Читать книгу: «Змеевик. Кровь предательницы»

Name: Змеевик. Кровь предательницы
Author: SELENA BAIL

Шрифт:

Пролог. Утраченный свиток

Фрагмент из Утраченного свитка Златогорки

«Я пишу это в подземелье, куда не проникает дневной свет.

Стены здесь холодные и влажные. Где-то надо мной мерно капает вода, словно отсчитывая удары сердца. В тишине я невольно прислушиваюсь к каждой капле, хотя давно перестала считать, сколько времени провела здесь.

Мне не оставили ни еды, ни питья. Только перо, чернила, несколько листов бумаги и огарок свечи — всё это тайком принёс молодой стражник с бледно-голубой чешуёй. Он не назвал своего имени, а я не спросила. Он и без того рисковал, помогая мне. Пока ещё этот юный наг смотрит на меня без ненависти, но я боюсь, что скоро ему объяснят, кого он пожалел.

Я должна успеть оставить запись. Суд ещё впереди, а меня уже называют предательницей. Если я умру и от прошлого останутся только слова моих обвинителей, правда умрёт вместе со мной. Я не могу этого допустить, пока у меня есть перо и хоть немного света.

Мир не всегда был разделён.

Те, кто правит нами сейчас, хотят, чтобы вы верили в обратное. Они говорят: «Люди и наги всегда были врагами. Змеевик — это дань древней вражде. Традиция, удерживающая мир в равновесии». Они произносили это с такой уверенностью, словно слова могли разом перечеркнуть всё, что мы прожили.

Это ложь.

Я застала другое время. Люди и наги жили вместе: ходили друг к другу, торговали, делились знаниями, дружили, влюблялись и создавали семьи. Я помню человеческий хлеб на нагийских столах и нагийские светильники в домах людей. Помню детей обоих народов, которые бегали по одной дороге и не спрашивали, чья кровь течёт у другого в жилах. А Змеевик тогда был настоящим праздником: его ждали ради встречи, а не боялись.

Между мирами не было границы. Их соединяла Змеиная Тропа — мост, по которому каждый мог пройти в обе стороны. Теперь я слышу, как саму мысль о такой дороге называют опасной.

Моя мать была человеком, а отец — нагом. В их любви никто не видел преступления, и моё рождение не считали проклятием.

Но пришли те, кто решил, что чистота крови важнее мира. Они сказали: «Тот, кто смешивает кровь, — предатель. Тот, кто строит мосты, — разрушитель. Традиция — стена, защищающая нас от чужаков».

Я пыталась сохранить то, что мы построили, держала своими руками, своей верой, своей кровью, даже когда меня перестали слушать. Мне хочется написать, что я сделала всё возможное, но после случившегося эти слова даются тяжело. И теперь не знаю, сумеет ли кто-нибудь уберечь наш общий мир. И всё же Змеиная Тропа была. Её можно закрыть, о ней можно запретить говорить, но нельзя сделать так, чтобы по ней никогда не ходили люди и наги.

Я не успела. Наверное, это стало ясно ещё раньше, но окончательно я поняла всё здесь, когда стражники начали отводить глаза. Теперь каждый шорох за дверью заставляет меня убирать перо от бумаги и ждать, пока шаги стихнут.

На суде меня назовут предательницей. Но пусть тот, кто найдёт эти записи, знает: я не предавала ни людей, ни нагов. Я пыталась спасти их от тех, кто называет себя их защитниками, прикрывается заботой о них и отнимает право самим решать, как жить.

И всё же я верю: однажды придёт та, у кого хватит сил не отступить от этой правды.

Она придёт не с мечом — меч умеет лишь рассекать. Она же увидит, что разорванное ещё можно соединить, и отыщет нить там, где другие давно видят только пропасть.

Она восстановит мост.

И тогда Змеевик перестанет быть днём страха и станет днём, когда два мира снова встретятся.

Я верю в это, даже когда гаснет свет.

Златогорка.

Последняя запись».

Глава 1. Змеевик

Из дневника тёти Груни:

" В День Тишины не запирали двери от людей. Их запирали от памяти. Потому что память не спрашивает разрешения войти..."

Двенадцатое июня в Змеином Угоре называли Днём Тишины. А наступавшую следом ночь — Змеевиком.

Солнце в то утро поднялось над крышами бледное, словно и само пыталось спрятаться. Казалось, оно никак не могло выбраться выше труб, а его свет был жёлтым и мутным, как вода в застойной луже.

С первыми лучами деревня начинала пустеть.

Мужики, кряхтя, затаскивали в дома вёдра с водой и припасы, захлопывали ставни, по нескольку раз проверяли засовы. Кто-то в глубине двора лязгнул цепью и затих. Дети, обычно снующие по улице с утра до вечера, сегодня не высовывались из-за заборов. Даже собаки, казалось, чуяли что-то: жались к крыльцам, поджимали хвосты и скулили без причины. Я знала, что происходит, — всякий год было одно и то же, — но от пустеющей улицы всё равно делалось не по себе.

В этот день у нас соблюдали обряды, словно вся деревня держалась на тонкой нити древней веры. Мужики рассыпали перед порогами соль крест-накрест, загребая её ладонью — «чтобы не прошли», — закрывали колодцы тяжёлыми крышками, тащили скотину в хлев и втыкали у ворот дополнительные колья. Бабы развешивали над окнами свежие пучки чертополоха и полыни, зажигали обережные свечи и, пока по ним тонкими слезами стекал воск, шептали молитвы. Детям с самого утра строго-настрого наказывали не выглядывать в окна, что бы ни услышали или ни увидели, — «чтобы не подвести себя и род». Спать их собирались уложить засветло.

К полудню каждый дом оказывался стянут оберегами, словно правильный порядок действий мог удержать ночь за порогом. Никто не смеялся. Дети не гомонили во дворах. Всё вокруг медленно погружалось в сон, хотя до ночи оставалось ещё немало часов.

