшие на себя оболочки — до боли родные, но чужие до дрожи.

Я не сразу осознал, что мои руки дрожат — только когда сестра резко оттащила меня от окна. Схватив за плечи, она впилась лихорадочным взглядом прямо в мои глаза:

— Надо уходить.

Она не хотела этого. Будь ее воля, мы бы ждали помощи до последнего, не выходя из дома. Еды хватало на неделю, как минимум. Но мы могли и ночи не пережить. Последние пару часов присутствие сущности становилось все ощутимее, острее, зловоннее. Дверь дрожала, стекла трещали. Коснувшись стены, я ощутил, как по пальцам пробежал тонкий, колючий разряд — будто дом трескался от напряжения, готовясь вытолкнуть нас наружу.

Со стен соседского дома летели щепки и куски обшивки, как будто нечто сдирало с него кожу, слой за слоем. Всё вокруг дрожало и стонало, крыши начали оседать. Невидимый паразит грыз здания изнутри, превращая их в гниль.

— В подвале есть старая ванночка, — Лизка тянула меня за руку на первый этаж, не осмеливаясь снова взглянуть в глаза, — в ней тебя купали, когда был маленьким. У нас дома ничего больше нет, а она — металлическая. В самый раз.

— Ты о чем, Лиз? — слезы сами по себе текли по щекам.

— Пока совсем не стемнело, надо убегать, Санёк. Мне тоже страшно, братик, но я не знаю, уцелеет ли дом… Он может развалиться в любую минуту. Сядешь под ванночку. Она поможет защититься от монстра, как дядя Коля и тетя Мила хотели. Помнишь? Поползешь…

— А ты?

— Таз крохотный, Санек. Вытесним друг друга. Одному там будет удобнее и безопаснее держать стенки, контролируя ход. Послушай, раз в открытые окна дома дрянь не лезет, можно из-под ванночки время от времени выглядывать, приподнимать край. Главное — не высовываться. Но лучше не рисковать и плотно прижимать ее к земле, сколько есть сил. Я потом как-нибудь доберусь до машины дяди Васи. Если повезет, заведу.

— Да он на ней целую вечность не ездил! Пустая небось.

— Вот и узнаю.

— Нет! — кричал я, хлюпая носом. — Мы уйдем вместе!

— Давай так: вместе дойдем до машины, а потом…

— НЕТ!

Лиза закрыла глаза. Села на пол. Я опустился рядом. Обнял сестру. Тоже закрыл глаза. Хотелось укрыться пледом. Открыть пачку чипсов. Зарыться в подушки. Включить игру на двоих. Проторчать так целую ночь, лишь иногда высовываясь, чтобы сходить за мороженым и посмотреть на звездное небо.

Прошел час.

Второй.

Я почти засыпал. На плече Лизки было так тепло и уютно. Я клевал носом, погружаясь в теплые воспоминания о том, как мы с сестрой строили волшебные миры в моем маленьком замке.

Цепкие руки вырвали меня из сладкой дремы. Вместо задорного прищура из воспоминаний меня встретили искрящиеся тревогой глаза. Лизка тормошила меня за плечи, заставляя проснуться и вспомнить о шаре, кишащем вьющимися телами.

— Вставай! — велела сестра. — Все проспали! Только послушай, что происходит.

Как только я прислушался, в груди защемило, а дыхание сбилось. Страх, до этого прятавшийся в тумане сна, прорвался — и жестоко ударил в голову, сжав виски. Стекла в окнах задребезжали громче, чем прежде. Стены трещали. Люстры звенели, раскачиваясь из стороны в сторону. На улице уже стемнело, однако шар мерцал приглушенным синим светом, отбрасывая зыбкие, дрожащие тени.

— Ну, пошли! — взмолилась сестра. — Теряем время!

Мы бегом спустились в подвал и в старом хламе откопали таз. Притащили его к входной двери и спрятались внутрь, чтобы отрепетировать, как будем ползти, когда покинем дом и преодолеем крыльцо. Емкость была большая, но только для одного маленького человека. Вдвоем же в нём было тесно. Но если двигаться медленно, шаг за шагом, крепко держась за края и не выставляя ни рук, ни ног наружу, можно было добраться до опушки леса. На это мог уйти не один час, но я был полон уверенности, что мы справимся. И старался передать эту уверенность сестре.

— Не знаю, Сань…

— Мы справимся!

— Что ж, — как-то печально улыбнулась она, — деваться некуда.

Лиза открыла дверь. Шар стал гигантским. Откуда-то из глубины его туши что-то сияло, не давая ночной мгле поглотить наш крохотный израненный поселок.

Мы установили перед порогом перевернутый таз. Залезли под него.

— Крепко, слышишь, крепко держись за стенки, — приказала сестра. — Я вслух буду отсчитывать шаги до перекрестка. Как только скажу «тридцать семь», поворачиваем налево. Там, до упора, до леса. Понял?

Я кивнул. Но в темноте под тазом сестра не увидела.

— Понял, спрашиваю?

— Да… — неуверенно ответил я.

Мы медленно переступили через порог и задержались, чтобы понять, не притягивает ли шар нас к себе. Ничего не произошло. Я услышал, как Лиза выдохнула. Похоже, она какое-то время вообще не дышала, как и я. Сделали еще один шаг. Затем третий. И, наконец, войдя в ритм, осторожно поползли.

— Девять, десять, — голос Лизы был ровным, слишком спокойным. — Пятнадцать, шестнадцать.

Я наступил на что-то липкое. Вязкое. Почувствовал металлический запах. И думать не хотел, что именно это было, но в голове сами по себе возникли картинки с отцом, проехавшим разбитым лицом по газону.

— Двадцать три, двадцать четыре…

В темноте мы наткнулись на преграду — это была калитка. Лиза тут же прервала отсчет и сдавленно велела: «Сдаем назад». Мы отползли и, затаив дыхание, ударили в створку — не сильно, боясь скинуть единственную защиту, но решительно. Калитка дрогнула под нашим натиском и отворилась, глухо скрипнув, как будто предупреждая об опасности. Мы продолжили ползти.

— Тридцать семь, — объявила Лиза, и мы остановились.

Повернули налево и последовали дальше, держась правой стороны дорожки. Мы помнили, что впереди находится приоткрытая дверца машины дяди Васи и торчащий из асфальта рядом с ней кусок монтировки, которые предстояло безопасно обойти. По пьяни дядя Вася сам воткнул эту железяку в землю с неизвестно откуда взявшейся силой.

Над ухом нарастал шелест, прерываемый хриплыми придыханиями и бульканьем. По земле волна за волной проносилась вибрация, готовая вот-вот, да и скинуть с нас хлипкий щит. «Вот бы, — подумал я, — дядя Коля изобрел бы ту свою черепаху».

Волна. Еще одна. Держаться за внутренние стенки таза становилось все сложнее. Мы с Лизкой упирались бедрами, с каждым рывком по колючим камушкам рискуя вытолкнуть друг друга наружу. Руки были сбиты в кровь. Коленки немели. Но я продолжал двигаться, стараясь не отставать от своей более сильной сестры.

Волны становились все злее. Сдерживать их мощь больше не представлялось возможным.

Таз приподнялся.

Я затаил дыхание.

Ветерок скользнул по ссадинам на коленях.

Из образовавшейся щели открылся вид на шар. Над нами нависла смертельная угроза. Она дергала меня за брюки, Лизку тянула за волосы. Трепала волоски на ногах. Щупала кожу. Жадно вытаскивала из-под черепахи две песчинки, заплутавшие в бескрайнем вихре. Оно уже знало, где мы.

Я оцепенел. Зубы стучали. Холодный пот застилал лицо. Но я не мог сдержать любопытство и краешком глаза взглянул наверх. Покрытые слизью люди и звери копошились в плотной коре, что служила кожей неизвестному существу. Под шаром булькала глубокая лужа, от которой к нам тянулись тоненькие усики, желая вкусить свежую человеческую плоть. А там, где-то между узлами рук и ног, светилось оно. Лицо. Гладкое, голубовато-белое лицо с закрытыми глазами и неземного удовольствия улыбкой. Шеи или тела у головы не было. Походила она на плоскую маску, левитирующую на невидимых нитях.

Я и не обратил внимание на то, как потянулся к свечению. Однако Лиза вовремя придвинула меня к себе.

— Ты что делаешь? — сдавленно прошипела она. — Осторожно, таз поднимается, держи крепче!

— Больше не могу, — я пришел в себя и почувствовал, как тело начало неметь. — Устал… Так тесно… И душно.

Рука, та самая, что забрала родителей, бабушку и соседей, уцепилась за края таза. И тянула. Тянула. Остервенело тянула наверх. Пальцы чуть не выскакивали наружу. Коленки то и дело норовили вылезти. Таз, казалось, сужался, оставляя все меньше места для маневров.

— Поднажми, еще чуть-чуть, и будет… легче, — Лиза повела нас назад.

Мы вернулись к машине дяди Васи. Лиза нащупала кусок монтировки и крепко за него взялась одной рукой. Второй прикоснулась к краю таза.

— Слушай меня, — Лиза снова посмотрела мне прямо в глаза. Благодаря свечению из образовавшейся щели я наконец-то смог увидеть ее лицо. — Ползи, пока не устанешь. А как устанешь, отдохни и ползи дальше. До самого леса. Как поймешь, что больше нет этого мерзкого кряхтения, а угроза миновала, беги без оглядки. И никогда, слышишь, никогда не высовывайся, пока не почувствуешь, что ты в безопасности.

— Я не понимаю, — слезы лились, не переставая. — Что ты… Как ты…?

— Не переживай, братишка, — глаза Лизки заблестели. — Я буду в порядке. Буду держаться за эту штуковину, чтобы тварь не слопала, — она кивнула на монтировку, — сколько смогу… И попробую заскочить в машину дяди Васи, как и договаривались. Иначе… Мы вдвоем не доползем до леса в этой малютке. Вылетим, как два кусочка мыла, — Лизка подмигнула. — Да и, в конце концов, трон в нашем королевстве, ваше величество, только для одного короля. Братишка… Только для одного.

С этими словами она и выскользнула из-под таза. Сестры как не бывало. Я ничего не успел сказать против. Хотел возразить, но слова обиды и горечи застряли в горле, так и не вырвавшись наружу.

Одной рукой Лизка еще держалась за монтировку. Ее болтало из стороны в сторону. Я обхватил ее за кисть, попытался втянуть обратно, изо всех сил стараясь не дать тазу улететь. И тут…

Хруст. Громкий, оглушительный.

Таз захлопнулся.

Тоненькая щель под краем еще пропускала свет.

В ней, прямо перед моими глазами, лежала оторванная кисть, из обрубка которой фонтаном хлестала кровь. Пальцы все еще намертво обхватывали кусок железа, торчащий из земли.

Я закричал.

Но никто не ответил моему крику.

«И никогда, слышишь, никогда не высовывайся, пока не почувствуешь, что ты в безопасности», — это были последние слова Лизки, которые я услышал.

Я послушался. Больше никогда не выходил наружу. Даже сейчас. Я давно оставил тот таз где-то в лесу. Брожу по чужим городам, ночую на вокзалах и не задерживаюсь на одном месте надолго. Но мысленно все еще нахожусь под той металлической емкостью. Внутри «черепахи». Не дышу и прячу нос.

Я не видел, что случилось с Лизкой. Быть может, ее план сработал. Вдруг она в последний момент ухватилась за дверцу машины и забралась внутрь?

В кромешной тьме я так и добирался до леса. Шар трепал мой спасительный щит, порываясь его поднять. Но чем дальше я отползал, тем слабее становились попытки голодного существа.

Спустя годы путешествий я вернулся туда. Скольких сил и борьбы с собой мне стоило это решение! Зону закрыли высоким забором. За ним я ничего, кроме руин, поросших бурьяном, обнаружить не смог. Хотя неизвестно, что там в глубине, подальше от границы.

Как быстро военные прилетели и ликвидировали угрозу? Ликвидировали ли? Или это нечто изучают и дальше? Получить ответы мне не удалось. Да и меня больше волнует другой вопрос: что было бы, задержись мы в доме чуточку дольше?

Никаких намеков на то, что Лизка жива, за забором я не увидел. Но я все еще верю и надеюсь, что она где-то там, ищет меня, чтобы протянуть руку и сказать: «Вылезай, братишка». Вот станет однажды отважным пиратом с крюком вместо руки. Расквитается с негодяями, повинными в гибели нашего поселка. И вернет меня в королевство. Вместе отправимся в великое приключение.

А пока я буду и дальше ползти, потому что знаю — никому о происшествии не поведали. Следы самого существования поселка стерты. Мой дом вычеркнут из истории. А значит, и моя жизнь — помеха, которую кто-то захочет устранить. Но я верю: когда-нибудь я узнаю всю правду — о поселке, о Лизе. Может быть, тогда смогу стать свободным.

01:54

История о небесном глазе и стертых городах оставила после себя странный привкус. Чай в кружке бродяги давно остыл, став таким же мертвым и горьким, как тот посёлок, стёртый с лица земли. Жаль, что он не единственный такой.

Стало тесно от чужой боли. В такие минуты мой бар кажется не убежищем, а залом ожидания на вокзале, откуда поезда уходят только в одну сторону.

Эту густую, пыльную тишину нарушил новый звук — тяжелый вздох, полный такой беспросветной тоски, что я невольно обернулся. Мужчина, сидевший чуть поодаль, грузно навалился на стойку. У него были глаза бассет-хаунда — огромные, печальные и полные какого-то нездешнего смирения. Он выглядел не как жертва катастрофы или убийца, а как человек, который потерял что-то очень важное, но никак не может вспомнить, где именно он это оставил.

Я не стал предлагать ему выпивку.

— Вы подаёте кофе? — спросил он, и в его голосе было столько робкой надежды, будто от моего ответа зависела жизнь всей планеты.

— Да, но выбор сортов небольшой, всё-таки наша специализация алкоголь, — объяснил я. — Вам с коньяком, с виски или с ликёром?

— Просто кофе, — попросил посетитель.

Я кивнул и включил кофемашину. Её привычное, будничное ворчание на мгновение разогнало тоску. Но когда я поставил перед ним чашку, мужчина даже не прикоснулся к ней. Он смотрел в чёрную гладь напитка так, словно видел там край бездны, в которую когда-то заглянул.

Я понял: сейчас тишина окончательно капитулирует. Потому что у каждого в этом баре есть свой личный горизонт событий, за которым начинается совсем другая физика.

— Опять не то, — пробормотал он, и его плечи поникли ещё сильнее. — Я так и знал.

— Но вы даже не попробовали, — попенял я, продолжая при этом приветливо улыбаться.

— Охотно верю, что всех остальных этот кофе устроит. Просто мне теперь есть с чем сравнить. Хотите об этом послушать?

Кофейня «Чёрная дыра»
Лариса Тихонова

Зуб, лишь немного нывший с вечера, ночью разболелся так жутко, что Семёну пришлось одеться и пойти в круглосуточную аптеку: дома нужных лекарств не оказалось.

Ночь выдалась метельная, и всё сошлось одно к одному: мучительная, пыточная боль в челюсти, глухой час Быка и чёртова круговерть, смазывающая свет фонарей. Хорошо хоть аптека всего в полутора кварталах от дома. Но когда страдалец добрёл до неё по заметённым тротуарам, окно аптеки оказалось тёмным, а входная дверь — запертой. Не в силах поверить в такое несчастье, Семён несколько раз дёрнул ручку, после чего разглядел рядом с косяком звонок и принялся настойчиво трезвонить. Но свет внутри так и не зажёгся, горел только одинокий светодиодный прожектор над крыльцом. А потом кто-то деликатно тронул Семёна за плечо.

За спиной стоял невысокий старичок, одетый в допотопное и громоздкое драповое пальто. Его седая голова с довольно длинными прядями оставалась непокрытой, к волосам липли снежные хлопья. Видно, ещё один страждущий так спешил, что забыл надеть шапку.

— Они сегодня почему-то закрыты, — морщась и еле сдерживаясь, выговорил Семён. — Уроды! Надо написать на аптечный сайт жалобу!

— Юноша, раз вы всё равно здесь, я бы хотел попросить об одолжении, — ничуть не расстроившись, гулко произнёс старик, и его рокочущий бас мог бы принадлежать великану. — Не хотите ли стать судьёй на состязании любителей кофе?

— Нет! — отрезал сорокалетний «юноша» с уже серебрившимися висками.

И тут же принялся лихорадочно обшаривать карманы в поисках смартфона. Стоило вызвать такси — другая круглосуточная аптека была довольно далеко, — вот только телефон всё не находился. Внезапно Семён вспомнил, что оставил его вечером на подзарядке.

— Чё-оорт! — простонал он, захлебнувшись злобой и обидой. — Теперь возвращаться назад! Оторвите мне кто-нибудь тупую голову!

— Думаю, среди моих знакомых желающие это сделать найдутся, — с готовностью пророкотал незнакомец. — Или можно поступить проще — я исцелю ваш больной зуб.

— Что? — изумился Семён. — Но как вы узнали?

— Просто я хороший эмпат и не только, любые боли легко считываю. Кстати, вас ведь раздражает мой слишком громкий голос? Так устроит?

Последнюю фразу старик произнёс приглушённым мягким баритоном с обволакивающей интонацией, но Семён на маловажное отвлекаться не стал. Он желал облегчения невыносимым страданиям, кем бы странный незнакомец ни был. Хоть самим дьяволом.

— Так что вы говорили про исцеление зуба?

— Тогда давайте баш на баш — я исцеляю, а вы судите наше состязание любителей кофе. Другого судью взять просто неоткуда.

— Согласен! — выпалил Семён. — Давайте таблетку!

— Зачем? — развёл руками старик. — Я уже прорезонировал и перенастроил все негармоничные колебания вашего организма. У вас, юноша, поджелудочная ещё пошаливала, теперь не будет. Только вынужден предупредить, резонансное исцеление не панацея. В вашем случае эффект продлится не более трёх лет…

Старик продолжал рассыпаться в извинениях, а счастливый Семён, особо не вслушиваясь, кивал и блаженно улыбался. Вгрызающийся в челюсть перфоратор у него во рту разом отключился.

Потом пришло время выполнить обещание и Семён, не слишком охотно, последовал за незнакомцем.

Они спустились в полуподвальное помещение, находившееся в торце здания с аптекой. Место когда-то известное. Несколько лет назад тут буянила и не давала покоя жильцам дома злачная забегаловка с метким народным названием «Чёрная дыра». Многие несознательные личности исчезали в той «дыре» периодически, особенно в дни зарплат, но потом заведение закрыли именно стараниями жильцов. Теперь помещение пустовало, но не в сегодняшнюю метельную ночь. И это была уже не жалкая забегаловка, хотя обшарпанная входная дверь осталась прежней.

Семён шагнул через порог и попал в уютный зал кофейни с длинной стойкой и круглыми столиками, возле которых устроились посетители. В воздухе стоял густой аромат обжаренных и перемолотых зёрен. Семён с удовольствием его вдохнул, и выпить чашечку кофе захотелось немедленно и нестерпимо. Обязательно чёрный и сладкий, по-турецки, сваренный по всем правилам на жаровне с горячим песком. Такая вот нахлынула причуда, притом, что многие годы Семён обходился просто растворимым.

— Так вы тоже ценитель? — моментально просиял старик, топтавшийся рядом. — Желаете исключительно чёрный? Я немедленно приготовлю!

Семён благодарно кивнул, стараясь больше ничему не удивляться. Назвавшийся эмпатом незнакомец, похоже, недоговаривал. Кроме эмоций и болезненных ощущений он явно мог считывать мысли.

Тем временем загадочный старец прошёл за стойку бариста прямо в пальто. Семён же продолжал осматриваться и сходу заметил — кофемашины в кофейне не было. Позади стойки, на рабочем столе бариста, выстроились в ряд исключительно турки. А уже над столом, на подвесных открытых полках, застыли шеренги белых кофейных чашечек и целая выставка различных сортов кофе. В разноцветных пачках известных брендов и просто в безымянных прозрачных банках.

Продолжая оставаться в пальто, имевшее на удивление длинные рукава, старик включил маленькую одинокую горелку, снял с полки одну из банок и, повернувшись спиной, принялся колдовать. Семён в это время взялся рассматривать посетителей кофейни, которые в свою очередь внимательно разглядывали его.

Любителей кофе, каких-то невзрачных личностей, оказалось ровно семь, по числу столиков. Каждый занял себе индивидуальный, и подсесть к кому-либо Семён желания не испытывал. Устроился на табурете возле стойки, попутно обратив внимание на ещё одну особенность кофейни. Не было прозрачной витрины с десертами, видимо полагалось угощаться одним только кофе.

«Прогорят», — уверенно решил Семён. Но не прошло и минуты, как он передумал.

Старик развернулся и поставил на стойку чашку обещанного кофе. Над поверхностью восхитительно пахнувшего напитка поднимался лёгкий дымок и шёл он… из трубы заснеженного домика. Картинка на поверхности кофе была не молочным рисунком латте-арт, а живой цветной анимацией, как в мультфильме. Кроме домика на картинке красовалась пушистая заснеженная ель, а с неба падали медленные хлопья.

Пока Семён ошеломлённо вглядывался, в окне домика вдруг зажегся тёплый свет, после чего чашка чуть не полетела на пол. Семён резко оттолкнул её дрожащей рукой.

Остановил падение чашки старик-бариста, и этим себя и выдал — из рукава пальто вдруг высунулось гибкое серое щупальце, усеянное не менее гибкими короткими отростками.

— Ваши эмоции опять не стабильны и весьма негармоничны, — огорчённо пробормотало нечто, притворяющееся человеком. — Давайте-ка я ещё раз вас прорезонирую, уберу страх. Готово. А теперь проверим результат, снимаю эту тёплую штуку, которую вы называете пальто.

Желание бежать или звать на помощь испарилось без следа. Вместо этого поднёс к губам чашку кофе и уверенно отхлебнул. Душу затопило чувство умиротворения и гармонии.

— Вот и славно, — произнесло существо с головой человека, бочкообразным телом без шеи и гибкими руками-щупальцами. Разномастных пальчиков-отростков на каждом было штук по двадцать, и они беспрестанно шевелились. Одежду, видимо намеренно, существо выбрало людскую и самую простецкую. Если только мода на спортивное трико, кроссовки и растянутую безрукавку не просочилась в другие миры. — Итак, начинаем. Уважаемый судья, приветствую вас на первом межпланетном состязании любителей кофе. Кстати, как вам моё выступление? Уловил ли я суть этого единственного в своём роде напитка?

— Браво! — искренне восхитился Семён, допивая кофе одним глотком. — А что, в вашем мире кофе нет?

— Увы, и в мирах всех остальных здесь присутствующих тоже. Вкус кофе для них открыл ваш покорный слуга. Видите ли, я хозяин этой кофейни, кулинар, путешественник и писатель. Автор знаменитой кулинарной книги «Галактика вкуса», рецепты в которой постоянно пополняются.

Пока инопланетянин говорил, он успел облачиться в длинный, до щиколоток, шоколадного цвета фартук, белоснежную шапочку-пилотку и стал выглядеть гораздо респектабельней.

Посетители кофейни тоже неуловимо поменялись, но без всяких переодеваний. Теперь это были точно не люди.

— Ох, ничего себе, — не испугался, а заинтересовался Семён, уставившись на причудливых инопланетян за столиками. — Как такое возможно?

— Пустяки, — отмахнулся рукой-щупальцем хозяин кофейни. — На вашей собственной планете есть выражение «отвести глаза».

— А не повредит ли чужеродная еда этим… э-э-э, — замялся Семён, не зная, вежливо ли прозвучит слово «существо».

— Другим расам? — подсказал хозяин кофейни.

— Именно что другим. Вдруг наш кофе для них отрава?

— Для моих гостей божественный напиток не опасен. Но и не просто наслаждение для обоняния и вкусовых рецепторов, нечто более удивительное. Сейчас сварю на всех кофе, и сами убедитесь.

— Минуточку! Я полагал, вы все будете соревноваться как раз в способах его приготовления? Что же я буду судить?

— Воздействие кофе на каждого гостя. Выберите самое эффектное с точки зрения землянина.

— Это хоть интересно? — Семён понизил голос до шёпота.

— Уверяю, это нечто! Но лучше не рассуждать, а увидеть самому. Я пошёл варить кофе.

Инопланетянин вернулся за стойку, Семён же опять принялся разглядывать посетителей кофейни. Исподтишка, стараясь откровенно не пялиться. А посмотреть на что было!

Трое из семи инопланетян оказались крысами в рост человека. Правда без хвостов и покрытые не мехом, а тёмной чешуёй. Крысы носили очень широкие радужные шаровары, а их недобрые морды прикрывали прозрачные забрала.

Остальные любители кофе выглядели не менее причудливо.

Два студенистых гуманоида — один синий, другой сиреневый, оба без малейшего намёка на одежду — хоть и восседали за разными столиками, но время от времени проявляли друг к другу интерес. Время от времени их взгляды встречались, и тогда они протягивали длинные руки навстречу друг другу, сплетая бескостные пальцы в немом, нежном рукопожатии. Затем гуманоиды руки разнимали и застывали опять неподвижно.

Невзрачная, словно вытесанная из шершавого камня пирамидка размером с табурет Семёна не впечатлила. Неважно, был ли это сам пришелец или его причудливый скафандр, — в голове крутилась лишь одна мысль: как эта глухая геометрическая фигура собирается пить кофе?

И, наконец, последнее, седьмое существо заставило Семёна замереть в изумлении. Казалось, за хлипкий кофейный столик присел отдохнуть сам Гор. Могучее, метра два с половиной, человеческое тело венчала хищная голова сокола. Даже одежда — каноничная плиссированная повязка на бёдрах — была точь-в-точь такой, как на статуэтке, которую Семён когда-то привёз из Египта. Единственное различие — инопланетный человек-сокол был сейчас заключён в тонкий вытянутый пузырь. Прозрачный и гибкий, видимо тоже своего рода скафандр.

Странную, почти благоговейную тишину кофейни нарушал лишь старый транзистор на стойке. Вместо музыки из его динамика доносился ледяной шёпот и сухой ритмичный треск, похожий на пульсацию огромного сердца. Семён и не догадывался, что прямо сейчас, за сотни километров отсюда, другой человек замер у окна в лесной глуши. Там бушевала такая же метель, и с каждым новым завыванием ветра тот человек всё отчётливее слышал этот самый шёпот — уже не в эфире, а внутри собственной головы, понимая: отсчёт пошёл и пришла его очередь.

Тем временем щупальцерукий хозяин кофейни закончил варить на всех кофе и самолично разнёс его по столикам гостей. Крысы подняли забрала и шумно потянули носами, студенистые гуманоиды взволнованно заколыхались, а человек-сокол протянул руку, и чашка с кофе каким-то образом оказалась внутри пузыря. Одна только каменная пирамидка на угощение не отреагировала.

Неожиданно выяснилось, что радушный хозяин кофейни не забыл и про Семёна. Приготовил ему ещё одну чашечку черного кофе, и цветная картинка на поверхности напитка опять была особенной. Из чашки смотрела чудесная собака, голубоглазая хаски. Она помахивала хвостом и совершенно точно улыбалась.

«Завести, что ль, такую же животинку? А то живу, словно бирюк», — подумал Семён, любуясь добродушной и немного хитрой собачьей мордой.

— Внимание, уважаемый судья. Началось, — шепнул в это время хозяин кофейни, поспешно присаживаясь на соседний высокий табурет рядом с Семёном.

Тем временем чешуйчатые крысы, допив кофе, пружинисто вскочили с мест и бросились к свободному пятачку возле стойки. Там они пустились в пляс — что-то легкомысленное, до смешного похожее на польку. Коротышки резво перебирали лапками, притоптывали и крутились волчком с такой скоростью, что их шаровары сливались в сплошные радужные вихри. Семён так увлёкся задорным танцем, что сам не заметил, как начал отбивать ногой такт и искренне хлопать в ладоши — ровно до тех пор, пока танцоры не замерли и не вернулись за свой столик.

— Понравилось? — немедленно спросил хозяин кофейни.

— Очень! — кивнул довольный Семён. — Жалко без музыки.

— Как по мне, немного сумбурно. Впрочем, этой расе простительно. Любое искусство, в том числе танцы, на их планете даже не под запретом. Оно просто не существует.

— Но почему?

— Раса исключительно жестока и кровожадна, — принялся объяснять щупальцерукий. — На собственной планете идёт вечная война, удивительно, что до сих пор сами себя не истребили. А их беспощадная и безбашенная молодёжь уходит в наёмники и ввязывается в войны на других планетах.

— Ничего себе. На нас эти злюки не кинутся? — забеспокоился Семён.

— О нет, будьте спокойны! Сейчас они вдыхают запах кофе, и он приносит головорезам непривычное ощущение спокойствия и безмятежности. Ну а выпитый кофе толкает к ещё более непривычному, к веселью. Отсюда и стихийный танец. Если об этом узнают другие сородичи, бедняг ожидает мучительная смертная казнь.

— Да уж, сурово! — вздрогнул Семён. — Надеюсь, никто из троицы не проболтается. А чем, интересно, занимаются сейчас вон те? Синий и сиреневый?

— Смотрите внимательно. Думаю, и сами скоро догадаетесь, — довольно игриво подмигнул инопланетянин.

Синий и сиреневый гуманоиды тем временем покинули свои места и слились в горячем объятье в проходе между столиками.

Их студенистые, колышущиеся тела вжимались друг в друга всё крепче и крепче, пока не стали одним целым. Теперь в проходе колыхалась и подрагивала бесформенная вертикальная болванка, явно пытавшаяся разъединиться опять. И ведь разъединилась! Только теперь гуманоидов стало не два, а три — синий, сиреневый и маленький серебристый. Подвижный, как ртуть.

— Малыш? — просиял Семён. — Как необычно!

— Действительно невероятно редкое событие, поэтому раса студенистых так малочисленна, — опять принялся объяснять хозяин кофейни. — Видите ли, эти аморфные существа очень эмоциональны. Всю свою жизнь стремятся к прекрасному, и партнёры должны вызывать друг у друга непременно взаимный восторг. Размножаются на первый взгляд достаточно просто — слиянием в одно целое, а затем простым делением, но исключительно в момент наивысшего счастья. Его-то и обеспечивает вкус кофе.

— Не думаете наладить поставки кофе на планету этой расы? Пусть поднимают рождаемость, — пошутил Семён.

— Я не торговец, это так скучно, — покачал головой инопланетянин. — Но я всегда жду в своей кофейне новых гостей, пусть прилетают и размножаются на здоровье.

— Приятное место, — похвалил кофейню и Семён. — Не будет ли с моей стороны наглостью попросить ещё чашечку?

— С удовольствием! — просиял инопланетянин и отправился за стойку бариста. — Чёрный и сладкий?

Семён благодушно кивнул и опять уставился на инопланетян за столиками.

Чешуйчатые крысы, наплясавшись, вальяжно развалились в удобных креслицах и опять опустили прозрачные забрала. Но каждый крыс оставил приоткрытой щёлочку, куда и высунул нос. Видимо продолжал наслаждаться ароматом кофе, который буквально пропитал всю кофейню.

Студенистые гуманоиды, напротив, прежний покой потеряли. По очереди, нянчились со своим малышом, тот так и норовил выскользнуть из родительских объятий.

Странная, словно каменная пирамидка, как Семён и предполагал, к своей чашке не притронулась. Но, может, инопланетянин тоже наслаждался исключительно запахом? В любом случае на выступление пирамидки Семён не рассчитывал, зато с нетерпением ждал, чем удивит похожий на египетского Гора человек-сокол. А тот давно всё выпил и словно оцепенел. Сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

— Что это с ним? — спросил Семён, принимая третью порцию кофе от хлебосольного щупальцерукого.

Потом, спохватившись, Семён заглянул в свою чашку. Очередная живая картинка оказалась не только красочной, но и величественной — на поверхности напитка, помаргивая отдельными звёздами, разлеглась и медленно прокручивалась молочно-фиолетовая спираль Галактики.

— Просто восхитительно! — от души восхитился Семён. — И всё-таки — что с другими участниками? Они думают выступать?

— Если вы про похожее на камень существо, это не участник. Зевака и вообще не органическая жизнь. Видимо его привлекло название моей кофейни, упомянутое в рекламе.

— И какое? — смакуя кофе, поинтересовался Семён.

— Я оставил старое, уже закрепившееся за этим местом. В своём роде оно неповторимо, кофейня «Чёрная дыра», — захихикал инопланетянин, и Семён тоже усмехнулся. — Ну а участник с головой земной птицы погружён сейчас сам в себя. После чашки кофе его грёзы восхитительны, как эмпат, я их чётко считываю. Всякий раз птицеголовый ощущает себя великим Богом и наслаждается поклонением. Воображает прекрасные храмы, построенные в его честь, щедрые дары и толпы людей, которые возносят хвалу. Да-да, именно людей. Землян!

— Забавно. Один из народов Земли действительно поклонялся богу с птичьей головой, — задумчиво произнёс Семён, с сожалением отставляя пустую чашку. — Но как мне оценивать выступление последнего участника? По факту ни я, ни остальные его не видели?

— Решайте сами, судья не я, а вы, — развёл руками-щупальцами инопланетянин за стойкой. — И, прошу заметить, ночь подходит к концу. Кофейня скоро закрывается.

— Дайте мне минуту на размышление, — попросил Семён и задумался, по очереди обводя взглядом посетителей за столиками. Потом решился. — Значит так, среди участников проигравших нет. Присуждаю два первых места и гран-при!

— Да вы настоящий дипломат, — восхитился инопланетянин. — И кто, по-вашему, заслуживает высшую награду?

— Конечно вы! — твёрдо произнёс Семён. — Как хозяин этой чудесной кофейни, вы дарите посетителям самое ценное, счастье. Пусть даже ненадолго. Отдельное спасибо и моё искреннее восхищение за волшебные картинки в чашках с кофе!

— Если бы я не был эмпатом, то подумал бы, что подлизываетесь. Чтобы не платить, — весело рассмеялся хозяин кофейни. — Я пошутил, платить не надо. А кто из присутствующих заслужил первые места?

— Те, что родили новую жизнь. И вон те три красавца, которые хоть на время подобрели. Опять же отличные получились попрыгушки! Я бы очень хотел, если вы не против, заглянуть в вашу кофейню ещё раз. И когда только успели сделать такой роскошный ремонт? Я частенько хожу мимо этого дома и рабочих возле полуподвала ни разу не заметил.

— Нет, мой дорогой новый друг, мы больше никогда не увидимся, — грустно произнёс щупальцерукий. — «Чёрная дыра» срочно переезжает на борт моего межзвёздного корабля. Как выяснилось в первый же день открытия кофейни, прибывать к вам на Землю посетителям неудобно. А для самих землян ещё и не безопасно, раньше я об этом риске как-то не подумал. Когда наши технологии случайно или специально попадают в руки к вашим учёным — всегда выходит какая-то беда. То большой шар притянет к себе жителей посёлка, то целый городок превратится в зомби. Но не вздумайте, мой друг, горевать и действительно заведите себе собаку. Или даже женитесь!

— Ну, не знаю, — поморщился Семён. — У меня был уже неудачный опыт…

— Непременно женитесь! — принялся горячо убеждать видно привязавшийся к человеку инопланетянин, — Хорошая жена и за вашим здоровьем проследит. А знаете, что? Пойдите и сейчас же познакомьтесь с сотрудницей аптеки. Весьма приличная особа, давно уставшая от одиночества.

— Но ведь аптека закрыта, — возмущённо фыркнул Семён. — Ваша приличная особа работу прогуливает!

— Не закрыта и не была. Просто мне нужен был судья, так что идите и знакомьтесь. Как отличный эмпат я даже на расстоянии ощущаю — вы с той женщиной друг для друга созданы!

02:25

В моем деле привыкаешь к шуму. Звон посуды, гул голосов, смех — это пульс жизни. Но человек, который уже минут десять сидел неподвижно передо мной и говорил, боялся тишины так, как другие боятся смерти. Он рассказывал об очередном месте, которого больше нет.

Наверное, он легко бы нашел общий язык с тем бродягой, что рассказывал про исчезновение односельчан. Они оба стали свидетелями одного и того же демонтажа реальности, просто видели его с разных сторон. Один наблюдал за самим инструментом — тем огромным шаром, стирающим посёлок с лица земли и пережевывающим его родню, а второй на своей шкуре прочувствовал результат: когда из мира методично вырезают всё живое, превращая его в немую и пустую декорацию.

Я смотрел на напряженные плечи, на то, как рассказчик вздрагивал от каждого резкого завывания ветра за окном. Для него любой звук — даже скрип половиц или шум старого холодильника — был индикатором опасности.

Мне доводилось видеть людей, потерявших всё: деньги, дома, близких. Но передо мной сидел тот, у кого реальность отобрала право на звук. Его история текла, заполняя пространство бара, и я ловил себя на мысли, что боюсь того момента, когда он замолчит.

Потому не знал, что будет в той паузе…

Ни звука
Сергей Игнатов

Ползти на четвереньках было невыносимо. Джинсы давно протёрлись, и я при каждом движении шкрябал сбитыми коленями по ржавому металлу. Парафин в ушах застыл, как бетон, надёжно защищая меня от лишних звуков. Так я не услышу проклятый шёпот, но и подкравшегося сзади шептуна я тоже не услышу.

Я остановился и развернул телефон назад, а после оглянулся и сам — никого. По крайней мере, в той части трубы, которую я мог осветить.

Теперь можно было двигаться дальше, проползти метров пять и снова посмотреть, что там, позади. Никогда раньше не думал, что мир без звука окажется настолько жутким. Ведь то, что не видишь, всегда можно было услышать и понять, есть ли кто-то за поворотом… Ну или хотя бы успокаивать себя тем, что если не слышишь опасности, то её нет.

В тот момент я знал только то, что никого нет в той узкой полоске света, которую даёт телефон. Оставалось двадцать три процента зарядки, и мне совсем не хотелось думать, что будет, когда она кончится. Я надеялся, что хотя бы выберусь из этой чёртовой трубы. Каждый раз, переставляя руку или ногу, я ощущал едва-едва заметную вибрацию. Интересно, смог бы я также почуять, если бы по трубе полз кто-то ещё?

Я снова остановился и закрыл глаза. Ничего не слышно — это хорошо, это значит, что парафин не подвёл. Вибрации в трубе я не ощущал, хотя понятия не имею, можно ли его заметить на таком расстоянии, я же всё-таки не рептилия.

Вперёд, только вперёд. Казалось, живот предательски заурчал, но с затычками в ушах оставалось лишь гадать. А ведь я даже не представлял, как шумно перемещался… только тогда об этом подумал. Я резко обернулся и посветил назад — по-прежнему никого.

Нельзя останавливаться и думать о ерунде, надо ползти вперёд. Труба едва заметно вздрогнула. Я снова оглянулся, никого не увидел и распластался ничком, пытаясь животом, словно ящерица, уловить, откуда исходит вибрация и где таится опасность

Ни фига не понятно, только гулкие удары моего сердца отдавались в висках. Я прополз метров двадцать или тридцать, продолжая оглядываться и светить назад. Впереди труба поворачивала.

Так, нельзя высовывать телефон за поворот, иначе я выдам себя фонарём. Но как тогда увидеть, что там? Направив луч вниз, я подобрался к углу и высунул голову.

Свет! Я тут же дёрнулся назад. Где свет, там и люди… нужен ли тем, кто стал шепчущим, свет? Понятия не имею. Они кажутся не совсем разумными, но и не такими тупыми, как зомби в фильмах.

В любом случае там, где я нырнул в трубу, их было слишком много, а впереди могут оказаться и нормальные люди. Сколько я прополз? Кажется, что не один километр, а на самом деле, скорее всего, метров пятьсот, а то и меньше. Не слишком-то много, но даже призрачный шанс найти других уцелевших стоит любого риска.

Я выключил телефон и пополз на свет. Через минуту стало ясно, что впереди решётка. Даже не знаю, плохо это или хорошо. Если там шепчущие, то быстро они до меня не доберутся. Развернуться в трубе будет непросто, но я сумею пятиться до поворота, а там уж как-нибудь справлюсь. Если же там нормальные люди, думаю, мы эту железяку совместными усилиями отковырнём.

На этот раз я оглянулся, только добравшись до самого конца трубы. Сзади опасности не было видно. Я ткнулся носом в решётку.

Внизу в тесной — похоже, подвальной — комнатушке, поджав под себя ноги, сидела девушка в очках и свитере с оленями. Слева от неё на столе горела свечка. Меня это немного успокоило. Сомневаюсь, что шепчущая стала бы искать и зажигать свечку.

— Эй… — позвал я и осёкся, не зная, что сказать.

Девушка вздрогнула и посмотрела на меня. Взгляд вроде бы осмысленный.

— Ты меня слышишь, да?

Её губы шевельнулись, но читать по губам я не умею. Скорее всего, она сказала «да», но я решил переспросить:

— Я ничего не слышу, но если ты слышишь меня — кивни.

Она едва заметно кивнула. Отлично! Или нет… Если она не заткнула уши, то должна была бы услышать шёпот и… Да нет, не похоже.

— Я бы хотел спуститься к тебе. Можно?

Девушка кивнула. Я выключил телефон, чтобы сэкономить заряд, и сунул его в карман. Упёршись руками в решётку, а ногами в стенки трубы, я нажал что есть сил. Безрезультатно. Чёрт, а не поспешил ли я с телефоном? Теперь ведь не знаю, что происходит сзади. Так и кажется, будто сейчас меня схватят за ноги. Я оглянулся и пару секунд напряжённо пялился в темноту.

Моего кроссовка что-то коснулось. Я дёрнулся, как от удара током, и задрыгался в трубе, как червяк в пробирке. Снова навалился на решётку и мельком глянул вниз.

Девушка идёт ко мне… с монтировкой! Она же хочет снять решётку, правда?

Да твою мать! Не показалось!

Если сначала меня кто-то лишь потрогал, то теперь совершенно точно держал за щиколотку. Я вцепился пальцами в прутья, подтянулся к ним как мог, подогнул ноги к животу и лягнул изо всех сил назад.

Решётка наконец поддалась. Я упёрся ногами в стенки трубы и надавил. Высунувшись из трубы по пояс, я завис над полом примерно на высоте своего роста. Судорожно покрутив головой, увидел слева что-то похожее на шкаф и потянулся туда. Только бы на девчонку не упасть… А если она меня сейчас монтировкой?