Когда я была маленькой, бабка рассказывала мне одну и ту же легенду. Раз в сто лет, в ночь с двенадцатого на тринадцатое июня, Полоз спускается с гор по руслам рек и крадёт самую красивую девицу в округе. Он зовёт её по имени, манит голосом, а за окном является в знакомом обличье. Тот, кто отзовётся или встретится с ним взглядом, станет его добычей.

Потому у нас существовали свои правила: в ночь Змеевика нельзя смотреть на улицу, нельзя отзываться на зов, нельзя оставлять двери незапертыми. Кто нарушит запрет, тот уйдёт с Полозом.

Тётя Груня повторяла правила так, словно от их соблюдения зависела не только моя честь, но и сама жизнь. Я смеялась, уверенная, что легенды придуманы для старых баб и непослушных детей. Впрочем, даже мой смех звучал приглушённо. В Змеином Угоре старые страхи въедались в память, как печная копоть в стены. Вся деревня готовилась к ночи Змеевика.

И только я сидела в мастерской и точила нож.

~~~

Мастерская примыкала к дому, и хозяйство мы с тётей Груней давно разделили. Я работала с кожей — шила сапоги, делала ремни, упряжь и всё прочее, что заказывали односельчане, — а она теперь больше держала на себе дом: топила печь, готовила, следила за хозяйством. Когда-то мастерская была её. Груня сама работала с кожей, у неё же я и училась ремеслу, пока с годами она понемногу не передала работу мне.

Запах кожи — терпкий, густой, с горечью дубильной коры — стоял здесь постоянно. К нему примешивались дым от печи и влажный запах дубильного раствора; всё это давно въелось в стены, инструмент и мои руки. Я любила этот запах. Резкий, въедливый — зато всегда один и тот же.

Табличку «Закрыто по случаю Змеевика» я повесила ровно в полдень, хотя с тем же успехом могла написать «Закрыто по случаю всеобщего помешательства». Впрочем, одной табличкой подготовка мастерской не ограничилась. Окна обрамляли наличники со старым резным узором, по сторонам от двери висели вышитые рушники и пучки сухой полыни, а над притолокой темнела подкова. На всех этих оберегах настояла тётя Груня, не обращая внимания на мои жалобы. Я считала их бесполезными, но снимать не решалась. Не потому, что верила, — просто привычка считаться с чужими страхами укоренилась слишком глубоко.

На верстаке всё лежало по своим местам: ножи — стопкой, иглы — в войлочной прокладке, вощёные нити — мотками на гвоздях. Деревянный шорный зажим, отполированный ладонями до тёплого блеска, ждал работы. Даже подставка для свечи была придвинута ровно настолько, чтобы свет не бил в глаза, но и не скрывал кромку. Я любила порядок, он был понятен. В отличие от людей, кожа никогда не врала.

Но сегодня сквозь привычную горечь коры пробивался другой запах — речная тина. Я нахмурилась и принюхалась, пытаясь понять, откуда его занесло. Река была в двух верстах; ветер с неё доносил разные запахи до деревни. Нечего было и удивляться. Я отмахнулась от неприятного ощущения и вернула внимание к работе.

Передо мной лежал почти законченный ремень для дорожного сундука — длинная полоса хорошей чёрной кожи, которую я нарочно выкроила с запасом. Ровно на три обхвата, с надёжной латунной пряжкой. Такой не подведёт в дороге и удержит поклажу даже на разбитой колее.

Под руками всё двигалось в привычном ритме: нож правил край ремня, кисть промазывала кромку клеем, деревянные губки шорного зажима удерживали кожу, игла утягивала вощёную нить. В этих повторяющихся движениях было что-то успокаивающее. Мир за стенами мог сходить с ума, верить в страшные сказки и захлопывать ставни, а здесь, под моими пальцами, была работа. Порядок. Материя, которую я понимала и могла подчинить.

Я провела пальцем по уже обработанному участку ремня. Гладкий, плотный, без единого заусенца. Шов ровный, шаг частый, кромка натёрта воском и отполирована, чтоб не мохрилась. Пряжка подогнана, отверстия пробиты. Оставалось довести остальную часть до такого же состояния, и можно было не сомневаться: этот ремень прослужит Михаилу не один десяток лет.

Письмо от брата пришло позавчера — его привёз обозный мужик из города. Михаил писал мелко и торопливо, уместив всё на обрывке бумаги:

«Яра, меня допустили к последнему экзамену. Сдаю двенадцатого. Господин Верещагин говорит, что из меня выйдет хороший лекарь, но я пока боюсь в это поверить. Я вспомнил отца — он бы гордился. Ты обещала прислать ремень для дорожного сундука. Не подведи.

Твой брат, Михаил».

Я перечитала письмо раз пять, прежде чем убрать его в карман фартука. Особенно долго смотрела на слова об отце.

Сегодня мой брат сдавал последний экзамен. К вечеру он мог стать лекарем.

Я представила Михаила в чистом белом фартуке, с серьёзным лицом и копной каштановых вьющихся волос, вечно сбитых набок. Лицом он был похож на отца: прямой нос, чуть тяжеловатая челюсть, тёмные брови, которые хмурились даже тогда, когда он улыбался. Он и впрямь был бы похож на икону целителя, если бы не вечно обкусанные до мяса ногти на пальцах, которыми ему предстояло перевязывать чужие раны. Я невольно улыбнулась. Пальцы у него были тонкие, но сильные — я помнила их ещё по детству, когда он учился держать иглу. Перед важным делом Михаил всегда нервничал, но руки у него не дрожали. Никогда.

Он всегда был умнее меня. Когда отец умер от змеиного укуса — нелепо и слишком рано, — мне было двенадцать, а Михаилу — шесть.