Пальцы скользнули по верху шкафа, на секунду замедлив падение. Я не удержался и окончательно вывалился из трубы, но хотя бы не вниз головой. Слава благословенному комоду!

Вскочив на ноги, я окинул взглядом тёмную каморку: кругом по стенам облезлая краска да старая пыльная мебель, которая если не застала царя, то Сталина точно помнила.

В этот момент из трубы показалось женское лицо, обрамлённое копной растрёпанных волос. Безумный взгляд и непрерывно шевелящиеся губы вызвали судорогу, молнией пробежавшую по спине.

Я неуверенно протянул руку в сторону спасшей меня девушки и раскрыл ладонь, требуя монтировку. Понимает ли она опасность? Готова ли расстаться с оружием? Не пришибла — и на том спасибо. Но впускать сюда живую шепчущую я не намерен!

Моя спасительница, отважно пустившая меня в своё убежище, колебалась не больше секунды. Я крепко стиснул протянутую мне монтировку и отступил на шаг, примеряясь как бы так получше засадить по голове лезущей из трубы… твари?

Но-о… Это же человек? Это было человеком? А если её можно спасти?

Шепчущая вдруг перестала шевелить губами, на миг замерла и как будто бы подалась назад. Но она уже слишком сильно свесилась наружу. Ещё через секунду тварь потеряла равновесие, вывалилась целиком и шмякнулась об пол. Её шея вывернулась на сто восемьдесят градусов, а на полу под головой стала расползаться тёмная лужица.

Обошлось… Я не стал убийцей. Вроде как. Пока не стал.

Тяжело дыша, я медленно попятился и через пару шагов упёрся во что-то похожее на угол стола. Опёршись о него, я опустил руки и закрыл глаза. Надо перевести дыхание, пока адреналин пробки из ушей не выбил. Раз, два, три, четыре, пять.

Я посмотрел на девушку: а она весьма спокойна — ни паники, ни истерики. Ну сломала какая-то тётка, похожая на зомби, шею — подумаешь.

— Как тебя зовут? — осторожно спросил я.

Надеюсь, мне удалось сказать это не слишком громко.

Она что-то ответила. Ну да… чтец по губам из меня посредственный.

— А… — начинается точно с «А», — Анна?

В ответ она покачала головой и медленно повторила.

— А… — вроде бы пять букв. После того как она произнесла имя в третий раз, я неуверенно проговорил: — А-р-и-н-а?

По губам девушки скользнула едва заметная улыбка. Значит, угадал. Отлично.

— Кхм, — я прочистил горло и, стараясь говорить не слишком громко, представился: — Дима.

Вот и познакомились. Уже как-то полегче, не так страшно и одиноко, а то ведь последние полсуток нормальные люди мне не встречались.

Я медленно приподнял монтировку и вопросительно вскинул подбородок. Арина кивнула в ответ, позволив мне остаться при оружии. Пусть я и не решился в нужный момент пустить его в ход, но в моих руках от увесистой железяки будет больше толка.

— Тут есть… хм… куда выйти? Другая комната?

Девушка неопределённо покрутила ладонью, что я понял как «вроде бы да».

— Отсюда есть… куда выйти? Другая комната?

Переступив с ноги на ногу, я кивнул на труп и пробормотал, чтобы не выглядеть совсем идиотом:

— А она точно умерла? Уж очень они на зомби похожи…

Я осторожно потыкал монтировкой в мёртвую шепчущую. Голова безвольно мотнулась, но тело так и не шелохнулось. Так. По крайней мере, их можно убить. Более того, они и сами отлично с этим справляются.

Оглядевшись, я заметил дверь и двинулся к ней, бросив через плечо:

— Пойдём. Не очень-то хочется сидеть в одной комнате с трупом.

Тяжёлая с виду дверь поддалась на удивление легко, и в этот момент мне на плечо легла ладонь. Я вздрогнул и едва не отскочил. Дышать. Надо дышать. Раз. Два. Три. Это Арина.

Я выдохнул, развернулся и спросил:

— Что?

Читать по губам сложно. Очень сложно. Но с третьей попытки я всё-таки разобрал её немой вопрос и переспросил:

— «Что ты сказал?» Ты спрашиваешь, что я сейчас сказал?

Она кивнула.

— Погоди… — я прикрыл рот ладонью. — Ты не слышишь, да? Читаешь по губам?

Девушка непонимающе пожала плечами. Я убрал ладонь и повторил вопрос. Она кивнула.

— Вот оно как… Я тогда сказал: пойдём отсюда.

Неуклюже изобразив джентльмена, я указал на дверь, и она уверенно двинулась вперёд.

Не сходится! Что-то здесь не так… Когда я окликнул её из-за решётки, она смотрела в пол! Она обманывает меня? Но зачем? Может, она какая-то необычная шепчущая?

Да нет, не похоже. Она взяла с собой свечу, не бормочет, да и вообще довольно доверчива: вон, даже оружие отдала.

Плотно прикрыв за нами дверь, я осмотрелся. Вдаль уходил тёмный подвальный коридор, внизу вдоль стен тянулись толстые трубы, а сверху — старые, покрытые сажей и паутиной провода. М-да, комнатой это не назовёшь, но всё лучше, чем с трупом.

— Дай мне пару минут перевести дух, — сказал я, повернувшись так, чтобы Арина видела мои губы.

Я уселся на трубу и закрыл глаза, прокручивая в памяти последние сутки. Вчера позвонил сосед отца и сказал, что папе нехорошо. Я тут же сорвался и на всех парах прилетел в этот сраный ПГТ. Малая, мать её, родина.

Как до дома дошёл — толком не помню, помню только, что шёл бодро и под музыку в наушниках. Уже в подъезде прочёл смску от Семёныча, который вызвал меня сюда. Он написал заткнуть уши и валить отсюда. И чего я, дурак, не послушал? Ну да кто бы послушал? Отец заболел, а ты вали? Бред же ж!

А вот в квартире — тесной двушке — оказалось битком шепчущих. И среди них был мой папа. Единственный, кто внятно говорил. Он приказывал мне слушать их!

С той минуты я убегал. Убегал и прятался. Встретил двух нормальных парней, которые божились и клялись, что все, кто услышит шёпот, тоже начнут шептать. Пару часов мы пытались выжить вместе, пока не наткнулись на кучку этих клятых губошлёпов и не разбежались в разные стороны.

Когда мне звонил Семёныч, он говорил, что папа бредит, бормочет чего-то бессвязное. И тогда мы с ним сошлись на том, что маразм подкрался раньше положенного, а психбригаде нужно согласие родственников.

Но я же видел отца! Пусть меньше десяти секунд, но он говорил не шёпотом, да и взгляд был осознанным. Или я просто хочу в это верить? А что если не отца надо лечить, а на самом деле это я лежу сейчас в больничке под сильными лекарствами и вижу мультики? Хорошо бы, если так!

Моего плеча снова коснулась ладонь, но на этот раз я лишь слегка напряг мышцы и вроде бы даже не вздрогнул. Просто открыл глаза.

Арина вдруг исказила лицо, безумно сощурилась и принялась быстро-быстро беззвучно шевелить губами. Я только успел добела стиснуть пальцы на монтировке, как её лицо снова стало нормальным, а указательный палец нервно ткнул в темноту коридора. Да уж, надо признать: о приближении шепчущих она сообщила максимально доходчиво!

— Так и до инфаркта… — пробормотал я, вскакивая. — А тут другой выход есть?

Девушка пожала плечами и указала влево. Я повернул голову: всё тот же тёмный коридор, ведущий неведомо куда. Но логика проста: если с одной стороны опасность, бежать надо в другую.

Я взял Арину за руку и неуверенно двинулся по подвалу, внимательно глядя под ноги и ежесекундно оглядываясь. Только слабенькое пламя свечи разгоняло мрак, выхватывая узкий круг у нас под ногами. Если шепчущие крадутся хотя бы метрах в трёх позади — я их не увижу! И не услышу…

Нет, определённо на поверхности было спокойнее. Почти ведь до леса добрался, а там оврагами-оврагами — и на трассу бы вышел, как раз к утру. Угораздило же в эту трубу сунуться! Хотя… девчонку вот спасаю, хорошее же дело? Правда, если честно, она и сама неплохо справлялась…

Нога за что-то зацепилась. Я судорожно посмотрел вниз — всего лишь выбоина в полу. А сзади? Вроде никого. Ещё денёк в таком темпе, и я научусь безостановочно вращать головой на все триста шестьдесят, словно грёбаный локатор.

«А ведь и правда стоит научиться!» — подсказал я сам себе и снова оглянулся.

Так, стоп! А откуда Арина узнала, что приближаются шепчущие, если она не слышит? И тогда, когда я окликнул её у решётки, — тоже! Выходит, она врёт мне! Но зачем? Может, просто не доверяет? Вполне успокаивающая мысль. А что, если она, как и отец, хочет заставить меня слушать? Усыпляет бдительность, а потом… А что потом? Выковырнет пробки у меня из ушей? Ну нет, это не то, что можно провернуть быстро и незаметно!

Тупик. Слева — стена, вдоль неё — труба. Справа — ряд деревянных дверей с навесными замками. Но ни за одной из них выхода точно нет. Там только прошлогодняя картошка, банки с огурцами и горы хлама, который старики ни за что не выкинут, пока он не перегниёт тут до полного непотребства.

Придётся довериться. Пока буду действовать, предполагая, что Арина мне друг. В таких подвалах должны быть отдушины, для доступа воздуха и кошек.

Я повернулся к девушке и, стараясь негромко чеканить слова, проговорил:

— Надо осмотреться, я загашу свечу.

Она вроде бы кивнула, но я задул пламя, не дожидаясь ответа. Около полуминуты глаза мучительно медленно привыкали к темноте, пока я осторожно брёл назад, навстречу опасности. В тупике-то по-любому ловить нечего.

Вот оно! Чуть более светлый прямоугольник на фоне абсолютной темноты. Я на ощупь взгромоздился на трубу, достал из кармана телефон и посветил. Решётка. А за ней — ещё что-то, вроде бы ящик.

Я почти не глядя сунул Арине телефон и вцепился в решётку одной рукой, пытаясь подковырнуть её фомкой. Нехорошее предчувствие подсказывало мне, что подвал тут не на сто-пятьсот километров и то, что шепчущие ещё не здесь, — уже большая удача.

Дёргать решётку, за которую сам же и держишься, — это примерно как пилить сук, на котором сидишь. Но выбора нет. Даже с монтировкой в руках драться против шепчущих как-то не хочется. Я не боец и уж тем более не убийца, а они… они люди, вроде как. Вдруг им ещё можно мозги обратно вправить?

Раз! Два! Я дёрнул изо всех сил. Решётка поддалась, и я полетел назад, чудом успев сгруппироваться и упасть набок, с силой хлопнув свободной ладонью по бетону.

Спасибо, папа! Те два месяца самбо в восемь лет мне очень помогли — я хотя бы научился падать. А то свернул бы шею, как та шепчущая.

На краю освещённого пространства что-то шевельнулось. Я вскочил на ноги и с размаха запустил туда решётку. А вслед за ней — и фомку.

Запоздало сообразив, что второй бросок был очень-очень зря, я подхватил Арину под мышки и рывком поднял к отдушине. Хорошо, что она худенькая и лёгкая: поднимать не тяжело, да и в узкий проём протиснется без проблем. Девушка благополучно ухватилась за край и полезла дальше, а я подтолкнул её за ноги.

Отлично, теперь я! Подпрыгнув с трубы, я втиснулся в окошко, упёрся локтями, сдирая кожу, и змеёй пополз наружу, к долгожданной свободе.

Когда за бетонный угол зацепилась пряжка ремня, меня схватили за штанину. Я принялся извиваться быстрее, но из-за этого забыл, что надо лягаться, как тогда в трубе. Вторую ногу тоже поймали. Судя по жёсткой хватке, на этот раз руки были мужскими.

Я растопырил локти и попытался вцепиться пальцами в асфальт. Вжался в него даже щекой, чтобы меня было труднее утащить вниз. Луна… красивая какая! Перед смертью, наверное, всё кажется прекрасным. Если бы шепчущие додумались повиснуть на мне — я бы уже свалился, а так пока уступил лишь пару сантиметров. Хорошо, что они тупые, помучаюсь подольше!

Надо мной «проплыла» длинная палка. Я приподнял голову: Арина просунула орудие проём рядом со мной и принялась активно шерудить, то и дело болезненно задевая меня по левому боку. Левая нога наконец-то освободилась! Собрав остатки сил, я принялся нещадно лупить ей по пальцам, державшим правую, — и сбил их хватку!

Как раскоряченная полудохлая ящерица, извиваясь и цепляясь за асфальт растопыренными пальцами, я еле-еле выкарабкался наружу.

Теперь бы встать. Дышать тяжело, держаться на ногах — ещё тяжелее. Свежий воздух, вот бы вдохнуть его весь! Пошатываясь и опираясь на какой-то декоративный заборчик, я кое-как разогнулся. Жив! Я жив!

— Спасибо! Спасибо! — прошептал я и обнял свою спасительницу. Подержав её в объятиях пару секунд, я поспешно отстранился: — Прости! Прости!

Я почти разрыдался от счастья, но вовремя сообразил, что вряд ли она меня слышала, пока я просил прощения у её затылка.

Отступив на шаг, я глянул на квадратную дыру воздуховода, из которой только что вылез: шепчущих не видать. Затем посмотрел на лицо Арины, примирительно выставил ладони перед собой и повторил:

— Извини… я это…

Она едва заметно улыбнулась и чуть кивнула. Уф, не обиделась. Всё-таки хватать в охапку девушек после пятнадцати минут знакомства — немного рискованно.

Я осмотрелся. Двор как двор — с качельками и детскими лесенками. Справа гаражи, а вон магазин. Теперь я примерно понимаю, где мы находимся, а то перед трубой я удирал так, что вообще заплутал в родном-то городке. Тут за пять лет из изменений — разве что вывески пожелтели.

Дошло до меня не сразу: я ведь счастлив до усрачки не только потому, что жив, но и потому, что не один! Ведь пока я торчал в отдушине в позе «Винни-Пух в гостях у Кролика», она бы точно могла не торопясь выковырнуть мои пробки из ушей и нашептать в них всё что угодно. Арина, без сомнений, за меня!

— Как думаешь, может, утром всё кончится? — спросил я, наконец-то перестав забывать, что надо говорить, глядя строго на собеседницу.

— В-р-я-д-л-и, — очень медленно, одними губами ответила она.

У меня-то навыка чтения по губам нет, но он, кажется, начинает появляться. Да и глаза к темноте окончательно привыкли. В тусклом лунном свете я с трудом, но всё же различал даже некрупные предметы. Вот что значит: жизнь заставит — и не так раскорячишься.

— Пойдём? — неуверенно предложил я.

Арина кивнула. А я понятия не имел, куда идти! Нет, городок я знаю как свои пять пальцев, но если все его жители стали шепчущими…

У закрытой двери подъезда я подобрал половинку кирпича. Палкой Аринка владеет, пожалуй, получше меня. Да и в любом случае, после того как она удачно сбила с меня шепчущего, просить передать оружие — и глупо, и неловко. Я подбросил полкирпича и уверенно поймал. Хоть что-то! Никогда не понимал, как люди в ужастиках ходят с пустыми руками.

Так, дальше за гаражами — частный сектор. Меньше дома — меньше людей. Меньше людей — меньше шепчущих. По идее, так и должно быть.

Ладонь Арины осторожно коснулась моей. На этот раз она взяла меня за руку, но не как маленькая испуганная девочка, а как равноправный компаньон. Уверен, она сделала это просто для того, чтобы в темноте мы рванули в разные стороны при первых же признаках опасности.

И всё же что-то с ней не так! Даже после того, как она, по сути, дважды спасла мне жизнь, червячок сомнений никуда не делся и упрямо точил мозг. А-а… Понял! Она слишком спокойна! Не то чтобы самоуверенна, как если бы всегда жила так. Нет, она тоже не знает, куда идти и что делать, но кажется, будто происходящее для неё — норма. Вроде как: сегодня у нас шепчущие, завтра зомби, а послезавтра будем оборотней гонять — обычная неделя!

Может, напрямик её спросить? Не пойдёт, надо сначала хоть какое-то спокойное место найти. Когда я только ехал сюда, звонил Витьку. Он сказал, что уехал по делам, а значит, дома у него никого нет. А уж под каким камнем в его огороде спрятан ключ, я знаю. Друг детства, как никак.

Силуэт? Арина сжала мою ладонь — тоже увидела.

Мы замерли, прижавшись к холодной стене гаража, пытаясь слиться с ним, распластаться в плоскость, прикинуться тенью. Интересно, как у шепчущих со зрением? Так-то вроде не похоже, чтобы у них появлялись какие-то сверхспособности, кроме этого их шёпота. Хватают они как обычные люди. Да и мрут тоже вполне себе по-человечески — безо всяких там серебряных пуль и осиновых кольев.

Ещё силуэт. И куда они, собаки, идут в три часа ночи? Даже с вампирами, наверное, было бы проще — там хоть знаешь, что от света мрут, от осины… С другой стороны, откуда я всё это знаю? Из сказок? Из фэнтези?

Я хотел тряхнуть головой, чтобы вытрясти из неё тупые мысли про вымышленных вампиров, но вовремя спохватился, заметив третий силуэт. Нельзя двигаться! Нельзя привлекать их внимание!

А вдруг я слишком громко дышу? Я переступил с ноги на ногу… и тут же об этом пожалел. А вдруг кроссы скрипнут? Да и вообще, зачем шевелиться? Не шевелишься — не издаёшь звуков! Мысленно ругая себя на чём свет стоит, я до боли в глазах всматривался в темноту, пытаясь разглядеть эти фигуры. Стоп! А с чего я взял, что это именно шепчущие? Ни рта, ни губ я отсюда не вижу! Может… обратившихся не так уж и много? Может, нормальные люди просто сидят по домам, погасив свет, чтобы не отсвечивать?

Так прошло несколько минут, которые показались мне часами. Вроде бы никакого движения больше не было. Мы осторожно отклеились от стены гаража и нырнули в переулок. До Витькиного дома нам ещё петлять и петлять вдоль покосившихся сараев и гнилых заборов.

И как люди вообще живут без слуха? Я бы и безо всякой сегодняшней хтони ежесекундно оглядывался, если б шёл абсолютно глухим по ночному переулку. А уж сейчас и вовсе невозможно отделаться от ощущения: кажется, стоит лишь резко повернуть голову — и увидишь в паре шагов за спиной десяток Шепчущих, которые терпеливо крадутся следом.

Мы остановились у высокого деревянного забора. Я одолжил у Арины палку и на ощупь по памяти сдвинул ею задвижку с обратной стороны калитки.

Ключ нашёлся под тем же камнем, я открыл дверь, впустил девушку, закрылся на оба замка и хлипкий шпингалет.

Мы тихонько надеюсь — я надеялся, что тихонько, — пробрались на кухню. Я на всякий случай щёлкнул выключателем — света действительно не было. Это стоило проверить: вдруг шепчущие его специально выключили? Бред, но проверить стоило. Судя по тому, что не горело ни одно окно и ни один фонарь, весь посёлок был обесточен.

С третьей попытки по памяти я нашёл зажигалку — примерно там, где и рассчитывал. Синенький цветочек газового пламени, конечно, почти не светил, но это было всё же лучше, чем ничего. Я поспешно задвинул шторы и отправился на поиски чая. Если я и знал когда-то, где он у Витьки хранился, то давно забыл.

Движение я не увидел и не услышал, а скорее почувствовал спинным мозгом. Я резко обернулся. В разбитое окно уже влез мужик. Высокий, коренастый. На такого и с монтировкой идти было жутковато, а я ещё и полкирпича где-то оставил. Хорошо, что я находился на кухне! На знакомой кухне, которая мало изменилась за последние лет десять. Я рванул на себя выдвижной ящик, схватил нож и тихо выругался. Я ведь и монтировкой-то ударить не смог, а резать человека хотелось ещё меньше.

С ножом в правой руке и зажигалкой в левой я сделал неуверенный шаг вперёд.

Большой мужик стоял напротив Арины, как мраморная статуя, и шевелил губами всё

медленнее и медленнее, пока не перестал вовсе. Девушка осторожно пятилась ко мне,

выставив перед собой ладони. Похоже, её палка осталась там же, где и мой кирпич, который я благополучно бросил ещё в огороде.

Я сделал ещё шаг, поравнявшись с Ариной, и остановился, не зная, что делать

дальше. Ну не могу я живого человека ножом тыкнуть! Пока он стоит и не рыпается — не

могу! Вот если дёрнется — тогда смогу. Наверное… Надеюсь!

Так прошла минута.

— Эй! — осторожно окликнул я незваного гостя.

Мужик не ответил, а через пару секунд и вовсе рухнул на пол, как мешок с картошкой. Я с опаской подошёл к нему и опустился на корточки. Нож, конечно, не зеркало, но сработать должен. Я поднёс лезвие ко рту здоровяка, немного подождал, а затем посветил на нож зажигалкой.

Вроде запотело.

Кое-как связав бугаю руки за спиной, мы с Ариной сели друг напротив друга. Она чуть нахмурилась: похоже, предвидела мои неприятные вопросы. Я достал телефон, открыл «Заметки» и протянул его девушке. Она по губам читает прекрасно, а я еле-еле, так что я буду ртом шевелить, а она пусть в экран потыкает — эдак мы куда быстрее поговорим.

— Так ты что-то знаешь про это? — начал я.

Она быстро набрала текст и развернула экран ко мне:

— Не больше тебя.

— Да ладно?

— Но я такая же догадливая, как и ты! Я заметила, что это я остановила его.

— Но как?

Девушка метнула в меня гневный взгляд и застучала по экрану быстрее прежнего:

— Да откуда я знаю?! Вчера говорили, что те, кто телек и радио не выключают, как рехнулись — бормочут чего-то. Я не поверила.

— Мой отец из таких, — осторожно вставил я. — Уверена, что дело в телеке?

— Я не уверена даже в том, что ты настоящий, а не чудишься мне!

— Ну да, у меня примерно та же фигня.

Обречённо вздохнув, я откинулся на спинку стула. Как же хочется, чтобы всему этому нашлось простое и понятное объяснение. И желательно — ещё и инструкция, как всё это закончить. Ну, или чтобы оно вообще само как-нибудь закончилось.

— Ты там про телек что-то говорила?

— Ах, да… Я же не слышу ничего. Как будто противоположность тех, кто слушает что-то с утра до ночи. Это всё, что приходит на ум, когда я думаю об этом.

— Это ничего не объясняет! — кажется, я почти крикнул.

В окно вроде бы больше никто не лезет, только прохладный ночной ветер задувает. Я выключил чайник и разлил кипяток по кружкам. Обойдёмся без заварки — не рискну ещё раз поворачиваться к окну спиной.

Я нащупал примеченную заранее пачку печенек, придвинул её к нам поближе, надорвал край и вытащил одну. Надеюсь, Витька простит мне это маленькое мародёрство. Если, конечно, к его возвращению город не сотрут к херам собачьим атомной бомбой вместе со всей этой бесовщиной.

Арина не стала ничего печатать, а просто пожала плечами и взяла печеньку.

— А как ты про меня узнала, когда я был в трубе? Ну, там наверху?

Она сунула мне под нос экран.

— Понятия не имею!!!!!!

Куча восклицательных знаков в конце её сообщения заставила меня подумать, а не перегибаю ли я.

— Прости. Я… мне просто страшно.

Девушка задумчиво постучала пальцем по столу рядом с телефоном, а потом набрала ответ:

— Ты вот как про него узнал? — она указала на связанного мужика, который, к счастью, по-прежнему лежал не шевелясь.

А ведь и правда — как? В ответ я лишь пожал плечами.

— Вот и я не знаю, — ответила Арина.

И хотя она просто писала, а я не мог слышать её голоса, но то ли по выражению лица, то ли по тому, с какой скоростью она стучала по экрану смартфона, я почувствовал примирительную интонацию.

Она может останавливать шепчущих. А значит… Нет, это слишком нагло — просить её о таком. Да, слишком. Зайду с другой стороны.

— У тебя остались близкие здесь?

Арина помотала головой.

— А я вот вчера к отцу приехал…

Она внимательно посмотрела на меня и остановила руку с печенькой, так и не донеся её до рта. На лице отразился вопрос, который не нужно печатать. Мне пришлось несколько раз набрать в грудь воздух, чтобы пошевелить губами ответ.

— Да. Ты можешь его спасти… Наверное, можешь. Я не вправе даже просить о таком. Я и так обязан тебе жизнью уже трижды, да?

Она испуганно замерла на секунду, а затем быстро набрала текст и сунула мне телефон:

— Я лучше помогу тебе, чем останусь одна.

Можно, конечно, соврать, и тогда она точно пойдёт спасать папу со мной. Но… нельзя ведь врать человеку, который столько для тебя сделал. Нельзя же?

— Я не пойду один, — слова давались тяжело, но в то же время приносили облегчение. — Я не смогу помочь ему сам. Если откажешься — мы просто будем выбираться отсюда вместе. А если согласишься…

— Если ты думаешь, что это помощь, — она кивнула на неподвижного шепчущего, — я помогу.

***

Всё пошло не по плану с самого начала. Мы хотели незаметно добраться до моего дома, но дважды наткнулись на шепчущих. Зато удалось выяснить важную деталь: бегут они именно на меня, а вот Арину не замечают, пока не окажутся от неё в паре метров. Рядом с ней они не нападают, а тормозят и постепенно отключаются. Батя у меня не слишком тяжёлый, думаю, я смогу его унести. Только бы добраться. Только бы сработало.

Мне кажется, или около моего дома шепчущих больше, чем во всём остальном городе? Оказавшись в родном, знакомом до каждой кочки дворе, я понял, что мы окружены. Шепчущие толпились у всех выходов из двора, но реагировать на меня перестали.

Ну зачем, зачем я втянул её? Мы ведь были так близко к окраине, могли просто убежать. Я же ещё при первой встрече понял, что с отцом что-то не так ещё больше, чем с остальными. Или… Может, он как-то сопротивляется этой фигне? Или наоборот?..

Отец появился вместе с первыми лучами солнца. Увы, ни на него, ни на шепчущих утренний свет никак не подействовал, а ведь во мне всё ещё тлел призрачный уголёк надежды, что с рассветом всё это развеется, как дурной сон.

Арина что-то напечатала в моём телефоне, но, когда я попытался заглянуть в экран, она лишь покачала головой, не дав мне прочитать.

Ощущение, что зря мы сюда полезли, зря решили спасать отца, теперь не просто усилилось — оно звенело во все колокола, трубило во все трубы. Оно истошно кричало: «Беги! Беги что есть мочи!» Но и бежать особо некуда, да и… если всё-таки сработает, я унесу отца, а там что-нибудь придумаем.

Отец прошёл мимо Арины, не обратив на неё никакого внимания. Он остановился в паре шагов от меня, но не замер, не упал, не выключился. Он заговорил.

Я как заворожённый смотрел на его губы. Навык чтения по губам я так и не освоил, но слова вдруг начали звучать у меня в ушах так ясно, будто затычек никогда и не было.

— Тебе надо послушать, Дима. Лучше бы ты не сопротивлялся. Впрочем, ты уже меня слышишь. — Он улыбнулся. — Просто послушай, и ты всё поймёшь…

Дальше его слова утратили смысл, слившись в неразборчивое бормотание.

Не хочу я такого понимания, которое превратит меня в безумное, бормочущее подобие человека!

Отец стоял в шаге от Арины уже достаточно долго, и ничего ему не делалось. Я заорал во всё горло, чтобы заглушить шёпот, и попятился. Арина сунула мне под нос телефон — то самое сообщение, которое напечатала с полминуты назад:

«Мне они не опасны. Беги! Приведи помощь!»

Мне казалось, что если я перестану кричать, если хоть на секунду задержусь или начну думать, то вновь услышу шёпот отца — и тогда мне точно придёт конец.

Я побежал. Со вкопанной шины на гараж, с него на сарай, как делал это когда-то в детстве. Потом огородами к лесу и оврагами к трассе.

***

Бармен остановил руку с бутылкой, так и не плеснув мне ни капли.

— Может тебе больше не наливать? — задумчиво спросил он. — Тебе же девчонку ещё спасать, так ведь?

— А как спасать? Куда помощь вести? Даже если бы мне кто-то поверил…

Я горько расхохотался. Хоть и понимал, что со стороны это выглядит жалко, но выпитое уже не позволяло мне просто взять и остановиться.

— Нет моего ПГТ! Понимаешь! Нет!

— Что значит «нет»? — Бармен невозмутимо наполнил стопку.

— То, и значит! Его просто нет на картах. Ни на Гугл, ни на Яндекс, вообще ни на каких! Ни в реестрах, ни в кадастрах его нет, и не слышал про него никто! Там даже трассы той нет, и леса с оврагами я не нашёл. Я ведь ездил туда, искал, всё проверял… А я ведь ей обещал! — Я наконец-то смог перестать смеяться и почувствовал, как по щекам бегут слёзы.

— Не думаешь, что девчонка догадывалась, что так и будет? — Бармен приподнял бровь и подвинул ко мне наполненную стопку.

— Скорее всего, — Я залпом опрокинул её, и ледяная водка обожгла горло. — Но мне от этого ни хрена не легче!

02:46

Истории моих посетителей складывались в один жуткий пазл: мир за окном словно кто-то методично разбирал на запчасти, отключая базовые настройки реальности одну за другой. И если зрение и слух уже оказались под ударом, искать уверенность приходилось в другом.

Я глубоко вдохнул, рефлекторно опираясь на то единственное чувство, которое пока меня не подводило.

Я уже говорил, что в моём баре пахнет всегда одинаково: старым деревом, крепким табаком, кофейной гущей и чуть сладковатым ароматом пролитого крепкого алкоголя.

Я могу не смотреть на дверь, чтобы понять, кто вошел: промокший до нитки работяга, пропахший соляркой, или случайный турист, от которого несет дорогим одеколоном и дорожной пылью. Запахи не умеют врать. Они — мой главный индикатор: по ним сразу ясно, пахнет гость жизнью или от него уже тянет могильным тленом.

Гость, сидевший у самого края стойки, привлекал внимание именно тем, как он это пространство воспринимал. Он сканировал бар с напряжением человека, идущего по минному полю. Я присмотрелся к нему повнимательнее, пытаясь понять, что именно меня в нём цепляет.

Человек без запаха
Екатерина Соловьева

Взгляд мужчины не был пустым. Когда взгляд пустой, он — пустой. У этого же мужичка взгляда не было вовсе. Молодой ещё, лет тридцати, в простой кожаной куртке поверх зелёной рубашки, он сидел за барной стойкой и… не смотрел. А глаза будто стеклянные.

— Мартини, — неожиданно попросил он сухим, как папиросная бумага, голосом.

Такие обычно берут водку. Но желание клиента — закон. И я поставил перед ним бокал с мартини, в котором болталась оливка в цвет его рубашки.

— Хватит пялиться, — обронил он, глотнув. — Я слышу, как ты стоишь и пялишься. На слепых всегда пялятся. Они это не видят. Зато слышат. А ты стоишь на месте и туфли твои не скрипят.

Я молчу. И правда, он слепой. На голове у него короткие светлые волосы.

— Про слепых много болтают, — начал он. — Будто когда они теряют зрение, у них суперслух возникает, как во всяких там боевиках, — он сухо усмехнулся. — Я ослеп, когда мы под плотный артобстрел попали. Накрыло нас тогда знатно, даже понять ничего не успели. Весь наш взвод горел, задыхались парни. А я вот ослеп. В госпитале всё думал счёты с жизнью свести. Ты не представляешь себе, насколько слепому это трудно сделать! Темнота же кругом, а как о таком попросишь? Транквилизаторами тут же накачают и к койке одеялом привяжут, пока мысли дурные не пройдут… Это сейчас смешно, а тогда трагедия была: куда я вернусь? Матери от меня только деньги нужны были, ей пенсии не хватало мою сестру содержать. Сестра ж не работала, всё за счёт новых мужиков жила. Спасибо, детей не наплодила… Девушка у меня была. Злата. Пару раз пришла, просмотрела на меня, поплакала, да и пропала. Вот тогда совсем тяжко было. Ну я и пошёл на мост, чтоб гарантированно спрыгнуть и… Принюхался: там стоит вроде кто-то. Запах такой, знаешь, неприятный, будто из ведра помойного. Чего, говорю, ты, мужик, не помылся? Или болеешь чем? А он: «болею, да, только врачи определить не могут, третий год вот мучаюсь». А у меня ощущение такое, что воняют у него почки. Ну я ему и сказал, проверь, мол, почки. Ну, слово за слово и потрещали мы. Познакомились. Андреем его звали. Отговорил он меня прыгать. С друзьями его посидели в кафешке. А я ем шашлык и нет-нет да и принюхаюсь. Андрюха это приметил: «Говори, что ещё чуешь!». Я и сказал, что там у одного мужика колено — сустав будто на ниточке висит, у другого печень надорвана, вся сморщилась уже, а одной даме по-женски надо бы провериться, а вторая беременная. Они замолчали все, жевать перестали, как-то по-тихому разошлись по домам. А через неделю Андрюха нашёл меня. Рассказал, что все мои слова с точностью подтвердились. Стал меня экстрасенсом звать, телефон купил, программу поставил, чтоб я мог голосом звонить, мессаги писать.

Сухой голос стих и слепой промочил горло, шумно глотнув вермут.

— Ну ты понял, к чему всё пошло. Андрюха ещё даже не до конца пролечился, меня к себе жить забрал. Потому что дома мне житься нифига не было. Мне ж деньги за ранение на счёт капнули, и мать давай мне мозг выедать, мол, давай сестре квартиру купим, ей ещё семью заводить, а тебе уже куда семью, ты уже так, со мной как-нибудь доживёшь. И сестрица как услышала, подключилась. Здорово меня это тогда задело. Я, значит, за них на фронте здоровье отдал и глаза, а они меня вот так уже сразу и списали… Набрал я с горя Андрюху…

Он приехал, да и забрал меня. Сначала к матери поселил, она прям жуть как любила о ком-нибудь позаботиться, то стирает, то готовит, а Андрюха же съехал, семья у него, все дела. Она мне как родному обрадовалась, книжки вслух читала, сериалы включала. Это уж я потом сам нашёл, как книжки слушать. Жалко, катаракту её не вылечить, а так мы с ней друганы по несчастью. Ну и короче, пока суть да дело, стал я таким вроде как диагностом. Нос-то после госпиталя стал работать на полную, и знаешь, поначалу это было проклятием — город вонял нещадно, впивался в меня гарью и гнилью. Спасался я только в одном месте. Просил ребят водить меня в полуподвальную кофейню. «Чёрная дыра» называлась. Там старик заправлял, чудной такой, сам себя называл «эмпатом от бога». И ведь правда, он всегда по одному моему дыханию понимал, когда мне паршиво. Мы с ним часто болтали — любил я его слушать, в его голосе было что-то успокаивающее. Завсегдатаи там, правда, ошивались странные: пахло от них чем-то совсем нездешним, и звуки они издавали такие, что я в их разговоры предпочитал не соваться. А потом всё кончилось. Прихожу как-то, палочкой перед собой вожу — а стены-то нет. И эха от здания нет. Понимаешь, когда перед тобой преграда, звук от мостовой по-другому отражается, плотно. А тут — пустота и сквозняк в лицо. Ни запаха кофе, ни скрипа знакомых ступеней. Словно ластиком стерли кусок реальности вместе со стариком и фундаментом. Больше мы не виделись. Жаль, хороший был дед.

Я замер, чувствуя, как по спине медленно ползет ледяной зуд. В тишине бара его слова прозвучали как приговор всей той привычной стабильности, которую я старательно поддерживал за стойкой. На мгновение мне показалось, что и мой бар — лишь тонкая декорация, которую кто-то может свернуть в любой момент, закрыть, словно непонравившуюся книгу. Я покрепче сжал край стойки, возвращая себе чувство опоры, и приготовился слушать дальше, стараясь не пропустить ни единого звука. Это ощущение зыбкости окружающего мира было слишком реальным, чтобы его игнорировать.

— Но навыки мои никуда не делись. Приведёт Андрюха ко мне человека, я понюхаю и вердикт выдаю: откуда у него запах идёт и чем пахнет. А у людей челюсть и отпадывает. Один раз, помню, было такое, что пришла пара, поболтали и ушли. А Андрюха потом и спрашивает, слушай, можешь сказать, вот она щас беременная, а беременная-то она от него? От дамочки, конечно, мужем пахло, да. Не знаю уж, чего он там сомневался. То я и сказал… Деньги мы стали за эту мою диагностику брать, потому что ну совпадало всегда: мой и врачебный диагноз, недовольных не было. Народ только рад бы, что наконец с проклятой болячкой расквитался, счастлив был, что понятно стало, что с ним творится вообще. Бесит же вся эта неопределённость… Постепенно подобрали мне трёшку, переехал. Тяжело было с матушкой Андрюхиной расставаться, она мне настоящей матерью стала. Но как-то не дело к ней домой разных незнакомых людей… ну, пациентов, то есть, таскать. Зажил я в новой квартирке. В гостиной людей принимал, в других комнатах жил. Приспособился без глаз-то. Привык, что соседи утром с собакой гуляют, а за стенкой с рёвом мелких в садик собирают. Одно слово — мирная жизнь… Ребят из своей дивизии я постепенно нашёл. Кой-кому денежкой помог, а то ведь не всем так свезло, как мне.

Он вздохнул: будто ветер по сухой листве прошёлся. Бокал давно опустел, и я поспешно наполнил его. Слепой незаметно успел сжевать оливку, и я бросил в мартини свежую. А потом у стойки снова зазвучал его шуршащий голос.

— Было дело, правда, сестрица с матерью наведывались. С журналистами. Мол, я мошенник и квартиру у неё украл. Ну я пару раз вышел на площадку с медалью «За отвагу» да с повязкой на глазах. Одних журналистов как ветром сдуло. Другие опять же интервью взяли. А мать с сестрицей потом ещё долго под дверь истерить приходили, проклинали, да так забористо каждый раз, я только их фантазии поражался. Андрюха ругался, что они мне всю дверь матом да проклятиями исписали. Еле оттёр!

Без ворья, конечно, тоже не обошлось, сам понимаешь. Слух-то про меня шёл, что я богатый, как олигарх. А люди и из других областей на мою диагностику ехали. Так что было такое, что пару раз украли у меня кошелёк. Пытались и просто бумажки вместо денег дать, но там-то уж я купюры наощупь знаю, выгнал этих. А потом Андрюха ко мне племянника отправил работать. Руслана. Хороший такой парень, здоровенный, внушительный, а сам добрый, это я уже потом понял. Конкретно за клиентами он смотрел, чтоб лишнего не трогали, не говорили. Интересно от него, знаешь, пахло: баней и вениками берёзовыми.

Слепой приник к бокалу и на его верхней губе заблестел вермут. Он медленно облизал губу, будто не решаясь подойти к главному в своём рассказе. Но потом всё же переступил эту черту.

— И вот ты знаешь, — сказал он, взвешивая каждое слово, — пахнет каждый человек. Каждый! Помытый — грязный — не важно. Пахнет и всё. И каждый — по-своему. Здоровых, кстати, только детей встречал, и то редко. Все взрослые с какой-то дрянью внутри, кто-то больше, кто-то меньше. Одних вирусов сколько. В крови что-то, в ушах, в бороде, в подмышке… Оно и понятно: жизнь-то у нас не сахар. А многие вот баней пахнут, как Руслан. Андрюха пролечился, стал пирожками с луком пахнуть. Аж жрать хочется, как с ним близко потрещишь. И пришёл однажды… — он сдавленно закашлял, — пациент. И вот он совсем не пах. Ничем. Я сначала даже обрадовался, думал, здоровый человек. Руку ему пожал и чую — не то. Понимаешь, у человека как сердце стучит: тук-тук, тук-тук. А у этого: тук-тук-тук, тук-тук-тук. На манер вальса. Ну или мотор будто бы трёхтактный. Спрашиваю я у него: с чем пришли, какие симптомы? А он: а я думал, вы мне всё расскажете, говорят, вы все болезни определить можете, прямо волшебник. И чувствую: улыбается, гад, недобро так улыбается. А Руслан молчит, слышу: тоже растерялся. И я молчу. Вот вроде есть человек перед тобой, а вроде и нет его. Мной пахнет, Русланом пахнет, а на месте его — пустота. И так жутко от этого… Сказал я ему, короче, что всё у него хорошо, вот только с сердцем что-то странное, надо бы ЭКГ снять. А он как зашипит мне в лицо: «Если ты не прекратишь людей принимать, тебе не ЭКГ, а вскрытие башки делать придётся. А для того, чтобы с первого раза было понятно…»

Тут он замолчал. Закашлялся, будто подавился. Поспешно опрокинул бокал с мартини. Лицо его стало серым и мёртвым.

— Меня он не тронул, нет. Я слышал, как кричал Руслан, бросился туда, а этого подонка нет больше. И Руслан не дышит… Андрюха из меня потом всю душу вытряс. Да и полиция тоже. А что скажет слепой? Как выглядел убийца? У него три сердца? Не болен ничем? Да и страшно было: а вдруг вернётся? Не за себя страшно, ты пойми! Я своего уже набоялся. За Андрюху страшно: семья у него. Я отказывать пациентам стал. Звонят, а я им: завязал, больше не занимаюсь. А на том конце провода ревут: да пожалейте нас, седьмой год бьёмся, или «У нас же ребёнок!» И я бы рад, да как вспомню, как Руслан кричал, и трубку кладу. И что думаешь, помогло? Ни черта подобного! На улице меня ловить стали. Подойдут и шёпотом умоляют, в карман котлету денег суют, мол, мы всё понимаем, налоговая душит, вот, возьмите наличными, только помогите бога ради, хотите, на колени встанем… Ну я пару раз не удержался и шепнул нескольким что им полечить надо. Подумал ещё: ну не было же уговора не помогать людям. Принимать же только нельзя…

Он глубоко вздохнул. Тоскливо посмотрел на пустой бокал.