Я помнила тот день, когда отец не вернулся из леса. Помнила, как нашла его на опушке, уже посиневшего, с двумя маленькими ранками на лодыжке — тонкими, как от иглы. После его смерти мать словно начала угасать. Через год её тоже не стало. Тётя Груня взяла нас под своё крыло. С тех пор она была нам не просто соседкой или материной подругой — семьёй.

Годы шли. Я всё увереннее становилась за верстак вместо Груни, понемногу брала мастерскую на себя. Тётя не раз говорила: «Ты как мать. Всё на себе тянешь». Я молчала. Не потому, что была не согласна с ней, — просто не знала, как объяснить, что делала это не из доблести. Просто кто-то должен был. И кожа оказалась той опорой, на которой держался наш с Михаилом дом.

Брат учился. Сначала в деревне, у старого фельдшера, потом уехал в город. Я помогала как могла: отправляла деньги, передавала вещи, чинила одежду, когда он приезжал на побывку. Иногда казалось, что все эти годы мы только и делали, что каждый по-своему старались устроить нашу жизнь. Я — за верстаком, он — над книгами. И вот теперь до его мечты оставался один последний экзамен.

Если сегодня всё прошло как надо, к этому часу Михаил уже мог стать настоящим лекарем. Будет лечить людей в городе, носить чистый фартук и выписывать рецепты. А я когда-нибудь стану сидеть у него на кухне и пить чай. Он будет рассказывать мне о своих пациентах и о сложных операциях, а я — о том, какую кожу привезли на последнюю ярмарку. От этой нехитрой картины становилось так хорошо, что даже думать не хотелось о столетних Полозах и прочей деревенской напасти.

Я улыбнулась своим мыслям и снова склонилась над ремнём, прикидывая шов. Закончив очередной участок, отрезала лишнюю нить, оставив хвостик, который подпалю потом, чтобы не распускался. Взяла огарок свечи, провела воском по обработанной кромке — ровно, без огрех. Отполировала костяным скребком, пока край не залоснился, и ещё немного повертела ремень в руках, любуясь, как свет играет на гладкой коже.

«Осталось ещё чуть-чуть», — подумала я и, выпрямляясь над верстаком, почувствовала, как затекла спина. За привычной работой время прошло незаметно.

Около трёх часов дня я краем глаза заметила движение у порога подпола. Из щели выглядывали несколько серых крысиных морд. Обычно стоило мне шевельнуться, как эти твари с писком разбегались по своим норам, но сейчас они даже не шарахнулись, заметив меня. Не искали еды, не принюхивались к полу — просто смотрели через открытую дверь мастерской на улицу, словно чего-то ждали.

Я хлопнула ладонью по столу и топнула ногой. Крысы отступили на несколько шагов, но вместо того, чтобы скрыться в щели, снова замерли. Всё так же глядели наружу, будто до меня им вовсе не было дела.

Под рёбрами неприятно стянуло. Я ещё раз топнула, на этот раз сильнее, но добилась лишь того, что одна из крыс попятилась ближе к подполу. Остальные даже не шелохнулись.

Ну и ладно. Должно быть, почуяли перемену погоды. Животина всякое прежде людей замечает.

Я вернулась к ремню, стараясь выбросить из головы этих проклятых крыс, но прежней лёгкости в руках уже не было. Игла шла чуть жёстче, нить затягивалась не так ровно. Заметив, что несколько стежков выбились из общего шага, я раздражённо распорола их и перешила. Нечего было портить хорошую работу из-за какой-то звериной причуды.

Около пяти, когда тени вытянулись, я вышла во двор ополоснуть руки и увидела ещё кое-что странное. У забора грелись ужи — их было пять или шесть, хотя воздух уже остыл, а солнце почти не грело. Они лежали спокойно, подставив спины бледному свету, и не шелохнулись даже тогда, когда я подошла ближе.

Я остановилась, разглядывая их. Обычно ужи не заставляли меня особенно беспокоиться: водились у нас повсюду, да и вреда от них никакого. Но видеть сразу столько змей, лежащих бок о бок и не пытающихся уползти от человека, было непривычно. После крыс в мастерской это нравилось мне ещё меньше.

Я вернулась с неприятным холодком под рёбрами и никому ничего не сказала. Да и как это объяснить? Ужи не испугались человека — только и всего. Если рассказать Груне, она непременно найдёт в этом ещё один дурной знак, а деревня и без того с утра сходила с ума.

К закату замолкли даже сверчки.

Тишина стала плотной, давящей, будто сам воздух в деревне загустел и лёг на плечи невидимой тяжестью. Я прислушалась: слышно было только собственное дыхание и далёкий плеск реки. Ни лая собак, ни людских голосов, ни привычного вечернего скрипа калиток. Даже ветер, весь день доносивший с реки запах тины, словно куда-то подевался.

И впервые за весь день мне стало по-настоящему страшно.

Я невольно посмотрела на дверь мастерской, за которой темнел опустевший двор, и тут же разозлилась на себя. Не хватало ещё начать шарахаться от каждой тени, как деревенские бабы. Но сколько ни убеждала себя, что ничего необычного не происходит, воспоминание о серых мордах у подпола и неподвижных ужах у забора никак не желало уходить.

Тишину нарушил негромкий стук в перегородку. Тётя Груня постучала костяшками пальцев по дереву – — её обычный знак: я жива, теперь откликнись и ты.

— Ярослава, — донеслось из-за стены. — Ты бы закрылась, дочка.

— Закрыта я, закрыта, — отозвалась я, откладывая нож. В конце концов, табличка на двери висела ещё с полудня, а про засов я благоразумно умолчала.

— Слышала? У Ковалёвых вчера корова отелилась недоноском. К дурному знаку.

— К дождю, — поправила я.

— К Полозу, — убеждённо сказала тётя Груня и затихла.