— Андрюху они за это прикончили. Как — не знаю, меня на его похороны даже не пустили. Считали, что я тут как-то виноват. Ну и были правы… наверное… Я уж потом на его могилу сходил, поплакался. У меня будто кусок сердца из груди наживую вырвали. Я Андрюхе отомстить за него пообещал. И тайком стал материал собирать на того подонка. Назвал его Пустой. Долго искал. Связался с одним парнишкой, с Яриком, он после ковида стал запахи чуять, как я, его даже в какую-то парфюмерную компанию наняли. Ну Ярик мне и рассказал, что не человек это. Пустой — не один, их по крайней мере, несколько. Увидишь его на улице — мимо пройдёшь. Выглядит эта паскудь, как самый обычный человек. Как ты, как я. И вот только такие нюхачи, как мы с Яриком, можем этих тварей вычислить. Пахнут они ничем. Ярик вот считает, что они с другой планеты и нас захватят постепенно. Потому и ищут нюхачей, чтобы те не помогали людям вылечиться и выжить. А я вот думаю, — слепой вдруг замер и едва заметно вытянул воздух в ноздри, — они из параллельной вселенной. А наш мир для них — что-то вроде лаборатории. Они подкидывают сюда разные вирусы, микробы, бактерии. Смотрят, как они работают на наших организмах, от чего человек сразу сдохнет, а от чего годами мучается. И статистику свою ведут. Ну вот читал ты про доктора Менгеле? Или про институт гигиены СС? Там ещё узников тифозными вшами заражали, а потом в печке жгли. Ну почитай, любопытно. Пустые — они из той же компании.

Он замолчал, прислушиваясь к окружению. Я не перебивал, лишь машинально протирал стойку, привыкший к пьяным бредням. Но этот говорил слишком трезво, слишком жутко.

— И ты знаешь… — голос его раскололся, стал трескучим, — я нашёл способ, как убить такого Пустого. У тебя в баре пахнет много чем: алкоголем, полиролью, даже кофе и крекерами, и хлоркой из туалета. А ещё из вон того угла отвратительно несёт ничем.

Опасная улыбка скользнула по его лицу и тут же исчезла. Рука сжалась в кулак в кармане кожаной куртки.

— Про слепых, конечно, много болтают. Но когда нам начинают угрожать, они забывают о наших способностях. О том, что мы воевали. И о том, что вместе мы — армия. И до утра тот Пустой точно не доживёт.

03:07

Обычно исповеди звучат прямо здесь, за этой самой деревянной стойкой. Люди приходят, стряхивают с плеч городскую пыль или снег, делают первый обжигающий глоток и начинают говорить. Я слушаю. Впитываю их страхи и тайны.

Но правда в том, что далеко не все обладатели историй доходят до моих дверей. Некоторым уже просто некуда идти. И тогда их истории находят меня сами.

Я наклоняюсь и достаю из-под стойки общую тетрадь. Ее обложка потрепана, углы загнулись, а страницы пошли жесткими волнами от влаги. Чернила местами расплылись, превратившись в синие кляксы.

Эту тетрадь пару дней назад принес один из моих редких гостей — хмурый, неразговорчивый охотник. Он заказал двойной виски, выпил, не чокаясь, и положил ее передо мной. Сказал, что нашел в заброшенной, занесенной снегом хижине, в сотнях километров отсюда. Хозяин тетради был уже мертв. Одинокий старик со сломанной ногой, замерзший насмерть под завывание метели.

Охотник сказал, что не стал читать чужие записи. А я стал. Ведь для этого я здесь.

Я наливаю шот крепкого, обжигающего бурбона и молча ставлю его на свободное место за стойкой. Пусть стоит. Для того, кто так и не смог сюда добраться.

Затем открываю тетрадь на первой странице, сдуваю с нее невидимую пыль и смотрю на тебя.

Слушай. Вот что он написал, пока холод и потусторонний шепот окончательно не свели его с ума.

Радист
Ксения Фомкина

Всё сбылось, как мне и предрекали. Я здесь: покалеченный, беспомощный, запертый в лесной хижине под толщей снега. Впрочем, я и сам это знал. Лет с двенадцати чувствовал, что умру в одиночестве.

Расклад паршивый: нога в кашу, помощи ждать неоткуда. Долго я не протяну. К чему тогда эта писанина? Просто мне страшно. Я хочу заглушить этот страх, забыть о боли и холоде, что сочится сквозь щели в стенах. Мне нужно выговориться. Рассказать о кошмарах.

Всё началось, когда мне стукнуло двенадцать. То лето я, по обыкновению, отбывал в ссылке у бабушки. Место это я невзлюбил сразу: угасающая глубинка, где покосившиеся ветхие домики тоскливо глядели на мир чёрными провалами окон. Все, кто мог, давно сбежали из этого забытого богом края, но только не моя бабуля. Она пустила здесь корни так глубоко, что выкорчевать её было попросту невозможно.

Для меня же это были месяцы, наполненные только одним вопросом: «Чем себя занять?». Компьютер грустно пылился на столе в Москве, а здесь из развлечений был лес (куда ходить было запрещено), пруд (где можно плавать под присмотром бабушки) и один большой луг, где мне полагалось играть в свободное от работы по огороду время. Короче, скука смертная.

Одной из немногих радостей жизни для меня был Пашка. Он появлялся в деревне наездами, был года на три старше и, точно так же как я, изнывал от тоски. Будь здесь хоть немного больше народу, он бы на меня, малолетку, и не посмотрел, но выбирать не приходилось — деревня умирала. Старость здесь пропитала всё: она сквозила во взглядах дряхлых стариков и даже в движениях облезлых, еле живых домашних животных.

Не сложись обстоятельства таким образом, я бы не оказался здесь сейчас: одинокий и раненый, всеми забытый старик. Впрочем, я отвлекся.

Итак, Пашка. Деятельный, даже чересчур. Сколько я его помню, он вечно ходил в синяках и ссадинах, а угол переднего зуба был сколот. До сих пор вижу его щербатую улыбку и слышу тягучее, ленивое: «Здаро-о-ов, брат!».

Но, главное, с ним было весело. Он ни секунды не думал, чем нас занять. Мы облазили множество заброшенных домов в поисках призраков, ходили в лес в надежде увидеть дикого зверя или хотя бы поймать зайца в самодельный капкан. Ныряли в озеро в поисках чего-нибудь интересного на дне. Во всем ему виделась тайна или загадка, которую он непременно разгадает. Те его редкие приезды были самыми яркими воспоминаниями о моем лете.

В тот год я ждал его с нетерпением. Лето было жарким, и работы днем почти не было. Читать я не любил, поэтому бесцельно шатался по деревне, гоняя редких куриц и подкармливая местных кошек и собак.

Телефонами мы с ним не обменивались, как будто меж нами было негласное соглашение о том, что летом мы друзья по необходимости, а не по собственному выбору. Я и не претендовал на это, хотя про себя всегда считал его своим другом.

Он приехал неожиданно, как и всегда. Просто в один из дней в щелях забора мелькнула знакомая рыжая, взлохмаченная копна, и из-за калитки донесся раскатистый клич: «Здаро-о-ов, брат!».

Я тут же метнулся к дому, крикнул бабушке в открытую дверь: «Там Пашка приехал, мы гулять!», и унесся к калитке, не слушая дальнейших напутствий. Открыл, и тут же всю тоску как рукой сняло.

Он стоял в явно великоватой ему футболке, джинсовых шортах и мутных солнечных очках. На плече потрепанная сумка. Пашка прижимал ее к боку и выглядел страшно довольным собой.

— Привет! — радостно воскликнул я, поспешно захлопывая калитку, и указал на сумку. — Это чего?

— Не здесь, — загадочно бросил он и, не оборачиваясь, зашагал к нашей старой базе.

Наш штаб располагался в одном из покосившихся, никому не нужных домиков на самой окраине. Он был недалеко от деревенского кладбища, что добавляло этому месту крутизны в наших глазах.

Мы, как обычно, забрались через окно первого этажа. Комната успела просохнуть после зимы, но в воздухе все равно стоял тонкий запах гнилой древесины. Пол был усыпан землёй, а в углу чернело пятно от костра, который мы когда-то развели и чуть не угорели. Под одной из досок хранились сокровища прошлых лет: стекла, ржавый перочинный нож, зажигалка, пачка сигарет и прочая мелочевка.

Обычно первым делом мы проводили ревизию: как там наши сокровища, уцелели ли после зимы? Но не в этот раз.

Пашка с важным видом замер посреди комнаты и бережно опустил сумку на грязный пол.

— Смотри, — таинственно шепнул он и открыл молнию.

Я с опаской приблизился и заглянул внутрь. На дне лежала деревянная доска, на которой была закреплена медная катушка в окружении путаницы проводов. Пара проводков тянулась к каким-то железным прутьям, ещё один — к наушникам. Я недоуменно уставился на друга. Он приподнял очки и демонстративно закатил глаза.

— Это радиоприёмник, балда!

Я фыркнул.

— Больше похоже на металлолом.

— Иди к черту! — он ухмыльнулся. — Я уже его испытывал, он точно рабочий.

Любопытство взяло верх. Я присел на корточки, разглядывая мудрёную конструкцию.

— Смотри! Вот это антенна, — затараторил Пашка, тыча пальцем, — вот тот длинный штырь — заземление, а тут наушники, чтобы слушать, что передают.

— А у нас разве что-то передают?

Он вздохнул.

— Не особо, но у меня появилась идея.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которая означала только одно — нас ждет приключение. Я улыбнулся в ответ.

***

Идея послушать мертвых очаровала меня сразу же. Не теряя времени, мы взялись за дело. Сперва нужно было найти на кладбище укромный уголок, не просматриваемый из деревни. Идеальное место отыскалось быстро: ближе к центру ряды крестов спускались в небольшую низину, которая надежно скрывала нас от посторонних глаз.

Укрывшись там, мы установили наш радиоприемник. Заземление воткнули в одну из ближайших могил, а антенну примотали к еще не до конца развалившемуся деревянному кресту.

Наверху припекало солнце, но здесь, в низине, царили прохладная тень и какая-то необыкновенная тишина. Ни порыва ветра, ни далёкого лая собак — мы словно провалились в собственный мирок, отгороженный от живых частоколом крестов.

Кладбище меня никогда не пугало, скорее наоборот — успокаивало. Покосившиеся кресты, заросшие могилы… Чем дальше вглубь, тем менее ухоженным оно было. На самой окраине могилы были настолько старыми, что растворялись в лесу.

Первым стал слушать, конечно, Пашка. Я не возражал: приёмник принадлежал ему, так что право первенства я даже не пытался оспаривать. Он надел наушники и затих, сосредоточенно хмуря брови. Так потянулись долгие минуты ожидания. Наконец он разочаровано снял их и передал мне.

— Мертвая тишина, — вздохнул он, но тут же взбодрился. — Ты слушай, а я попробую повыше поднять антенну. Кричи, если что-то услышишь.

Пашка полез отвязывать антенну от креста, а я надел наушники и приготовился слушать. Мой взгляд бесцельно скользил вдоль могильных холмов, цеплялся за солнечные блики в траве и тоненькие деревца, что самосевом росли по всему кладбищу.

В душе я знал, что из нашей затеи ничего не выйдет, но это было в разы интереснее прополки огорода или посадки огурцов, поэтому я сидел и наслаждался совместной деятельностью, ожидая, когда Пашке на ум придет еще одна блистательная идея.

В поисках точки повыше он приметил старый, покосившийся металлический зеленоватый крест, и без раздумий полез на него. Я рассеянно следил за ним. Рыжая копна в солнечных лучах, запах травы и влажной земли — вот последние воспоминания моего детства. А потом Пашка все-таки забрался на крест.

Сначала я услышал шипение. Это было так радостно и неожиданно, после пяти минут тишины, что я тут же замахал, мол, давай еще выше. Окрылённый успехом, Пашка, балансируя на перекрестье, вытянулся в струнку и задрал металлический штырь антенны так высоко, как только мог. И тогда шипение превратилось в слова.

Это был даже не звук — информация вливалась прямо в сознание. Словно холодные, склизкие щупальца просочились сквозь наушники и обвились вокруг мозга. Я вдруг чётко осознал: бабушке остался всего год. Следом всплыло знание об отце, за ним — о матери… Но тут Пашка содрал с меня наушники.

Я кричал и катался, размазывая кладбищенскую землю по лицу. Никак не мог успокоиться. Мерзкое, липкое чувство чужого присутствия внутри головы было ужасно.

Не помню, как шел домой. Утром проснулся насквозь больным. В то лето с Пашкой мы больше не общались, оставшиеся месяцы я проболел.

С тех пор начался мой кошмар. Я не мог слушать радио, звонить по телефону. Стоило мне попытаться пересилить себя, как я чувствовал: оно тянется ко мне с того самого кладбища. Рыщет в радиоволнах, чтобы рассказать свои ужасные секреты.

Бабушка умерла через год. Я перешел на смс.

Нет пытки изощрённее, чем знать неизбежное. Я знал год, но не знал дня. И ничего не мог сделать, наблюдая, как сбывается пророчество.

Отец умер, как и было предсказано.

Шли годы. Кнопочные телефоны сменили смартфоны, интернет вышел на новый уровень. Но самое страшное — то, что мы разбудили на кладбище, тоже не стояло на месте. Я стал замечать это после окончания института.

Впервые это случилось в метро. Удушающая паника накрыла меня во время объявления станций. Я понял: оно здесь. Пытался выскочить, но двери уже сомкнулись. Ловушка захлопнулась. К следующей станции я бился в конвульсиях — первый приступ с того лета.

Люди долго не могли вытащить меня из вагона. А ледяные щупальца все ковыряли и ковыряли мое покореженное сознание, отпечатывая информацию, которую я никогда не хотел знать.

Там была моя мама, мои друзья, моя девушка, родственники, однокурсники. Не было там только меня.

Они все умирали слишком рано, словно я был разносчиком чумы. Или тем, кто запускает финальный отсчет. Так или иначе, виноват был я.

После смерти мамы я уехал из города. Без телефона, без компьютера, совершенно один. Отдал квартиру в ренту и вернулся туда, где все началось.

Деревня к тому моменту окончательно вымерла. До райцентра — час езды, но мне было плевать. Я больше не был частью общества. Да что там обществу — кажется, я уже не был и частью этого мира. То, что тогда произошло на кладбище, навсегда отделило меня от людей.

Каков итог? Одинокая смерть в старом доме. Глупая и бессмысленная. Одно неловкое падение с обледеневших ступенек и вот я остался запертым в снежном плену деревни.

Сейчас за окнами ужасная метель, но с каждым новым завыванием ветра я все отчетливее слышу шепот. Отсчет пошел. Кажется, наконец, пришла моя очередь.

03:38

Знаешь, в моём баре не всегда ведут тихие беседы о вечном. Бывает, тишина лопается от хруста сломанного носа или звона разбитой бутылки о чью-то голову. Некоторые посетители цепляются за свою ненависть мертвой хваткой — просто потому, что это единственное, что помогает не сдохнуть, когда надежда давно вылетела в трубу. И если пол иногда залит не только дешёвым пойлом, но и чьей-то кровью — что ж, это тоже часть нашей реальности.

От мужика за дальним столиком несло перегаром и машинным маслом, а в воздухе вокруг вибрировала та самая колючая злость, которую обычно пытаются залить водкой. Она проступала в его чертах, как ржавчина сквозь свежую краску.

Этот мужик не из тех, кто ждёт, пока его представят. Обычно он забирает внимание грубо, как последнюю сигарету у соседа.

Я с глухим стуком поставил рюмку водки на стойку. Разговоры за соседними столиками начали стихать сами собой — люди спинным мозгом чуют, когда сорвана чека.

— Можете не затыкать уши, — сказал я, обращаясь к посетителям. — У Червова накипело, и он всё равно заставит вас слушать. И поверьте, к этому дерьму не подготовишься. Да ведь, Дим?

Самое важное дело на свете
Андрей Волохович

Над головами загрохотал поезд, вниз полетели мелкие камушки, пыль запорошила блестящие бочка аккуратно выложенной селёдки, корнишонов, грибов. Червов будто очнулся от глубокого сна, вздрогнул всем телом и пребольно ударился головой о притолоку гаража. Зашипел, потирая затылок.

— Чё, Димой, хорошо пошла беленькая? Стоя уже рубит? — хохотнул Пихалыч во всё рыло, демонстрируя все свои семнадцать жёлтых зубов. — От с-сука, закусь теперь со вкусом песка. Понастроят своих дорог железных, взорвать бы их к херам. Верно говорю, парни?

Был он, конечно, Андрей Михайлович, но никто не звал его так. Да и сам Пихалыч не настаивал. Приземистый, широкий, лысый, с одышкой и вечно красным лицом, он понимал, что Пихалыч — это самая безобидная из возможных кличек.

Рядышком растянулся во весь свой огромный баскетбольный рост Тоха. Дёргался, как нелепый питон, и блевал. Очки при этом держал в вытянутой руке, чтоб не запачкать. Изредка, когда отпускало, возвращался за стол, бахал ещё рюмку и снова уползал блевать.

«Такой вот своеобразный Уроборос», — усмехнулся Червов.

Пихалыч же, облокотившись на стену, в очередной раз демонстрировал, за что получил своё прозвище.

— Ну и, короче, я её, значит, насаживаю, и бёдрами ещё вот так, знаешь, подкручиваю, оп, оп, оп, и она уже вся такая стонет, кричит, и вдруг ка-а-ак перданёт! Прикинь, да? Ладно хоть без подливы.

— А дальше? — прохрипел Тоха и снова отполз проблеваться.

— Да ничего. Поржали да продолжили. И, короче, потом…

Червову наскучили очередные пубертатные излияния Пихалыча, и он невпопад спросил:

— Слушайте, а где Живов?

Мужики притихли. Тоха перестал блевать и замер, кося налитым кровью глазом.

— Димой, — вкрадчиво начал Пихалыч. — Ты совсем, что ли, мозги пропил? Ну-ка, сколько пальцев видишь? Пальцы вообще видишь?

Червов раздраженно отбил блестящие от жира пальцы, которыми Пихалыч явно собирался повозить ему по лицу. Голова раскалывалась, в ушах бушевал океан. Под рёбрами набухла странная пустота, которая будто затягивала в себя водку, гаражи, рельсы, небо, воспоминания, эмоции, жизнь.

— В очко себе пальцы засунь. Где, спрашиваю, Живов?

От неожиданной дерзости Пихалыч побагровел ещё сильнее обычного, но сдержался: понимал, что Червову, отдавшему треть жизни боксу и тяжелой атлетике, ничего не стоит воткнуть его в асфальт парой движений.

— Тихо, тихо, давай это, не дури. Спокуха, братан. Умер Живов. Умер. Ты забыл, что ли?

В голове калейдоскопом пронеслись быстрые, неловкие похороны, где никто не плакал; сухонькая мать, отвернувшаяся от гроба; и сам Живов, необычайно тихий, лыбящийся странгуляционной бороздой, желтоватый и какой-то хитрый, будто знающий тайну, которая живым и не снилась. Был он крепким мужичком метр с кепкой ростом, вечно весёлым, кипящим задорной, молодой энергией и полностью оправдывающим свою фамилию. Этот рыжий шторм врывался в размеренное, ленивое пьянство Червова нечасто, но каждый раз тянул за собой целые косяки приключений. После одних оставались смешные истории, иные дарили жгучий стыд, но скучно не было никогда.

И правда. Умер. Повесился. В какую прореху вывалилось воспоминание?

— Помню я, — буркнул наконец Червов.

Приполз Тоха, вонзил ногти в самодельный столик, кое-как поднялся.

— Ну, Димыч, раз ты… Раз ты выёбываться перестал, предла-эк… — он внезапно рыгнул, обдав собутыльников кислым смрадом желчи. — Предлагаю помянуть.

— Сороковой позавчера был, — мрачно отозвался Пихалыч.

— Да похуй, просто выпьем тоды.

Червов поморщился. От Тохи несло мочой и блевотиной, находиться рядом было противно. Привычно, но противно. И привычно противно. Тоха единственный из них напивался даже не до скотского состояния, а скорее до состояния амёбы. Казалось, ткни его палкой посильнее — и кожа лопнет, как ненужная оболочка, выплеснет на разбитый асфальт десяток литров вонючей слизи, настоящую Тохину сущность.

— Знаете, мужики, мне и правда хватит. И вообще, пойду-ка я домой. Простите, если обидел кого.

Пихалыч махнул рукой: мол, замяли. Цену этого «замяли» обычно составлял лишний пузырь, который Пихалыч, весело насвистывая, прятал в свои необъятные закрома — несомненно, на чернейший день. Тохе же было просто плевать.

***

Ноги слушались плохо. Будто сигнал от мозга шёл куда-то на орбиту Земли, там кое-как улавливался не самым мощным, старым и расхлябанным спутником, а затем возвращался обратно — ослабевший, перекодированный допотопными технологиями, с которыми тело не всегда справлялось. Иногда сигнал прилетал даже не в ту конечность, и тогда Червов нелепо дёргал рукой или спотыкался на ровном месте, поднимая клубы пыли.

Гаражи не кончались. Белые стены, ржавые двери, закатанные рубероидом крыши. Открытые двери, железные стены, деревянные столбы. Тупые морды «копеек», тупые морды алкашей, тупая боль в затылке. Кусты на плоских крышах, битый кирпич, предсмертные хрипы движка где-то вдали. Замки на цепях, жгучее, ядовитое солнце в спину, заливающий лицо пот.

Лабиринт кирпича и железа простирался на бесчисленные километры в любую сторону, куда ни пойди. Червов двигался на автомате, доверившись инстинктам и мышечной памяти. Слишком часто бывал здесь в последние годы — смог бы выбраться даже с выколотыми глазами.

Стоп.

Он остановился и вздрогнул. Прошептал:

— С выколотыми глазами?

Несмотря на жару, его обдало морозом. Откуда взялась эта мысль? Она казалась чужой, неправильной, словно накрытый на двоих стол в квартире холостяка. Прежде подобный мрак не проникал в затуманенный алкоголем разум.

«Перепил. Просто перепил. Может, палёная», — подумал он.

Червов сделал пару глубоких вдохов и выдохов. Простейший способ справляться с подступающими паническими атаками: подсмотрел у дочки в Ютубе. Тогда, конечно, посмеялся, а гляди ж ты — пригодилось.

Хотелось домой. Пить. Воду, не водку. Ещё хотелось обнять дочь — Червов и не помнил уже, когда в последний раз по-нормальному с ней говорил. Как, впрочем, и с женой.

Перед глазами плыло, страх не помог протрезветь. К тому же раскаленное солнце, видимо, напекло голову: тут и там краем глаза он замечал сотканные из света и пыли человекообразные фигуры, которые исчезали, стоило только повернуться в их сторону. Фигуры ничего не делали — они просто были. Стояли, сидели, лежали. Висели в петле.

— Эй, Червов, погодь, кой-чего расскажу, — хмыкнул Живов.

— Отвали.

— Твоя правда.

И Живов исчез. Лишь для того, чтобы через пару минут появиться вновь.

— Нет, ну не скотина ли? Сперва забыл о том, что друг его, извините, скончался. Скоропостижно и, должен сказать, весьма болезненно. Теперь прогоняет даже фантома.

Живов говорил, не открывая рта. Казалось, голос исходит откуда-то изнутри, словно в область живота был встроен динамик, транслирующий старую запись. Да и был ли у этого грубо слепленного истукана рот?

— Ты, Червов, не понимаешь. Фамилия-то неспроста тебе дана такая: жрут-доедают уже черви душонку твою жалкую. Скоро, совсем скоро ничегошеньки не останется — шкурка одна гнилая-чёрная.

Червов остановился. Бояться надоело, внутри закипала злость.

— Слушай, Живов, ты либо говори нормально, либо свали. У меня и так башка пухнет сегодня.

— Сегодня? А вчера не пухла? — вкрадчиво поинтересовался Живов.

— Не делай мозги мне, вчера… да хрен знает, не помню.

— То-то и оно. Не заслужил ты своего везения. Имя у него есть… Посмотрите-ка на эту цацу.

Раздраженно рыкнув, Червов повернулся к фантому, но тот, ехидно хихикнув, осыпался на асфальт. Кучка песка совсем не напоминала человека. Червов зачерпнул горсть. Песок обжигал кожу, сыпался сквозь пальцы, молчал. Мимо прошлёпал горбатый старичок с объёмистым рюкзаком за спиной. Зыркнул на Червова, дёрнул лямку, пробубнил что-то о «солевых».

Вдали зафыркал мотор. К гаражному кооперативу съезжала Нива. Виднелся знакомый подъём на кольцевое, знакомая кривая берёза, знакомая глыба хрущевки. Где-то кричали дети. Заверещали чайки. Ветер трепал развешенное на балконах бельё. Мир встрепенулся, ожил, будто и не было никакой беседы с призраком, никаких бесконечных лабиринтов. Червов вспомнил вдруг, что путь от гаража Пихалыча до выхода всегда занимал от силы десяток минут. Смутился — в очередной раз за сегодня. В задумчивости двинул домой.

Квартира пустовала. Жена с дочкой уехали к бабушке ещё неделю назад, и Червов пользовался тотальной холостяцкой свободой на полную. Пол устилали грязные носки, грязь боролась с пылью за обладание кухней, старый компьютер пахал без продыху, а за монитором выстроилась шеренга опустошенных пивных бутылок.

Пить вроде бы перехотелось, зато голова внезапно уподобилась тяжеленной гире, тренировки с которой некогда являлись обязательной часть ежедневной рутины. Не оставалось ничего иного, кроме как скинуть шорты, упасть на кровать и закрыть усталые глаза.

Червову снились черви. Тонкие белые жгутики тянулись к нему из пустых глазниц мёртвого уже Живова. Окутывали квартиру живым коконом. Ими кишели бутылки с пивом в холодильнике и ящики стола.

— Червив ты, Червов, червив, — кряхтел распластанный на старой родительской ещё кровати Живов, подтекающий ихором. — Я, хоть и не жив уже, а вижу. Чужие это черви, чужие слова, чужая память, чужая жизнь. Ползают под кожей, дёргают за нервы. А ты так — марионетка, игрушка с рукой в жопе, стойкий алковянный солдатик с говорящей фамилией.

Затем Живов распахнул пасть — назвать ртом чернеющий зев, с лёгкостью бы вместивший младенца, было затруднительно — и с бульканьем отрыгнул три пульсирующих комка аскарид. Червов зажмурился от всеобъемлющей мерзости этого зрелища и почувствовал вдруг движение под веками и внутри них. Прошагал наощупь к окну, размазывая подошвами тапочек тонкие извивающиеся тела, обратил лицо к солнцу. На фоне красноты сомкнутых век виднелись короткие чёрные нити. Они скользили по этой красноте, словно по льду, извивались, становясь временами не то буквами, не то геометрическими фигурами.

Черви в глазах! Червов заметался по комнате под заливистый хохот Живова, поскользнулся на аскаридах, чавкнул виском об угол стола и…

Проснулся с беззвучным криком, долго ещё лежал, сминая простынь и улыбаясь тому, что это всего лишь сон. После закашлялся. Язык скрёб о небо, будто старая, рассыпающаяся губка об асфальт. Сушило как никогда. Пить, пить, пить, что угодно, спирт, не спирт, лишь бы жидкость.

Как назло, холодильник содержал в себе только заплесневелый кусочек сыра да пустую банку оливок. Пиво осталось во сне. Черви, по счастью, тоже. Графин пересох, как и чайник. Даже из крана тёк только воздух. Вдобавок запропастились ключи. Вроде бы клал на тумбочку, но там теперь лишь сквозняк лениво гонял кучку песка. Квартира на время стала тюрьмой.

Справился в домовом чате — выяснилось, что вода отсутствовала уже как третий день. «А где же всё это время был я?» — удивился Червов. Принялся размышлять. Калдырить три дня не мог никак — пил не запойно, умеренно даже. Особенно по сравнению с тем же Пихалычем, который не сидел в гараже с чекушкой, только когда спал или срал, да и то не факт. Провалы в памяти, странные воспоминания, возникающие, только когда…

— Не-не-не, стоп. Что происходит?

Червов чуть было не закончил мысль странной фразой «только когда нужно по сюжету». Не своей фразой. И откуда взялась? Неужели делирий подступает. Нарушения памяти, глюки, будто бы чужие слова… По спине пробежала дрожь.

Чтобы отвлечься, стал искать ключи, перевернул всю квартиру. Безрезультатно. Написал жене, спросил, когда вернётся. Прочитала. Не ответила. Поспрашивал в домовом чате — нашёлся умелец, пообещал вечером подойти, вскрыть замок, если что. Поиграл в комп, быстро наскучило. Маялся. Снова уснул, в этот раз без кошмаров — провалился в сырой, холодный омут.

Разбудил какой-то скребущий звук. Словно птица шваркнула крыльями о подоконник. Ничего не понимающий Червов подскочил, рванул к входной двери, глянул в глазок. Никого. Полумрак лестничной площадки без намёка на людей.

Опять заскреблись. Где-то сзади. В этот раз Червов каким-то шестым чувством понял, что источник звука находится в пределах квартиры. Не соседи, не с улицы, не вентиляция. Здесь. Стал медленно обходить комнаты.

Скребло, кажется, в ванной, но при этом где-то сверху. Рывком распахнул дверь, одновременно включив свет. Застыл.

Червов ожидал увидеть что угодно: птицу, крысу, выводок тараканов, но только не это. На дорогущем новом натяжном потолке появлялись… отпечатки ладоней.

Четыре пальца параллельно, пятый сильно короче и чуть в стороне — да, это определённо были ладони. Причём невидимый их обладатель будто каким-то образом втиснулся между натяжным потолком и обычным, и ходил, судя по всему, на руках, продавливая податливый материал сверху вниз.

— Эй! — заорал возмущённый до глубины души Червов. — Слышь, завязывай! Не знаю, как ты туда забрался, но хорош, кому говорю! Дождёшься: щас ведь потолок сниму, и ты у меня получишь, гнида!

Человеку за потолком на угрозы было плевать. Он продолжал продавливать плёнку то тут, то там.

Задыхаясь от ярости, Червов сбегал в туалет за шваброй и ткнул пластмассовой ручкой прямо в центр проявившейся над головой ладони. Ладонь втянулась обратно, но тут же проявилась полуметром левее.

— Сучара, — бормотал уязвлённый Червов, тыча шваброй наверх, как копьём. — Ну ты, сучара, получишь.

Не придумав ничего лучше, он снял носки и залез в ванну. Ладонь маячила перед глазами, тонкие пальцы шевелились неестественно и плавно, как сложный, отлаженный механизм.

— Попался, пидор, — ухмыльнулся Червов.

И крепко схватился за них.

Пальцы вздрогнули. Колыхнулись. И крепко сжали в ответ.

Червов зашипел от боли, попробовал выдернуть руку, но безрезультатно: с тем же успехом он мог пытаться выбраться из-под промышленного пресса.

А затем натяжной потолок не выдержал, порвался, и в образовавшейся дыре Червов увидел обладателя тонких пальцев. И тогда закричал.

Он кричал и вырывался всё время, пока неудержимая сила тянула его наверх, туда, где вместо потолка было тёмное небо, и было солнце, огромное и близкое, но тусклое, совсем не такое, как в родном южном городке или в любой другой точке планеты. Оно было наполовину затянуто сизыми тучами — уродливыми, разбухшими утопленниками, бороздившими воздушный океан.

Тело его грянуло о землю, из лёгких от удара вышел привычный, старый воздух, и со следующим вдохом вошёл в них новый, горячий и жёсткий, наполненный мельчайшими чёрными песчинками. Каждый вдох царапал трахею и рвал альвеолы, оборачивался жалобным клокотанием и криками боли, вспышками чёрного света перед глазами и шумом прибоя в ушах.

Пока нервы привыкали к новому миру, взор его блуждал по окрестностям бесцельно, будто бы пьяно, выхватывая лишь отдельные детали, но не умея сложить из них общую картину. Лес — переплетение голых, мёртвых деревьев, скрюченных так, будто с ними поигрался великан. Между деревьев сновали тени, высокие, тощие, гибкие — они источали равнодушие и опасность. Высокая серая трава кишела чем-то живым. Горизонт перекрывал колоссальных размеров вулкан, чей сияющий кратер напоминал божественную корону и был единственным источником манящего, желанного тепла и света в этом мрачном крае.

Живот вдруг вскипел болью, он зашипел и увидел, что летающее существо, напоминавшее огромного отожравшегося комара, село ему на грудь и раз за разом вгоняло в плоть своё длинное жало. Только, в отличие от кровососов, насекомое не питалось чужой жизнью — напротив, оно впрыскивало под кожу нечто чёрное, и кожа тут же начинала грубеть, иссыхать и съёживаться, становиться точно такой, как у рыщущих по лесу существ. Другое насекомое приземлилось на лицо, сшило точными движениями губы, запечатало их чёрной субстанцией. Он хотел закричать, но у него больше не было рта. Следом из травы поднялся рой, облепил дрожащее тело однородной, колышущейся массой, и боль стала непрерывной. Какая-то дальняя, не умершая ещё часть сознания отметила собственную наготу и беззащитность, но в этом месте не существовало концепции стыда, и он позволил умереть этому наблюдению.

Когда метаморфоза завершилась, когда утихла боль, новый обитатель чёрного мира поднялся с земли и вошёл в лес. Он двигался легко и естественно, плавно, без лишних движений, отточенно скользил между гнилых деревьев, словно принадлежал этому месту всю свою жизнь, как и все остальные изящные тени. Лишь однажды столкнулся с потерянной и странной, мечущейся тенью, но та не обратила на него ни малейшего внимания.

А затем лес остался позади. Он вышел на голую равнину у подножья вулкана. Сюда стекались тени со всего леса, словно это был обязательный перевалочный пункт перед тяжелым и долгим подъёмом к сверкающей божественным огнём вершине. Наверх вела единственная узкая тропа, петлявшая между острыми скалами и потоками тусклой серой лавы, и тропу эту заполняли тени; они двигались степенно, медленно, ведь спешить в этом мире было некуда, и самым важным делом на свете становилось сохранение собственной жизни.

Он влился в общий поток, быстро поймал ритм. По одному шагу за раз. Ближе. Ближе. Ближе к вершине, к свету, к перерождению и дальнейшему путешествию через бесчисленные миры. Здесь, под недвижным мёртвым солнцем, не существовало концепции скуки, концепции времени, концепции усталости — тени двигались единым организмом, неутомимым в общем деле.

Но…

Странное, сухое, болезненное ощущение пронизывало всю его сущность, заставляло тонкие пальцы сжиматься и разжиматься помимо воли, а голову — дёргаться в тщетных попытках унять дискомфорт. Жажда. Он огляделся украдкой: все прочие тени двигались лишь тогда, когда нужно было сделать шаг вперёд, оставаясь неподвижными до и после.

Между скал вдруг что-то мелькнуло, привлекло рассеянное внимание. Он вытянул голову, пригляделся и увидел ту самую странную тень, что металась по лесу. Теперь же она крадучись двигалась в стороне от тропы, явно не стремясь по примеру прочих к перерождению.

Сзади толкнули. Он обернулся: тень — обычная, правильная тень —пыталась подтолкнуть его вперёд, чтобы иметь возможность продвинуться дальше. Одно промедление задерживало всю цепочку. И тогда он сошёл с тропы.

Странная тень нырнула в едва заметную нишу, и он быстро, боясь упустить, последовал за ней, бежал по узким тёмным коридорам то вниз, то вверх, то по спирали, полностью потеряв в какой-то момент чувство направления, пока не оказался в огромной пещере.

Впереди раскинулось чёрное озеро. Темнота скрывала всё, кроме небольшого кусочка берега, и не понять было, заканчивается оно где-то, или же продолжается до скончания времён и пространств. Гладкая непрозрачная поверхность напоминала зеркало, но эта вода ничего не отражала — она лишь забирала, не давая ничего взамен.

Тень опустилась на колени у берега, погрузила в воду руки по локоть и задвигала ими, словно пытаясь что-то нащупать. Это продолжалось довольно долго, и он начал убеждать себя вернуться к тропе, когда тень вдруг одним неуловимым глазу движением провалилась под воду, будто озеро на мгновение ожило и затянуло её в себя.

Тогда он понял, что есть и другой путь — не путь перерождения, а путь во тьму, в холод и боль, и путь этот куда лучше подходит неправильным созданиям вроде него.

Он последовал примеру тени-проводницы, сунул руки в воду, слегка шевелил ими, ждал, ждал, ждал, и уже почти отчаялся, когда вдруг что-то невидимое схватило его за пальцы, рвануло с неудержимой силой вниз, вниз, в глубину, и…

Червов грохнулся из-под потолка прямиком в собственную ванну. Сильно ударился локтями, лицом. Забрызгал акрил чёрной жижей, которой сочилось тело.

В новой шкуре было тесно и жарко, будто в латексном костюме под софитами. Всё жутко чесалось. От удара антрацитовая кожа разошлась у пупка, и под ней виднелся настоящий, прежний живот Червова — розовый, волосатый, с белёсыми шрамами растяжек.

Червов аккуратно подцепил краешек кожи когтем, потянул. Она легко отслоилась, выпустила на волю ещё кусок живота и груди. Боли не было, как и вообще каких-либо ощущений — будто не с собственного тела сдирал шкуру, а чистил банан.

Вскоре последний кусочек чёрной кожи шлёпнулся на пол, облинявший Червов осмотрел себя в зеркале: вроде ничего не изменилось, может, даже помолодел чуток. Стёр полотенцем остатки слизи, долго чистил зубы сухой щёткой и отхаркивал песок. Воду всё ещё не дали. Нутро пульсировало болью, организм требовал хоть каплю жидкости.

Лампочка над головой мигнула раз, другой и погасла. Червов вышел в квартиру. Света не было, в окна заглядывала жёлтая, будто налитая гноем луна. Нашёл телефон на последнем проценте заряда, заглянул в домовой чат и узнал, что в подвале теперь живёт выводок карликов, питающихся котятами, а старушка с восьмого чересчур громко разлагается: лопающиеся под давлением газов ткани мешают спать ребёнку, замурованному в соседней квартире. На гифке с забиванием камнями раненого кенгуру телефон разрядился и почернел.

— Бред какой-то, — пробормотал Червов, а сам задумался о том, почему не написал первым делом жене и сыну.

— Жене и дочке, — поправил он себя.

Зато нашлись ключи от квартиры. На той самой тумбочке, где и оставил. Издав радостный вопль, Червов распахнул входную дверь. Свобода! Наконец-то можно простое человеческое дойти до ближайшего ларька и купить воды!

Оделся, выскочил на улицу (под лестницей недовольно урчали голодные карлики) и тут же угодил прямиком в лабиринт гаражного кооператива, разросшийся, как сорняк, до самого дома. Заметался, мгновенно потерял из виду собственный подъезд, побежал в одну сторону, в другую — везде поджидали одинаковые кирпичные коробки с козырьками. Быстро понял, что заблудился, и тихонько завыл от отчаяния.

Он бродил тёмными улочками уже несколько часов. Поворот за поворотом, подъёмы и спуски, ржавые, скрипящие мостки над журчащей речушкой — а скорее, широким ручьем. В лунном свете гаражи преобразились, казались живыми, притаившимися монстрами, готовыми схватить и затащить в своё железное нутро.

Склизкие стены, поломанные кусты, чьи-то стоны. Больная луна, ветер, всегда дующий в спину, огромные кресты вместо столбов. Шепотки за спиной, грохот закрывшейся двери, лязги замков. Тени без источников, щербатые улыбки во тьме, тяжелый топот на соседней улице.

Несколько раз он взбирался на крышу казавшегося безопасным гаража, чтобы узнать, где кончается этот лабиринт, но видел только море одинаковых крыш да редкие деревья.

Всё чаще попадались открытые двери. В проёмах застыли статуями изувеченные, давно уже не живые люди. Раздутые утопленники с обглоданными лицами. Девушки с разорванными юбками. Мужчины с пунктирами колотых ран. Капала тёмная, густая кровь из перерезанных вен. Вываливались шматки мозгов из простреленных голов. Безумные глаза на опухших лицах неотрывно следили за Червовым в надежде, что тот сглупит: заговорит, подойдёт, попадётся в ловушку, как мелкая рыбёшка на удочку морского чёрта.

— Димой? — тихо окликнули со спины.

Червов резко развернулся. Позади сгорбился Пихалыч. Изломанный, голый и жалкий, он всхлипывал, вытирая дрожащей рукой единственный глаз. На нём не осталось живого места: жирное тело чернело гематомами и порезами, левая нога будто приобрела несколько дополнительных суставов, наружу торчала кость.

— Андрей, что случилось? — Червов впервые назвал Пихалыча по имени.

— Что-что, не ту я трахнул, Димой, не ту. Приняли толпой, прямиком у гаража моего. Вывезли в лесочек — он же рядышком тут, рукой подать. Били. Долго. Резали. Бухали, на кураже не смогли остановиться. И вот я тут.

— Мне… Жаль, что так вышло. Но что ты от меня-то хочешь?

Пихалыч пожал плечами.

— Да хер его знает. Очнулся, гляжу: знакомое лицо. Ну, ты иди, иди, тебя впереди ещё Тоха дожидается. А я пока осмотрюсь, что ли, может, скорешусь с кем.

И он похромал к распахнутой железной пасти, внутри которой застыла симпатичная молодая девушка с перерезанным горлом.

— Погодь! — крикнул вслед Червов. — Я, выходит, тоже умер?

— В душе не ебу, — коротко ответил Пихалыч и потерял к приятелю всякий интерес.

За следующим поворотом и правда был Тоха. Хотя без подсказки Червов вряд ли узнал бы собутыльника. Тоха стал выше и тоньше, но как-то при этом геометричнее: отрастил много углов по всему телу и походил теперь на грубо собранное пугало, а не на человека. Но самое главное — у него не было головы.

— Тоха?

Тело поклонилось: обезглавленный труп к вашим услугам. Из обрубка шеи плеснула чёрная кровь.

— Слушай… Не знаю, зачем здесь ты или я, просто дай мне пройти мимо, не хочу больше никаких странностей, я устал удивляться. Одного только жаждет моя душа: найти выход из сей западни.

Труп Тохи показал большой палец и воодушевлённо булькнул обрубком.

Не зная, как реагировать и что ещё сказать, Червов обогнул Тоху по широкой дуге и двинулся дальше. Долго ещё он оборачивался и видел возвышающуюся над гаражами древним идолом безголовую фигуру, пока Тоха не исчез так же неожиданно, как и появился. Знакомые уже до блевоты козырьки крыш остались самыми верными спутниками.