Я закатила глаза. Куда уж без него.

Полоз. Та самая опостылевшая сказочка, которую бабки рассказывали столько раз, что я могла продолжить её с любого места. Я в Полоза не верила. Мне было двадцать шесть, я держала кожевенную мастерскую, пережила два пожара и нашествие крыс в амбаре. Полоз с его столетними замашками серийного жениха был где-то в конце списка моих проблем.

И всё-таки после дневных странностей даже привычная насмешка не принесла прежнего облегчения. Я машинально посмотрела на ремень, ещё лежавший передо мной. Оставалось совсем немного работы, а я почему-то никак не могла заставить себя снова взяться за иглу.

Тётя Груня пришла в мастерскую через несколько минут — в старом фартуке, с мешочком сушёной полыни на поясе и сдержанной тревогой во взгляде. Ей было шестьдесят, хотя жизнь прибавляла на вид ещё несколько лет: глубокие морщины прорезали лоб, собрались у глаз, волосы под платком давно поседели. И всё же даже когда Груня хмурилась, лицо у неё оставалось каким-то удивительно добрым, будто суровость на нём просто не умела задерживаться надолго.

Она дружила с моей матерью ещё до нашего рождения, а после её смерти вырастила нас с Мишкой. Меня учила работать, Михаила — не путаться у меня под ногами, а обоих — жить дальше, даже когда этого совсем не хотелось. Поэтому отмахнуться от её слов было сложнее, чем от всех деревенских легенд.

— Яра, дочка, не пренебрегай обычаем, — тихо сказала она, присаживаясь на табурет и кладя ладони на стол. — Полоз всегда приходит. Моя бабка рассказывала, как при ней в прошлый Змеевик девицу утащили — Мариинку Кузнецову. На камнях у реки нашли только ленту из её косы. А бабкина бабка помнила другой Змеевик — тот, после которого три дома осиротели. Столетний срок нынче выходит.

Пока Груня говорила, я продолжала водить пальцами вдоль кромки, проверяя, не осталось ли шероховатостей. Мои руки делали одно, а мысли всё возвращались к её словам. Особенно к трём осиротевшим домам. Я и сама слишком хорошо знала, что значит остаться без родителей, и потому эти слова задели сильнее, чем хотелось признавать.

Сто лет. Если верить легенде, срок действительно подходил. Но я не верила. Во всяком случае, не собиралась верить только потому, что крысы вздумали вести себя странно, а ужи не пожелали уползти с моего двора.

— Это старая сказка для детей, — отмахнулась я, прижимая ладонь к гладкой коже ремня. — У меня заказ, Груня. Брат прислал письмо — написал, что сегодня сдаёт последний экзамен и скоро, если всё получится, станет лекарем. А в конце попросил сделать ремень для сундука. Я обещала. Не могу же я сидеть без дела из-за…

— Ты у меня одна осталась, Ярослава. Мишка в городе, профессию осваивает, а ты здесь одна. Молодая девка, ни отца, ни брата под боком. И не начинай мне про то, что сама за себя постоишь, знаю я тебя. — Тётя Груня махнула рукой, не давая мне возразить. — Только мне от этого не легче. Мать твоя наказала мне вас обоих беречь. Хорошо хоть я обереги повесила — от тебя ведь не дождёшься. Но ты хотя бы сегодня из дома не выходи. Ради меня.

На последнем слове привычная ворчливая строгость куда-то ушла из её голоса. Я подняла глаза от ремня и посмотрела на руки Груни — узловатые, натруженные, с тёмными трещинами на ладонях. Я знала каждую выступившую вену, каждый старый шрам на этих пальцах. Сколько раз они латали нашу одежду, лечили разбитые коленки, учили меня держать нож и иглу. В голосе Груни звучала уже не привычная досада на моё упрямство, а материнская тревога, которую я не могла просто проигнорировать.

Я могла сколько угодно смеяться над Полозом, но над её страхом смеяться не хотелось. Ради тётки я улыбнулась и кивнула, давая понять, что услышала. Возражать не стала. Только про себя уже решила: ещё часок поработаю, потом схожу за водой. Колонка ведь у самой калитки, а не на другом конце деревни. И нечего было делать из обычного ведра воды целое испытание.

Тётя Груня ушла, а я задвинула засов на наружной двери и вернулась к ремню, чтобы закончить оставшийся участок. Работа заняла дольше, чем я рассчитывала, но результатом я осталась довольна. Хороший ремень получился. Надёжный. Таким можно привязать сундук к повозке, а можно носить самому — и не стыдно показаться в городе.

Я ещё раз осмотрела готовый ремень и, решив, что Михаил будет доволен, свернула его в кольцо и убрала в ящик стола, где уже лежали готовые заказы. Завтра упакую и отправлю с попутным обозом.

Когда я наконец собрала инструменты, пламя свечи уже дёргалось на коротком фитиле. За окном давно стемнело. Пора было затворять ставни, как велела тётя Груня. Я уже потянулась к двери, когда вспомнила, что ведро пустое.

Вот ведь напасть.

Утром без воды нельзя было ни умыться, ни поставить чайник, а поход к колонке я весь вечер откладывала: сначала закончу шов, потом кромку, потом уберу инструменты. Всё казалось — ещё успею. В итоге дотянула до темноты.

Я выругалась сквозь зубы, взяла ведро и уже у двери зачем-то вернулась к верстаку за шорным ножом.

На всякий случай, сказала я себе.

В Полоза я не верила. Но после крыс, ужей и этой мёртвой тишины выходить наружу с пустыми руками почему-то не хотелось. Нож привычно лёг в карман фартука. Его тяжесть немного успокаивала — знакомый инструмент, которым я пользовалась каждый день, казался куда надёжнее пучков полыни над дверью.

Отодвинув засов, я вышла во двор.