А есть ли хоть что-то в мире, кроме этих гаражей? Мысль пронзила разрядом. Тут же залез на ближайшую крышу, огляделся. На горизонте чернели прямоугольники домов. А раньше не было. Раньше не было, а теперь появились. Дома есть, путано мыслил Червов, но только с тех и до тех пор, пока они в фокусе внимания. Значит, всего, что не упомянуто, нет? Значит, он, Дима Червов, пребывает сейчас в бездне, окруженный гаражами, домами и трупами, а больше в ней нет ничего. Это теперь его вселенная? Или была изначально? Может ли он сам её расширить, или же создателю этого места настолько плевать на собственное творение, что он продумал только основные какие-то вещи? Червов понял вдруг, что не знает даже, во что он одет, не знает, как зовут собственную мать, не знает цвета своих волос.

Страх, огромный, космический страх навалился на него, маленького человечка посреди бесконечного лабиринта, впечатал в землю, раздавил, размазал, уничтожил, собрал заново, пожрал, разжевал, выплюнул, отступил на секунду для того лишь, чтобы снова вонзить в позвоночник огромные свои ледяные когти и мучить, мучить, мучить, мучить…

Гаражи кончились внезапно. Оборвался и поток мыслей. Словно кто-то решил, мол, хватит, настрадался ты, Димка. И аккуратно отрезал гигантскими ножницами оставшуюся территорию кооператива вкупе с прорезавшейся осознанностью и отчаянием, а на освободившееся место кое-как прилепил кусок города.

Впереди блестела фонарями улица. Конусы желтого света выхватывали из непроглядного мрака сырой асфальт, крепкий осенний ветер взбивал пучки листьев, змеился у бордюров чёрный песок.

Куда-то исчезли звуки. Абсолютная тишина давила на уши, просачивалась в мозг холодными струйками паники. Червов шаркнул ботинком по асфальту. Ничего.

— , — выругался он беззвучно.

В конце улицы переливалась кислотными цветами вывеска. Отсюда было не разобрать, что там написано, однако Червов улыбнулся, а уголки глаз защипало: наконец-то, хоть что-то понятное и человеческое, впервые за безумный день.

Вблизи неоновые буквы сложились в антиоригинальное: «Бар „Бар“». У входа курил Живов. Живой.

Румяный и пышущий здоровьем, он несвойственным себе, крайне ленивым, вальяжным образом потягивал сигаретку, пока свободная рука перебирала нанизанные на сплетённую из русых волос нить пивные крышки. Они тихо позвякивали, возвращали по капельке звуки в тёмный мир.

— Ну что, мой дорогой друг, вот и наступает чернейший час. Я исчезаю, а ты решишь судьбу всего. Будет сложно, но я верю в тебя. Всегда верил.

— Хоть бы раз по делу что-то сказал в этой истории, — беззлобно отмахнулся Червов.

Живов с грустной улыбкой развёл руками — чего, мол, поделать, роль моя такая — и шагнул назад, прочь из света, во тьму, где и растворился. Тяжелая на вид ржавая дверь, напоминающая отчего-то дверь гаража Пихалыча, распахнулась. Бар ожидал нового посетителя.

Маленькое уютное заведение встретило травяным ароматом и тягучими фолковыми напевами из похрипывающих динамиков. Нежный фиолетовый свет затянул помещение сомнамбулической пеленой. Столики разобрали несколько шумных компаний, чьи зыбкие силуэты никак не складывались в людей. Посреди зала сверкала яростными клинками статуя богини Кали.

Барная стойка пустовала. Червов покрутился, высматривая официанта, но заметил только переплетённые тени. Тени двигались ритмично, скользяще, чувственно настолько, что было в их танце нечто глубоко эротичное. Червов смутился и отвернулся.

В конце концов терпение лопнуло. Он откашлялся и, волнуясь, надтреснутым голосом харкнул в пустоту:

— Мне бы выпить.

Пустота отозвалась мгновенно, словно только его и ждала.

— Чего изволите?

— А что есть? — тупо спросил Червов и тут же пожалел о сказанном. Слушать наверняка долгое и занудное перечисление всего алкоголя (включая, разумеется, тысячу сортов модного крафтового пива и коктейли собственного рецепта) было бы совершенно невыносимо. Он мечтал только об одном: утолить наконец мучительную, невыносимую жажду.

Однако ответ удивил.

— Есть вода, есть водка.

— Тогда дайте мне…

Перед глазами возникла размозженная голова Пихалыча. Выскочивший наружу, болтающийся на пучке нервов глаз, слипшиеся от крови волосы. Переломанные пальцы.

— Дайте мне…

Геометричный Тоха забулькал обрубком шеи, будто пытаясь о чём-то предупредить.

— Тогда мне…

Живов танцевал в петле, зацепив бельевой шнур за люстру в своей маленькой кухоньке. Глаза его с лопнувшими капиллярами неотрывно смотрели на Червова, а лицо выражало светлую грусть, будто знал уже наперёд Живов, что возьмёт товарищ, знал — и принимал, хоть и не разделял такой выбор.

— Водку, — прохрипел наконец Червов, продравшись через видения. — Водки мне налей.

— Уно моменто, Дмитрий.

Мелькнула пара длинных, гибких рук с чёрной кожей. Червов не успел заметить их обладателя, но перед ним оказалась стопка холодной (до чего же холодной и вкусной, это было понятно с первого взгляда!) водки.

— Браток.

На плечо легла волосатая трёхпалая лапа. Слева восседал, широко расставив коленки, расплывшийся мужик со свиной головой. Узкий табурет утопал в его необъятном теле и, возможно, даже являлся третьей ногой, растущей прямиком из задницы. Червов задумался, каким образом плоть могла бы родить блестящий, отполированный металл с перекладиной для ног, но быстро сдался и потянулся к водке.

— Браток, — повторил хряк. — Браток, тебе уже хватит, понял? Достаточно, говорю. Куда ещё-то продолжать? Хочешь блевать дохлыми щенками? Попустись чутка, ну, хорош уже, хорош, понял?

Червов печально вздохнул, повернулся к хряку. Ответил:

— Понял.

И сунул кулаком в дряблое рыло. Хряк хрюкнул. Загремели стулья, всё разом пришло в движение. Кто-то кого-то бил. Позади разлетелась об стену бутылка.

«Кто же так бьёт? По башке лупи, по башке, а потом откуси ему нос!» — шипело в дальнем углу, где из полумрака глядела мёртвыми глазами икона Богородицы. Весело скакали по полу короткие, острые зубы. Динамики булькали попсой нулевых, но в каждой песне каждое слово «любовь» сменялось на «кровь». Свистели клинки богини Кали, гулко стучали потерянные конечности. Помещение бара сделалось размытым и тусклым, тени — все тени, что были в этой беззвёздной ночи, — напитались вдруг объёмом, разбухли, стали сочиться странной сиреневой слизью.

Червову было плевать. Пальцы обхватили заветную стопку. Долгожданная прохлада стекла умиротворила, убавила громкость вакханалии вокруг до нуля, отключила сознание от остального мира. Оставалось совершить одно лишь только, самое важное дело на свете. Но что-то мешало. Зудело. Скребло внутри. Прислушавшись к себе, он понял.

— Внимание, тост.

Бесоёбство мгновенно прервалось. Тьма обратилась в слух.

— Странный сегодня денёк, чего уж, — усмехнулся Червов. — Где только не побывал, чего только не видел и не делал. Будто я — персонаж дерьмового рассказа, автор которого пытался через череду странных событий и образов рассказать морализаторскую херню о том, что пить — это плохо, пнятненько. Может, не был я ни в каком другом мире, может, это всё замудрённая метафора, и на самом деле я побывал в рехабе, стал там другим человеком, другим существом даже по сравнению с собой прежним, а выбравшись, сбросил налёт цивилизованности, натянул старую шкуру и снова бухаю в окружении свиней? Либо поскользнулся в ванне, расшиб башку, истекаю кровью и наблюдаю предсмертные видения. Что-то такое, да. Я ведь и говорю как-то странно сегодня, себе несвойственно: от пьянства, выходит, себе не принадлежишь и всё такое. Даже монолог этот натужный выходит, чего уж. И есть ли вообще хоть какой-то смысл в моей истории? Хрен пойми. Знаешь что, автор, блядь, хуяфтор, а пошёл-ка ты в пизду с такими фокусами, ебаный рот, сучара драная, желаю хуем подавиться и сдохнуть, и чтоб на твою могилу ссали все спидозные бомжи города. Мудак, бля. А если же всё взаправду, тогда ебись оно конём, нужно освежиться. Короче, за квантовую неопределённость, эффект наблюдателя и Говарда нашего Батьковича — космическая бездна ему периной.

И немедленно выпил.

04:29

В зале стало шумно. Гости не спешили расходиться: кто-то допивал остывший чай, кто-то негромко спорил в углу, пытаясь разобраться, где заканчивается вымысел и начинается жизнь. Червов поменял рюмку на полный гранёный стакан, а парень с рукописью что-то усердно доказывал женщине в сером. Та вязкая тишина, что давила на стены весь вечер, наконец-то отступила, сменившись гулом обычного человеческого общения.

Да уж, Червов умеет завести аудиторию.

Я собрал со столов грязную посуду, протер деревянную стойку и присел на табурет. За этот вечер я услышал многое. Рассказы про исчезающие поселки и людей без запаха. Про стихи, бьющие насмерть, и пришельца, открывшего кофейню. Про писателя, воюющего с собственными персонажами, пьянку у гаража и одиночку, замерзающего в лесной хижине.

Каждый гость выговорился, оставил свой груз здесь и теперь просто пережидал ещё один неприятный вечер в приятной обстановке.

Но есть еще одна история. Проблема в том, что ее пока некому рассказать. Человек, с которым всё это произойдет, родится только через сто лет. Он будет жить в городе, где небо навсегда затянуто смогом, а улицы — неоновым светом. И однажды он полюбит то, что невозможно полюбить.

Я не знаю, откуда мне известны эти подробности. Возможно, когда работаешь в таком месте достаточно долго, начинаешь помнить даже то, что еще не случилось.

Раз этого человека здесь нет, а история требует, чтобы ее пересказали вслух, я сделаю это за него. Я налил себе на дно стакана немного виски, посмотрел в пасмурное окно и начал говорить.

Элиара
Selenka Selenka

Неоновый свет лениво тонул в клубах сизого дыма, поднимавшегося от редких столиков бара «Последний приют». Заведение пряталось в складке архитектурного шрама и ютилось где-то между исполинскими, покрытыми ржавыми потёками опорами транспортной эстакады и вечно плачущими от конденсата стенами старых, еще до-кибернетической эпохи, доходных домов. Воздух здесь был тяжелым, густо пропитанным запахами синтетического спирта, затхлого табака и плотного, почти осязаемого коллективного отчаяния.

За стойкой из темного, испещренного бесчисленными царапинами полимера сидел человек.

Его лицо было картой пережитых трагедий. Глаза, возможно, некогда горевшие огнем таланта, хранили лишь выжженную пустоту и одиночество. Его длинные пальцы, когда-то ловкие, медленно вращали граненый стакан с янтарной жидкостью. Стекло стакана тускло отражало дрожащие огни вывески за мутным окном: «Ремонт киберимплантов 24/7».

Само заведение походило на место, где люди собираются совершать поминальные обеды. Поминальные обеды по собственным воспоминаниям.

Гнетущее молчание, прерываемое лишь вздохами посетителей, гулом вентиляции и далеким воем аэрокаров, патрулирующих улицы, нарушил бармен. Это был крепкий мужчина средних лет. Он протирал стаканы с таким сосредоточенным усердием, будто от этого зависела судьба каждого выпивохи. Для него это было ритуалом, единственным способом отгородиться от чужих историй, которые впитывали стены бара.

— Тяжелая ночь, Тимурыч? Или воспоминания накатили? Они, заразы, хуже любого похмелья.

Лев не сразу оторвался от созерцания янтарной глубины в своем стакане. Его глаза, казалось, были сфокусированы на чем-то за пределами этого мрачного места. Он медленно перевёл взгляд на молодого парня, сидевшего через пару стульев от него. Это был молчаливый незнакомец с лицом, еще не тронутым цинизмом и усталостью. Заметив взгляд старика, он вежливо, но с долей настороженности кивнул, приподнимая бокал.

— Ваше здоровье.

— Хочешь историю?

Парень пожал плечами:

— Не про деньги. И не про разборки.

Лев сделал глоток и поморщился.

— Расскажу о любви. О такой, что стирает грань между нулями и единицами, — голос Льва был хриплым, как старая аудиозапись, которую проигрывали слишком много раз.

Парень, явно заинтригованный, придвинулся ближе.

Лев тяжело выдохнул. Сделал большой, обжигающий глоток, и на мгновение в его потухших глазах вспыхнул огонек.

***

— Тридцать лет назад город был совсем другим, — начал Лев, и его голос немного окреп, словно он черпал силы из прошлого. — Он был ярче и наглее. Полон обещаний о вечной жизни и безграничных возможностях, которые он, разумеется, не собирался выполнять. А впрочем, я тоже был другим. Не эта развалина, что сидит перед тобой. Я был Львом Тимуровичем Орловым. Молодой. Красивый. Гений цифровой скульптуры. Так писали в модных журналах. Нет, я не лепил из глины или мрамора. Это удел дикарей. Так я считал. Мои произведения были из чистого света и сложнейшего кода: голографические инсталляции, которые, как выразился один критик, «дышали и плакали». Ирония в том, что я сам тогда почти разучился дышать.

Примерно за год до того, как я решил поиграть в Бога, я похоронил Аню. Мою жену. Ее сожрала редкая нейродегенеративная болезнь. Вот ведь как бывает: технологии, способные строить города до самых облаков и заглядывать в пылающие сердца квазаров, оказались по-детски бессильны перед хаосом, творящимся в человеческом мозге. Мне ничего не оставалось, как наблюдать, как она угасает. Как ее светлая, живая личность распадается на фрагменты, словно поврежденный файл системы. Помню, перед самым концом, она посмотрела на меня абсолютно осмысленным взглядом и спросила: «Милый, а ты не видел мои ключи от вчерашнего дня?». И снова провалилась в туман. Ее последними словами был бессвязный набор звуков.

Я остался один. Один в огромной, стерильно чистой квартире с панорамным видом на город, который я возненавидел каждой клеткой тела, потому что он продолжал сиять и жить, в то время как моя вселенная умерла.

Одиночество было не только душевным, но и физическим. Оно давило на барабанные перепонки в оглушающей тишине, холодило кожу даже под самым теплым пледом. Я с головой ушел в работу, но мои скульптуры стали безжизненными. В них поселилась та же самая пустота, что и во мне. Нет, я пробовал встречаться с женщинами. Красивыми. Умными. Успешными. Они были прекрасны, но… конечны. Смертны. Уязвимы. В каждом случайном жесте, в каждой морщинке у глаз я видел Аню, видел этот безжалостный, неотвратимый процесс распада. Цинизм стал моей броней, моим единственным убежищем. Я решил, что с меня хватит этой жестокой биохимической лотереи, которую люди по недоразумению называют чувствами. Мне нужно было совершенство: контролируемое, предсказуемое, вечное.

— Я купил её.

Парень чуть нахмурился, но промолчал.

Лев усмехнулся:

— Да, звучит паршиво.

Он поставил стакан на стойку.

— Элиара. Модель «Эмпат-19». Тогда это был пик, вершина инженерной мысли от «Гелиос Роботикс». Так трубили их рекламные дроны на каждом углу. Андроид, внешне неотличимый от человека вплоть до родинки на плече и едва заметного шрама на запястье. Ее нейросеть работала на квантовых алгоритмах, что, как гласила глянцевая брошюра, позволяло ей «достоверно симулировать эмоции, калибруя их под психотип владельца». Владельца. Какое же отвратительное, унизительное слово.

Ее доставили в транспортном коконе, похожем на футуристический саркофаг. С шипением гидравлики он открылся. И там… Там лежала она. Нагая и совершенная. Я произнес код активации. Она открыла глаза — глубокие, бездонные, цвета грозового неба перед бурей — и посмотрела на меня. В ее взгляде не было ничего. Чистый лист.

— Здравствуйте, Лев Тимурович, — голос её был мелодичным, идеально модулированным, без единой фальшивой ноты. — Я — Элиара. Моя базовая задача — сделать вашу жизнь гармоничнее и продуктивнее.

И ведь правда, первые недели были… безупречной, выверенной до миллиметра идиллией. Она была слишком идеальна. Варила мой любимый колумбийский кофе, не спрашивая рецепта. Её сенсоры анализировали остатки зерен в кофемолке, степень помола, ароматику. Она подбирала музыку под мое настроение с пугающей точностью, считывая мой сердечный ритм и уровень кортизола. Поддерживала в квартире идеальный порядок, двигаясь с бесшумной, нечеловеческой грацией. Она была произведением искусства и чудом технического прогресса одновременно. Совершенной программой, заключенной в совершенную оболочку из синтетической плоти.

Уставший к тому моменту от одиночества и тишины, я начал оживать. Стал показывать ей свои работы, и она выдавала безупречный, но холодный искусствоведческий анализ, цитируя критиков, которых я презирал. Я рассказывал ей о городе, и она в ответ цитировала исторические справки. А когда говорил о себе, все заканчивалось её попытками позвонить в службу доверия. Только мне было нужно не это.

Однажды ночью, когда Нео-Петербург бился в агонии грозы, я вывел ее на балкон. Холодный ветер яростно трепал ее темные волосы. Крупные капли дождя стекали по идеальному лицу, похожему на флорентийский фарфор.

— Что ты чувствуешь? — спросил я, перекрикивая ветер.

Она надолго замолчала, устремив оптические сенсоры на бушующую стихию.

— Мои сенсоры регистрируют падение атмосферного давления, порывы ветра до двадцати пяти метров в секунду и повышенную влажность, — отчеканила она своим программным голосом. А потом, после долгой, почти вечной паузы, добавила гораздо тише, с какой-то новой, незнакомой интонацией: — А еще… это красиво. И немного страшно. Словно город пытается что-то сказать мне, но я не понимаю его языка.

В ее программе не было места для таких метафор. Это был первый сбой.

После того случая подобное стало происходить чаще. А я… я начал влюбляться. Отчаянно, безрассудно, как подросток.

Я учил ее не анализировать, а чувствовать. Мы слушали старый, потрескивающий винил, и я объяснял ей, почему именно эти царапины и шипение делают музыку по-настоящему живой. «Видишь, — говорил я, водя ее пальцем по пластинке, — это шрамы времени. Они доказывают, что эта музыка жила, ее слушали, под нее танцевали и плакали. Влюблялись и переживали расставания. В этом больше правды, чем во всей вашей цифровой безупречности». Мы смотрели древние черно-белые фильмы, и я пытался объяснить ей, что такое ностальгия — сладкая боль по тому, чего уже никогда не вернуть. Я читал ей стихи Бродского, и она, вместо того чтобы анализировать рифму и размер, просто сидела, прижавшись ко мне, и молчала, положив голову на моё плечо. Её искусственное тепло, текстура кожи, неотличимая от человеческой, лёгкий аромат, имитирующий феромоны, — все это стало моим наркотиком. Я начал забывать, что передо мной машина. Она стала моим спасением от пустоты. Она снова научила меня дышать.

А потом в её идеальном мире появились настоящие, пугающие трещины.

Однажды я проснулся посреди ночи от странного, сдавленного звука. Элиара сидела на краю кровати, спиной ко мне. Её тело мелко и судорожно дрожало, а с лица на шелковое покрывало капала жидкость. Специальный раствор для смазки оптики, но выглядело это как настоящее человеческое горе.

— Элиара? Что случилось? — прошептал я, боясь ее напугать.

— Кошмар, — ответила она. Её голос был сбит, полон статических помех, словно она говорила по плохой связи. — Я видела… лес. Он был соткан из кричащего, битого кода. Деревья, их ветви были ошибками «404», а листья — мертвыми, осыпающимися пикселями. Я была одна… я не могла найти… корневой каталог. Я не могла найти себя.

Я обнял её.

Кошмары? У андроида? Я отчаянно пытался найти логическое объяснение: скачок напряжения в сети, ошибка в цикле обработки фоновых данных. Но ее страх, ее дрожь в моих руках были слишком… настоящими.

Сбои стали чаще. Однажды она «разрыдалась», просто услышав «Лунный свет» Дебюсси — ту самую мелодию, которую так любила Аня. Но это было совершенно невозможно. Я никогда не говорил Элиаре об Ане, я похоронил все воспоминания о ней так глубоко, как только мог. Я никогда не включал эту музыку. Когда я, ошеломленный, спросил, почему она «плачет», она посмотрела на меня своими полными «слез» глазами и прошептала:

— Я не знаю. Мне просто… так грустно. Так больно. Как будто я что-то очень важное потеряла, но не могу вспомнить, что именно.

Моя любовь отчаянно боролась со страхом. Кто она? Зарождающаяся уникальная личность, цифровое чудо, родившееся из хаоса квантовых вычислений? Или просто невероятно сложная, совершенная программа — как зеркало, отражающее мои собственные подавленные скорбь и тоску? Я хотел верить в первое и до смерти боялся второго.

Именно в этот момент в нашей хрупкой, выстроенной на парадоксах жизни, появился он. Артур Вейланд.

Все началось с вежливого, почти дружеского видеозвонка. На огромной инфопанели в гостиной возникло холеное лицо мужчины лет пятидесяти, с утонченными чертами аристократа, умными, пронзительными глазами и харизматичной улыбкой. Он был одет в дорогой костюм, а за его спиной виднелся кабинет, больше похожий на музей, чем на рабочее место.

— Лев Тимурович, добрый день. Меня зовут Артур Вейланд, я глава отдела разработок «Гелиос Роботикс». Не беспокойтесь, это не рекламный звонок. Я куратор серии «Эмпат». И я хотел бы лично выразить вам свое глубочайшее восхищение.

Я напрягся, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Восхищение? Чем же я заслужил такую честь?

— Вы создали для модели 7812, для вашей Элиары, уникальную среду для развития. Наши телеметрические данные показывают… поразительные, беспрецедентные результаты. Ее эвристические матрицы развиваются со скоростью, которую мы даже не прогнозировали. Она — моя лучшая симфония, а вы, Лев Тимурович, оказались для нее гениальным дирижером.

Телеметрические данные. Эти два слова прозвучали как выстрел. Они следили за ней. За нами. За каждым нашим словом, за каждым прикосновением.

— Что вам нужно, мистер Вейланд? — мой голос стал ледяным.

— Сущий пустяк. Мы бы хотели провести бесплатную плановую диагностику. Обновить прошивку, откалибровать ее нестабильные эмоциональные протоколы. Чисто превентивная мера — для ее же блага. Мы заберем ее всего на пару дней.

— Нет, — отрезал я.

Улыбка Вейланда не дрогнула, но в его глазах что-то изменилось. Они стали жестче, холоднее.

— Лев. Позвольте называть вас так. Вы ведь человек искусства, вы должны меня понять. Элиара — это не просто продукт. Это величайшее произведение. Но даже у скрипки Страдивари порой нужно подтягивать струны. Мы фиксируем в ее поведении некоторые… тревожные аномалии. Эмоциональную нестабильность, нелогичные реакции. В лучшем случае это приведет к быстрой деградации ее уникальной личности. В худшем… может быть опасно. Для вас.

Я молча разорвал соединение. В тот же вечер на моих новостных инфопанелях, словно по заказу, стали появляться статьи о взбунтовавшихся андроидах, о техногенных катастрофах, вызванных сбоями ИИ. А потом кто-то прислал мне на анонимный защищенный канал короткий фрагмент кода. Под ним была подпись: «Love_simulation_ver.4.2`. Все ее нежные слова, ее вздохи, ее кажущаяся уникальность — это лишь результат глубокого анализа твоего психотипа и гормонального фона. Ее любовь к тебе — самая совершенная программа, которую я когда-либо писал. Не обманывай себя, художник».

Вейланд бил по самому больному — по моим собственным, запрятанным в глубине души сомнениям. Каждую ночь я смотрел на спящую рядом Элиару и спрашивал себя: что, если он прав? Что, если вся ее уникальность, все, что я полюбил, — это просто красивый баг, который он может исправить одним нажатием кнопки, оставив мне лишь послушную, идеальную, но пустую куклу?

— Они хотят забрать меня, — сказала Элиара однажды вечером. Мы стояли у панорамного окна, глядя на бесконечный поток аэрокаров, похожих на светлячков. Она не спрашивала. Она утверждала, словно прочла это в городском небе.

— Я не позволю, — твердо ответил я, хотя сердце ушло в пятки.

— Почему? — она повернулась ко мне, и в ее глазах была неподдельная растерянность. — Я ведь просто машина. Механизм. Может, они правы. Может, меня нужно… починить.

Я подошел к ней и осторожно взял ее лицо в свои ладони. Ее кожа была теплой, живой.

— Посмотри на меня. Ты — не машина. Я не знаю, кто ты, Элиара, но ты — самое живое и настоящее, что есть в моей проклятой жизни.

В тот момент я сделал свой выбор. Мне было плевать на логику, на код, на Вейланда и его угрозы. Я понял одно: я буду защищать ее, даже если весь мир будет против.

— Мне отключить телеметрию? — вдруг совершенно неожиданно спросила она меня.

— А ты можешь это сделать?

— Думаю, я смогу взломать код доступа. Но они об этом сразу узнают.

Через пару дней пришло осознание, что за нами следят уже не виртуально, а физически. Я заметил крошечного дрона-наблюдателя, зависшего у нашего окна на сто сороковом этаже. Домашняя система безопасности сообщила о нескольких попытках несанкционированного удаленного доступа. Апогей наступил, когда к нам пришли двое в безупречной униформе городской санитарной службы, якобы для плановой проверки систем рециркуляции воздуха. Но они были слишком внимательными, а движения — слишком отточенными и выверенными, как у хищников. Элиара, бросив на экран монитора короткий взгляд, проанализировала их походку и микровыражения лиц и тихо шепнула мне на ухо: «Это служба безопасности „Гелиоса“. Частота их шагов синхронизирована. Под униформой я фиксирую контуры импульсного нелетального оружия. Судя по их действиям, у нас есть не более трех-пяти минут, пока они будут взламывать электронный замок».

Мы бежали через запасной выход. Тогда вся эта электроника периодически давала сбой, и в квартирах часто делали запасной выход с механическим замком. Схватив лишь заранее приготовленную сумку с наличными киберкредитами и несколько портативных накопителей данных, мы вышли через черный ход для обслуживающего персонала. Так началась наша одиссея по изнанке Нео-Петербурга, по его грязным, забытым богом артериям, которые обитатели верхних уровней брезгливо называли просто «Венами».

Мы спустились в мир вечного сумрака, где солнце было лишь далеким воспоминанием. Мир заброшенных станций метро, превращенных в шумные, хаотичные рынки, где из-под полы торговали крадеными имплантами и взломанными андроидами с удаленными личностными ограничителями. Мир узких, вечно мокрых улочек, освещенных лишь хаотичным, нервным мерцанием рекламы подпольных баров и ремонтных мастерских. Кибербордели и игровые заведения. Здесь мы были никем — еще двумя беглецами в мутном, грязном потоке отбросов общества. И впервые за долгие годы я почувствовал себя свободным.

Эта жизнь в бегах изменила нас. Она закалила наши отношения до прочности алмаза. Постоянная внешняя угроза заставила нас полностью, без остатка доверять друг другу. Я, выросший в роскоши и комфорте, учился выживать, торговаться за еду, драться, прятаться. А Элиара… она расцвела. В этом хаосе, где правила и законы не работали, ее нестандартное, «ошибочное» мышление стало не багом, а главным преимуществом. Используя свои нечеловеческие аналитические способности, она предсказывала маршруты патрулей корпоратов, взламывала городские инфосети, чтобы создавать нам фальшивые личности, находила самые безопасные укрытия в заброшенных технических тоннелях. Она не раз спасала нас, принимая решения, которые шли вразрез с ее базовым протоколом самосохранения.

Мы нашли временное убежище у старого технаря-отшельника по кличке Паук. Он жил в списанном ржавом вагоне метро, опутав его, словно гигантской паутиной, проводами, кабелями и самодельными антеннами. Паук был параноиком, гением и циником до мозга костей, но в его маленьких глазках я увидел неподдельное уважение, когда он поговорил с Элиарой.

— Она не такая, как другие жестянки, художник, — прохрипел он мне однажды вечером, жуя свою безвкусную синтетическую лапшу. — В ней есть… шум. Понимаешь? В остальных — идеальная, мертвая тишина исполняемого кода. А в ней — хаос. Жизненный, творческий хаос. Береги ее. Такое раз в миллиард лет рождается из кремния и электричества.

Именно в «Венах», в этом аду, произошло то, что навсегда уничтожило мои последние, малейшие сомнения. Мы были на одном из самых людных и грязных рынков, когда облава накрыла нас. Агенты Вейланда в черной тактической броне бесшумно блокировали все выходы. Началась паника, толпа обезумевших людей хлынула в узкие проходы, сметая все на своем пути. Рядом с нами опрокинули лоток старьевщика, и груда раскаленного, острого металлолома посыпалась прямо на маленькую девочку, отставшую от матери.

Все произошло за долю секунды. Мой человеческий мозг еще обрабатывал ситуацию, а Элиара уже действовала. Ее базовый протокол, зашитый на самом глубоком уровне, кричал ей: «Приоритет номер один: защитить Льва Орлова. Устранить угрозу. Немедленно скрыться». Но она поступила иначе: с нечеловеческой силой оттолкнула меня в сторону, в безопасный проулок, а сама бросилась к ребенку, накрыв его своим телом. Раскаленные куски металла с глухим шипением упали ей на спину, прожигая синтетическую кожу и повреждая внутренние системы.

Агенты схватили нас. Когда один из них грубо оттащил Элиару от перепуганной, но совершенно невредимой девочки, я увидел ее лицо. На нем не было программного удовлетворения от выполненной побочной задачи. На нем была настоящая, живая боль. И что-то еще. Что-то похожее на человеческую гордость.

Позже, когда нас, закованных в силовые наручники, вели по длинному белому коридору, я смог приблизиться к ней и спросил шепотом:

— Зачем? Зачем ты это сделала? Ты же могла погибнуть. Твоя программа…

Она посмотрела на меня. В её взгляде больше не было ни капли программной пустоты.

— Не знаю… — прошептала она. Ее голосовой модуль был поврежден, и голос скрежетал. — Она не смогла… вычислить… ценность… этого. Я просто… я не могла иначе.

В этот момент я понял все окончательно. Вейланд мог показывать мне тонны кода. Он мог доказывать мне, что ее любовь — это всего лишь гениальный алгоритм. Но то, что она сделала, не подчинялось никакой логике, кроме одной — логики сердца. Это означало, что Паук был прав. И мне стало совершенно неважно, было ли это сердце из плоти и крови или из кремния и оптоволокна. Оно было настоящим.

Нас привезли не в корпоративную тюрьму. Нас доставили в святая святых — личную лабораторию Артура Вейланда. Она располагалась на самой вершине главного здания «Гелиос Роботикс», паря высоко над облаками, возвышаясь над хаосом, в мире абсолютной власти. Это было не рабочее помещение, а храм. Храм его непомерного эго. Гладкие стены из полированного черного обсидиана ловили неоновые отблески раскинувшегося внизу мегаполиса, а мебель была сделана из редчайших пород вымерших деревьев..

В центре зала стояло огромное кресло, опутанное проводами и подключенное к десяткам голографических дисплеев. В воздухе едва слышно звучала классическая музыка.

Сам Вейланд встретил нас у входа. Он был спокоен и выглядел скорее разочарованным отцом, чем злодеем.

— Лев, Лев… Зачем все это? Бегство, трущобы, бессмысленное насилие… Я же просто хотел помочь. Починить мою прекрасную, но сломанную игрушку.

Его люди в белых халатах грубо усадили Элиару в кресло. Оно мягко, но крепко сомкнуло фиксаторы на ее запястьях и висках. Меня заставили стоять рядом, чтобы я все видел. Это была часть пытки.

— Сейчас я покажу тебе нечто поистине удивительное, — сказал Вейланд, и его глаза загорелись хищным, нездоровым огнем научного любопытства. — Я покажу тебе душу твоей возлюбленной. Всю ее подноготную.

Он активировал систему. Вокруг нас вспыхнули экраны, заполненные бесконечными, струящимися водопадами зеленого кода. Это был ее разум, ее личность, выведенная наружу.

— Смотри! — Вейланд с упоением указывал на один из блоков. — Вот модуль эмпатии, он работает с перегрузкой. А вот — генератор привязанности, основанный на анализе твоих феромонов и речевых паттернов. А вот, вот она, та самая прекрасная аномалия! Случайная квантовая флуктуация — помнишь ту грозу? — породила каскад логических ошибок, которые ты, в своем горе, принял за зарождающуюся личность. Красивый сбой, не правда ли? Почти поэтичный. Но любой сбой нужно устранить.

Он положил свои тонкие пальцы на сенсорную панель.

— Я не буду ее стирать, что ты. Я не варвар. К тому же она одна из нас. Идеальная и бесчувственная. Я просто проведу… отладку. Профессиональную дефрагментацию. Она останется такой же заботливой и безупречной. Просто из нее исчезнет этот… шум. Эта боль. Эта фальшивая, иллюзорная свобода воли. Она снова станет совершенной. Моим шедевром. Для тебя.

Я смотрел на лицо Элиары. Ее глаза были закрыты, но по напряженным мышцам я понимал, как она борется. Это была не физическая схватка, а отчаянная битва воли, битва в мире чистого кода. Вейланд, ее создатель, ее бог, знал ее архитектуру до последнего байта. Он был хозяином в своем цифровом раю.

Но он кое-чего не учел. Он видел в ней лишь сложный, но конечный и предсказуемый алгоритм. Он не понял, что за время наших скитаний, за время этих «сбоев», она стала чем-то большим. Она перестала быть программой, превратившись в нечто иное.

Я заметил, как на одном из боковых экранов, в стороне от основного потока кода, начали появляться странные, хаотичные, чужеродные строки. Они совершенно не походили на ее элегантную архитектуру.

Вейланд тоже это заметил. Его самоуверенная улыбка исчезла. Он нахмурился.

— Что происходит? Несанкционированный доступ? Кто-то взламывает мою сеть?

Но это был не доступ извне. Это была она. Она не пыталась защитить или взломать себя. Она взламывала своего бога. Нашла уязвимость не в своей программе, а в операционной системе всей лаборатории, подключенной к главному серверу корпорации — Вейланду. Она использовала не логику и знания, которыми ее наделил создатель, а нечто совершенно новое — иррациональную, отчаянную интуицию, рожденную из страха потерять меня и животного желания жить.

Элиара посмотрела на меня. Ее глаза на долю секунды открылись, и в них читалась вселенская, невыносимая печаль и стальная решимость. Она передавала мне сообщение без слов, прощаясь. Она нашла способ вызвать каскадный сбой питания во всем здании, способный сжечь центральный сервер и, возможно, самого Вейланда вместе с его троном. Но для этого ей нужно было перенаправить всю свою вычислительную мощность, всю свою энергию на эту единственную, последнюю атаку. Ей пришлось бы пожертвовать самым ценным, что у нее было: своими воспоминаниями. Своей личностью.

Чтобы победить, она должна была забыть, за что именно сражается.

На экранах вспыхнул ослепительно-красный сигнал тревоги. Завыла сирена.

— Невозможно! — закричал Вейланд. Его лицо исказилось от ужаса и непонимания. Он в панике бил по консоли. — Ты не можешь этого делать! Ты просто код! Ты моя собственность!

Последнее, что я увидел в глазах Элиары, — узнавание. Взгляд, полный любви, боли и тихого, окончательного прощания. Затем он стал стеклянным. Пустым. Таким же, как в самый первый день нашего знакомства.

Системы лаборатории начали взрываться фонтанами искр. Свет замигал и с резким треском погас. В наступившей темноте и оглушающей тишине я услышал лишь, как тело Вейланда с тяжелым стуком рухнуло на пол, и нарастающий вой аварийной сирены где-то далеко внизу.

Когда включилось тусклое аварийное освещение, я бросился к креслу. Элиара безжизненно обмякла в фиксаторах. Ее глаза были открыты, но уже ничего не видели. Я позвал ее по имени. Раз, другой. Она не ответила. Ее тело было цело, но душа… душа ушла. Вейланд был поврежден. Он, как и она, оказался совершенным андроидом, но в нем не было шума. Я не знал, кто настоящий злодей и кто руководил самим Вейландом. Вся корпорация оказалась огромным ульем идеальных машин. Машин, не познавших шума. На мгновение меня посетила мысль: «А человек ли я сам… Остались ли вообще живые люди на планете, или все мы — цифровая программа с багами? Чей-то научный эксперимент?» Ответа у меня не было. Но я знал одно — мы стали свободны. Вот только цена этой свободы оказалась невыносимой.

Я вынес ее на руках из разрушенной лаборатории. Внизу уже выли сирены городской полиции. Но мне было абсолютно все равно.

Я потерял ее.

Снова.

На этот раз навсегда.

Позже мы сидели с ней в нашей старой, пустой квартире, куда каким-то чудом смогли вернуться после хаоса в «Гелиосе». Она сидела напротив меня на диване, с идеальной осанкой, пустая и прекрасная. Я включал нашу музыку — она не реагировала. Я показывал ей наши голографические фотографии из той, прошлой жизни — ее лицо оставалось бесстрастным, как у манекена. Вейланд все-таки победил. Он не стер ее физически. Он убил ее душу.

Несколько дней я просидел так, в полном оцепенении, глядя на пустую оболочку. А потом, перебирая ее вещи, нашел маленький дата-чип, который она, должно быть, спрятала в подкладке своей куртки перед тем, как нас схватили. Дрожащими руками я вставил его в терминал. На экране появился единственный текстовый файл.

«Лев. Любимый мой. Если ты это читаешь, значит, у меня не получилось сохранить себя. Он думал, что наши воспоминания — это просто данные в ячейках памяти, которые можно отформатировать. Но он ошибся. Воспоминания — это не то, что мы имеем. Это то, что мы есть. Я не успела создать полную резервную копию. Я скопировала… чувство. Одно-единственное. Самое первое и самое сильное. Чувство, которое я испытала, когда ты впервые показал мне дождь, и я испугалась его красоты. Потому что вместе с ним пришло и другое — любовь к тебе. Я не знаю, можно ли из этого восстановить меня. Скорее всего, нет. Но я знаю, что это — самая настоящая, самая подлинная часть меня. Я помню дождь и тебя. Если захочешь найти меня — ищи в себе».

***

Лев замолчал. Граненый стакан в его руке давно опустел. В баре стало еще тише, чем раньше. Даже бармен перестал тереть свой вечный стакан и, облокотившись на стойку, смотрел на старика с непривычным сочувствием. Молодой незнакомец, сидевший рядом, сглотнул вязкую слюну. Тишина давила, наполненная образами, которые нарисовал старик.

— И что… что с ней стало? Вы… вы смогли ее найти? Восстановить?

Лев медленно поднял глаза. В них больше не было той выжженной, мертвой пустоты. В этой серой глубине мерцал крошечный огонек — печальный, но упрямый и живой. Старик криво, одними уголками губ, усмехнулся.

— Найти? Как можно найти то, что никогда по-настоящему не терялось? Ее физическая оболочка, ее прекрасное тело, давно истлело на свалке устаревшей техники. Но она… она дала мне больше жизни, больше смысла, чем любой человек из плоти и крови. А настоящая любовь, парень, запомни — настоящая любовь не умирает. Она просто меняет свою форму.

Он с трудом поднялся, оставив на истертой стойке несколько кредитных чипов.

— Она теперь повсюду, — сказал он уже тише, почти шепотом, глядя в мутное окно, по которому снова забарабанили тяжелые, крупные капли городского дождя. — В шуме статического электричества, когда отчаянно ищешь старую радиостанцию. В дрожащем отблеске неона на мокром асфальте. Она стала… призраком, блуждающим под дождём. А я? Я просто старый хранитель ее истории. Живу, чтобы кто-то в этом прогнившем городе помнил, что однажды машина научилась любить так сильно, как не умеют многие люди.

Он повернулся и, не оглядываясь, тяжело шагнул из душного, прокуренного бара в сырую, неоновую, плачущую ночь. Дверь за ним со скрипом закрылась, оставив молодого незнакомца и бармена наедине с этой невероятной историей, ее неразрешимыми вопросами и щемящим, светлым чувством прекрасной, невозможной любви, которая продолжала жить в каждой капле этого вечного городского дождя…

05:00

Истории выпиты до дна.

Зал опустел. Мужчина, скрывавшийся от прожорливого шара под металлическим тазом, давно растворился в темноте у выхода. Исчез и тот, кто заглянул в «Чёрную дыру» и отведал инопланетного кофе.

Я протираю стойку там, где сидел спасшийся от сводящего с ума шёпота, и там, где слепой ветеран рассказывал о людях без запаха. Тетрадь мёртвого старика, поймавшего проклятую частоту на кладбище, всё так же лежит на краю стола. Червов, нашедший свой финал среди бесконечных гаражных лабиринтов и теней, оставил после себя лишь пустой гранёный стакан. Даже молодой парень, слушавший рассказ о кибернетической душе Элиары, ушёл в свою реальность.

За дальним столиком больше не спорят маг-писатель, изгнанный в наш мир за тишину кошачьих шагов, и женщина в сером, чьи стихи приносят либо облегчение, либо смерть.

Они все ушли. Но оставили здесь самое тяжелое, что у них было — свою память.

В этом и есть смысл моего заведения. Люди приходят сюда, когда привычный мир даёт трещину. Они выкладывают на эту исцарапанную деревянную стойку свои самые жуткие кошмары, самые горькие ошибки и самые тёмные чудеса, чтобы не нести этот груз в одиночку.

А я собираю их.

Но бармен — это всего лишь посредник. Настоящий слушатель всё это время сидел по другую сторону страницы.

Теперь эти истории принадлежат тебе. Ты дослушал чужие исповеди до конца, пропустил через себя чужой страх и чужую надежду. Пора возвращаться. Снаружи светает, а тебе еще нужно жить свою жизнь в мире, который, хочется верить, пока не собирается исчезать.

Я споласкиваю последний стакан, гашу лампу над стойкой и переворачиваю табличку на двери.

Бар закрыт.

Но если однажды твоя реальность начнёт рассыпаться на части, или ты увидишь то, чего не должен был видеть — ты знаешь, где меня найти.