Колонка стояла у самой калитки, со стороны улицы, всего в нескольких шагах от крыльца. Мастерская примыкала прямо к дому, а за забором рос старый вяз. По пути к калитке я то и дело оглядывалась на полоску тёплого света, падавшую от свечи из приоткрытой двери мастерской. До неё было рукой подать. Набрать воды — и назад, к знакомому запаху кожи и нагретого воска.

Ночь была тёплой и влажной, словно дыхание зверя. Над крышами ярко горели звёзды, высоко висела луна — жёлтая, как потускневшая латунь. В воздухе пахло озоном и речной тиной. Запах, тревоживший меня днём, теперь ощущался отчётливее, но я упрямо не желала придавать этому значения.

Ни ветра. Ни звука. Даже собаки молчали.

Я приоткрыла калитку, поставила ведро под носик колонки и несколько раз качнула тугой рычаг. Металл протяжно скрипнул — в этой тишине так громко, что я поморщилась, — и вода тяжело ударила о дно. Звук был самый обычный, знакомый с детства. Я следила, как поднимается вода, и торопилась закончить. Когда ведро наполнилось почти до краёв, отпустила рычаг и выпрямилась.

И тогда я услышала это.

Голос.

Он доносился со стороны реки — низкий, обволакивающий, с таким шипением, от которого волосы на затылке встали дыбом. Слова ещё не прозвучали, но я уже не могла спутать этот звук со скрипом железа или шелестом травы.

— Я-ро-сссла-ва…

Я застыла. Сердце ухнуло куда-то вниз, а пальцы так и не коснулись ручки ведра. В голове разом всплыли Грунины наставления: не выглядывай, не отзывайся, не смотри на того, кто зовёт. Ещё утром я могла над ними смеяться. Теперь почему-то не хотелось даже повернуть голову.

Показалось, сказала я себе. Просто ветер с реки.

— Яроссслава…

Нет. Ветер не тянет «с» так долго, будто наслаждается каждым звуком моего имени, словно смакует его на языке. Чёрт, да ветер вообще не разговаривает.

Пальцы сами сомкнулись на ручке ведра. Вода тяжело потянула руку вниз; от этой привычной тяжести стало немного легче. Я подняла ведро и медленно обернулась, хотя прекрасно помнила, что именно запрещала делать Груня.

Он стоял в тени старого вяза, и я не сразу поняла, что вижу. Высокий, широкоплечий, с чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. Незнакомец медленно склонил голову набок. В темноте блеснули янтарные глаза с вертикальными зрачками. Он смотрел на меня изучающе, и на миг мне почудилось в его взгляде… узнавание? Но откуда ему было меня знать?

Я опустила взгляд — и только тогда заметила, что ног у незнакомца не было. Вместо них — хвост. Длинный, покрытый крупной серебристой чешуёй, он уходил в траву широкими кольцами, приминал её под собой и мерцал в лунном свете, как жидкое серебро. Кончик медленно скользил из стороны в сторону, будто выбирал момент для броска. Я машинально попыталась разглядеть, где кончаются кольца и начинается трава, словно это могло объяснить увиденное.

Полоз.

Нет. Быть не может. Тот самый Полоз из сказок тёти Груни? Тот, что раз в сто лет приходит за девой? Я ведь не верила ни единому слову. Но что тогда стояло передо мной — с янтарными глазами и серебряным хвостом? Если это действительно он… Значит, Груня всё это время говорила правду? Какого чёрта?

Ведро выскользнуло из моих пальцев. Оно глухо ударилось о землю возле колонки, и холодная вода хлынула под ноги, мгновенно промочив обувь. Я хотела закричать, но крик застрял в горле, будто залитом смолой. Всё, что ещё минуту назад казалось знакомым, — калитка, вяз, дорожка к дому — вдруг стало частью какой-то чужой, невозможной ночи.

Я отступила на шаг. Потом ещё на один, не сводя с незнакомца глаз. За спиной была калитка. Стоило только развернуться и добежать до мастерской.

— Красивая, — произнёс Полоз. Его низкий голос звучал мягко, почти ласково, но от этой ласки по спине пробежал холод. — Мне о тебе много рассказывали, Ярослава.

— Я не… — Я попятилась, нащупывая рукой калитку. Дерево под пальцами было настоящим, шероховатым; я вцепилась в него крепче. — Ты не существуешь. Ты легенда.

— Легенды существуют ровно до тех пор, пока в них не поверят. — Он слегка склонил голову, и хвост скользнул вперёд, пересёк дорожку и загородил проход к дому. — А потом начинают требовать то, что им обещали.

Замечательно, подумала я. Теперь, оказывается, ещё и легенды ходят за долгами. Только долга своего я не помнила и платить никому не собиралась.

Я метнулась к калитке, рассчитывая перескочить серебряный хвост, но едва занесла ногу над ним, как его кончик обвил мою лодыжку. Я дёрнулась, потеряла равновесие и вцепилась в столб. Ведро осталось на земле у колонки, а свободной рукой я изо всех сил держалась за дерево.

— Помогите! Тётя Груня! Люди!

За ближайшими ставнями кто-то вскрикнул. Тут же лязгнул засов — один, потом второй. В соседнем доме погасла узкая полоска света. Я услышала это совершенно ясно: там были люди. Они меня услышали и теперь запирались.

Ответа не последовало. За ставнями не заговорили, никто не выбежал во двор. Только тяжесть хвоста на лодыжке становилась всё ощутимее.

Полоз прислушался. В уголке его рта мелькнула короткая, почти горькая усмешка, будто всё происходило именно так, как он и ожидал.

— Кричи, — разрешил он. — Они слышат. Но никто не откроет. Змеевик — ночь закрытых дверей.

Он скользнул ближе, не ослабляя хватки на моей лодыжке. Теперь я видела его лицо: резкие скулы, тонкие губы, шрам над правой бровью. Красивое. И оттого ещё более пугающее. Он говорил о моём исчезновении так спокойно, словно обсуждал давно решённое дело, в котором меня даже не сочли нужным спросить.

Хвост резко дёрнулся, рванув мою ногу назад. Пальцы сорвались со столба, и я рухнула на колени. Холодная глина вдавилась в кожу, трава прилипла к коленям и подолу, оставляя на одежде тёмные пятна. Я стиснула зубы и попыталась высвободить лодыжку, но хватка только усилилась. До калитки теперь было не дотянуться.

В панике я выхватила нож из кармана фартука и полоснула по чешуе. Лезвие со скрежетом скользнуло по хвосту, не оставив даже царапины. Я ощутила удар в кисти: будто не кожу резала, а пыталась снять стружку с камня. Нож был острым — я сама его точила. Оттого ещё страшнее было видеть, что он ничего не сделал.

Полоз рассмеялся — низко и глухо.

— Оссстрая, — сказал он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. Почти одобрение.

Я замахнулась снова, но Полоз оказался рядом прежде, чем я успела ударить. Он перехватил моё запястье. Пальцы сомкнулись, как стальные кольца; от резкой боли кисть разжалась, и нож вылетел из руки. Он глухо упал на мокрую землю и отскочил в траву у корней вяза — недосягаемый и бесполезный.

— Ты моя, дева. По обычаю. По крови. По праву, — сказал он, приближаясь всем телом.

Моя? От этого слова меня затрясло сильнее, чем от вида хвоста. Какое ещё право? Я его впервые видела и уж точно ничего ему не обещала.

Хвост стиснул мою лодыжку и потянул по земле к Полозу, ближе к вязу. Я вцепилась пальцами в мокрую траву, но лишь содрала ладони о жёсткие стебли. Земля скользила подо мной, платье цеплялось за траву, и каждый рывок отнимал ещё немного расстояния между мной и человеком, которого я до этой ночи считала выдумкой.

Он подтянул меня ближе и склонился надо мной. Я попыталась отвернуть лицо — вспомнила запрет Груни смотреть Полозу в глаза, — но взгляд сам метнулся вверх, туда, где в темноте светились два янтарных зрачка. Я встретилась с ним взглядом.

Янтарь в глазах Полоза вспыхнул. Тело разом отяжелело и перестало слушаться, будто налилось свинцом. Я попыталась отвести голову, шевельнуть рукой, оттолкнуть его, но ни одно движение не вышло. Страх никуда не исчез: я всё ещё видела его перед собой, понимала, что происходит, и не могла заставить собственное тело сделать хоть что-нибудь.

Мир поплыл. В нос ударил запах мокрой земли, озона и чего-то древнего, как само время. Больше всего хотелось снова закричать — пусть хоть Груня услышит мой голос, пусть знает, что я не ушла сама. Но губы не слушались.

— Ссспи, — прошептал Полоз.

Сознание ускользало, таяло, как воск свечи. Последним в расплывающемся мире остался янтарный взгляд Полоза — пристальный, полный жадного любопытства. А на самом краю сознания промелькнула нелепая мысль: нож так и остался лежать в траве у вяза. Очень кстати — единственное оружие в двух шагах от меня, а я уже не могла пошевелиться.

Глава 2. Цепь

Из летописей Змеиного Угора:

«Говорят, в ночь Змеевика сам воздух становится чужим. Он пахнет не сеном и росой, а сырой землёй и речным камнем. И тот, кто вдохнёт этот воздух, уже не будет принадлежать себе. Наши бабки говорили: если проснёшься посреди ночи и почувствуешь этот запах — не открывай глаза. Притворись мёртвой. Может, Полоз пройдёт мимо. Может, не заметит.»

Очнулась я от того, что задыхалась.

Не от удушья — от тяжести самого воздуха. Вокруг было темно, сыро и жарко. Казалось, само пространство давило мне на грудь, налипло на лёгкие, как мокрая шерсть. Воздух был плотный, влажный, он оседал на коже липкой плёнкой, оставляя на лице и шее ощущение того, что я искупалась в чужом поту. Я попыталась вдохнуть глубже и вместе с воздухом втянула запах сырой земли, горьковатых незнакомых трав и чего-то приторно-сладкого, похожего на мёд, который слишком долго держали над огнём. От этой смеси слегка повело голову, и я на несколько мгновений закрыла глаза, стараясь понять хотя бы самое простое: где я и почему мне так жарко.

Под спиной было мягко, но не настолько, чтобы принять это за постель. Скорее толстый слой шкур или мха, продавленный моим телом и успевший нагреться от него. Где-то вдалеке размеренно капала вода. Звук возвращался глухим эхом, и по нему я поняла, что пространство вокруг гораздо больше, чем казалось в темноте.

Память вернулась внезапно.

Янтарные глаза.

Голос, от которого до сих пор хотелось передернуть плечами.

«Ссспи»

Меня пробрал озноб, совершенно неуместный в этой духоте.

Я ведь не потеряла сознание. Не упала, не отключилась от боли и страха. Он просто посмотрел на меня, произнёс одно слово, и моё собственное тело перестало мне принадлежать.

Эта мысль оказалась хуже самого похищения.

Я пошевелила пальцами, потом осторожно согнула одну ногу. Мышцы отзывались с небольшой задержкой, словно после долгого, слишком глубокого сна, но всё-таки слушались. Я повторила движение другой ногой и только после этого позволила себе медленно выдохнуть. Сейчас тело снова было моим. Хотя бы это.

Я моргнула несколько раз, стараясь привыкнуть к полумраку, и сипло сказала невидимому потолку:

— Ну, я жива. Уже достижение.

Голос прозвучал чужим и осевшим, но всё же моим.

— Руки-ноги при мне, голова тоже. Всё своё и пока слушается. Будем считать, начало неплохое.

Шутка была так себе, но мне сразу стало немного легче. Юмор помогал не сойти с ума и всегда работал примерно так: ничего не исправлял, зато давал несколько лишних мгновений, прежде чем страх успевал добраться до горла. Когда сгорела первая мастерская, я сказала тёте Груне: «Зато теперь там стерильно, как в операционной». Она не засмеялась. Я тоже. Зато перестала плакать и смогла думать о том, что делать дальше.

Сейчас думать тоже следовало о дальнейшем.

Я попыталась подняться, машинально опираясь руками, и только тогда поняла, что руки не двигаются так, как должны. Опустив взгляд, я увидела что запястья были стянуты. Не верёвкой, не грубой цепью и не ремнём, а тугими серебристыми лентами, которые переливались в полумраке холодным блеском, как чешуя молодой рыбы на утреннем солнце. Они обхватывали оба запястья, настолько плотно, что между ними и рукой невозможно было просунуть даже ноготь. Я машинально принялась искать соединение, застёжку или хотя бы шов. Ничего. Поверхность оставалась цельной, без единой пряжки или узла.

Я потянула руки в стороны и ленты мгновенно сжались. Боль резанула запястья, и я шипя замерла. Давление тут же уменьшилось, хотя путы никуда не исчезли. Я осторожно пошевелила кистями и попробовала ещё раз, теперь слабее. Результат был тем же, каждая моя попытка дёрнуться заставляла их сжиматься сильнее, впиваясь в кожу с мягкой, почти разумной настойчивостью.

— Умные какие, — пробормотала я все еще хриплым голосом. — Гады.

Может, они и не были живыми, но в тот момент разница казалась чисто теоретической.

Стоило обратить внимание на собственное тело, и оно сразу напомнило обо всём пережитом ночью.Саднили ободранные ладони и колени, ныла лодыжка, которую ещё у калитки сжимал хвост Полоза, а запястье отзывалось тупой болью от его хватки. Кожа помнила, как прошлой ночью, у дома, я рухнула на колени, вцепилась пальцами в мокрую траву и до последнего пыталась вырваться, пока он тащил меня к себе.

Я посмотрела на себя в тусклом голубоватом свете, и с трудом узнала одежду, в которой ещё недавно ходила по собственному двору. Фартук, ещё недавно чистый и бежевый, теперь покрывали бурые пятна глины и разводы от травы. Подол юбки отсырел от воды и земли, а теперь тяжёло лип к ногам, и от него пахло прелой листвой. Под ногтями забилась чёрная грязь, некоторые ногти были обломаны, ладони покрывали ссадины. Волосы почти выбились из косы, спутались и, кажется, к ним пристала хвоя или мелкий сор с того двора. Я была вся в этой земле — в той самой, что осталась там, дома, под вязом.

«Под вязом», — повторила я про себя, и сердце сжалось.

Там, под вязом, в траве, остался мой нож. Хороший нож, я его сама точила, сама подгоняла костяную рукоять, делала зарубки, чтобы ладонь не скользила во время работы.

Потерять его было жалко, но почти сразу я подумала не о нём. В мастерской, в секретном ящике стола, лежал неотправленный ремень для Михаила. Я сама придумала тайник и когда-то ужасно гордилась им. Теперь от одной мысли о нём внутри болезненно сжалось. Я представила, как брат ждёт обоз, как выглядывает на дорогу, как думает: «Яра обещала, значит, пришлёт».

Только теперь не пришлю. Ремень так и будет лежать в ящике, и никто его не откроет, пока тётя Груня не решит проверить, всё ли в доме заперто.

«Прости, Миш. Не успела»

Я закрыла глаза, но память тут же вернула другое воспоминание.

Мой крик. Затем свет за ставнями, лязг засова — один, потом второй. Кто-то в ближайшем доме точно слышал меня. Они слышали. Конечно слышали. И никто не вышел.

Тётя Груня тоже была там, совсем рядом. Я почти сразу попыталась представить, что она могла сделать против Полоза, и ответ оказался настолько очевидным, что стало только хуже.

Ничего.

Она ничего не могла сделать. Я понимала это и всё равно чувствовала обиду, которую тут же ненавидела в себе. На глаза навернулись злые, колючие слёзы. Я зажмурилась и несколько раз глубоко вдохнула, пока они отступили.

Нет. Не сейчас.

Полоз забрал меня из дома, связал и притащил неизвестно куда. Но плакать или нет я всё ещё могла решать сама. И сейчас мне больше подходила злость. Она хотя бы позволяла думать.

Я подняла голову и принялась осматриваться уже внимательнее. Помещение было вырублено прямо в скале. Стены были высечены из чёрного обсидиана и уходили вверх, теряясь в полумраке, а через камень тянулись тонкие голубые прожилки светящихся кристаллов. Они вросли в камень, как жилы в тело, и отдавали ровный, холодный свет. Его хватало, чтобы разглядеть убранство: низкое ложе, накрытое тёмной тканью с изумрудным отливом, небольшой резной столик из темного дерева, на котором стоял кувшин с водой и чаша. На полу лежали шкуры неведомых зверей, серые с синеватым подшёрстком.

Я невольно оглядела всё ещё раз.

«Для пленницы слишком роскошно, для гостьи слишком темно, — подумала я».

— Добро пожаловать в преисподнюю, — пробормотала я.

— Почти угадала.

Голос раздался сзади.

Я дёрнулась так резко, что серебряные ленты на запястьях сразу впились в кожу, но боль почти не заметила. Полоз стоял у стены, наполовину скрытый тенью, и я понятия не имела, сколько времени он находился там.

Наверняка достаточно, чтобы услышать мой разговор с самой собой.

Возможно, достаточно и для того, чтобы увидеть, как я едва не разревелась.

От этой мысли новая волна ярости вспыхнула с новой силой так, что от нее помутилось в глазах.

— Развяжи меня, — процедила я.

— Нет.

Ни паузы, ни сомнения.

— Отпусти меня! — крикнула я громче. Голос сорвался, охрип, но я не дала ему дрогнуть.

— Я требую человеческого обращения! Я — жительница Змеиного Угора! Я…

Слова закончились сами.

Что именно я собиралась ему предъявить? Права жительницы Угора? Правила приличия? Он ночью выкрал меня у ворот собственного дома, и никого особо не интересовало, насколько законно это выглядит. Самое страшное заключалось даже не в этом.

Никто не знал, где я.

Михаил даже не узнает о случившемся, пока тётя Груня не найдёт пустое ведро у колонки и не поймёт, что меня нет. А когда поймёт — что дальше? Груня, с её верой в старые рассказы, наверняка хотя бы знала, где, по легендам, начиналась Змеиная Тропа. Только по тем же легендам её давно не существовало: дорога между мирами была разрушена и закрыта для людей. Даже если Груня догадается, что Полоз увёл меня именно туда, как ей пройти следом?

Я опустила взгляд, потому что легче было снова заняться путами, чем продолжать эту мысль. Повернула запястья, нащупывая пальцами край серебряной ленты, и попыталась протащить кисть наружу.

Ленты сжались ещё сильнее, вжимаясь в кожу до белых пятен под серебром. Я зашипела от боли и сразу прекратила сопротивляться. Давление ослабло. Ленты не отпустили совсем, но позволили дышать запястьям.

— Чем больше ты сопротивляешься, тем туже они стягивают, — спокойно заметил Полоз.

Я вскинула голову, как раз в тот момент,когда Полоз шагнул в свет.

Вблизи он был ещё более… нечеловеческим. Полоз стоял в проёме, освещённый сзади тусклым свечением кристаллов, и наблюдал за мной. Я видела его силуэт, глаза, движение в темноте. Теперь голубоватое сияние легло на широкие плечи, смуглую кожу груди и рук, тёплого медового цвета. На длинный хвост, который медленно изгибался за его спиной, словно дышал сам по себе, словно у него было собственное сердце. Чешуя на нем переливаясь всеми оттенками серебра и синевы, как рябь на тёмной воде в лунную ночь. Мой взгляд сам задержался на движении хвоста, но я быстро подняла его выше. И почти сразу нашла глазами белый шрам над его правой бровью и уставилась туда.

Не в глаза.

Только не в глаза.

Проверять, сможет ли он ещё раз проделать со мной тот же трюк, я не собиралась.

— Ну что ж, дева, — произнёс Полоз. Его низкий, рокочущий голос расходился по комнате, как камнепад, становясь ещё глубже из-за эха. — Ты проснулась. Значит, можно начинать подготовку к ритуалу.

— Какому еще ритуалу?

Я выпрямилась настолько, насколько позволяли связанные руки.

— Что тебе от меня нужно? — спросила я. Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. Спасибо злости.

Он посмотрел на меня так, будто удивился самому вопросу.

— Ты — моя невеста, дева.

Несколько мгновений я просто смотрела на него.

А потом рассмеялась.

Смех вышел резким, почти истеричным, и от него даже заболело горло, но остановиться сразу не получилось.он рвался из горла. Смех в этой темнице, смех в лицо своему похитителю это было безумие. Но лучше безумие, чем страх.

— Невеста? — переспросила я, наконец сумев вдохнуть. — То есть ты меня похитил, притащил сюда, связал и называешь это сватовством? У тебя с головой всё в порядке, змей?

Он склонил голову набок — жест, который я уже начинала ненавидеть. В нём было что-то змеиное, изучающее, будто он не разговаривал со мной, а наблюдал, что я сделаю дальше.

Ну да. Змеиное. Справедливости ради, странно было бы ждать от змея чего-то другого.

— Я тебе никто, — сказала я. — Ни невеста, ни «дева». Я Ярослава, кожевенная мастерица из Змеиного Угора. У меня заказы, клиенты и брат, который ждёт ремень. У меня нет времени на твои ритуалы.

Полоз медленно шагнул вперёд, и свет полностью открыл его лицо.

Он улыбался. Не весело и даже не зло. Снисходительно, почти равнодушно. Так смотрят на муравья, который пытается укусить.

— У тебя нет ничего. Кроме меня.

От этих слов стало холоднее, чем от каменных стен. Я почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. И на одно мгновение эти слова оказались страшнее комнаты, пут, державших меня сейчас, и самого Полоза. Потому что часть меня уже успела понять, насколько близко они находились к правде: здесь у меня действительно не было ничего знакомого.

Но это ещё не означало, что он имел право так говорить.

— Отпусти меня, — сказала я, заставив голос звучать спокойно. — Я уйду и никому не стану рассказывать, что видела тебя. Обещаю. Слово Мастера.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

На мгновение в его лице что-то изменилось. Настолько быстро, что я не успела понять что именно, но голос остался ровным.

— Ты здесь потому, что Златогорка из твоего рода заключила договор с нашим Домом. Так записано в законе и архивах. Её кровь связала ваш род с Домом Владыки. Ты — последняя женщина этой кровной линии, по закону именно на тебе лежит долг, который она когда-то приняла. И ты станешь той, кто продлит силу Дома еще на сто лет.

Он говорил спокойно и буднично, словно объяснял условия давно заключённой сделки, в которой всё уже решено и осталось только исполнить обязательства.

Я же слышала только одно.

Моя кровь.

Сто лет.

Долг.

— Значит, кто-то когда-то о чем-то договорился, а платить должна я?

Я понятия не имела, о каком договоре он говорит. О чём он? Златогорка? Что за ерунда? Я знала о Златогорке. Конечно знала. Но только по семейным рассказам — по имени, да по старой грамоте в сундуке, которую я всё собиралась однажды внимательно прочесть и постоянно откладывала. В деревне о Златогорке у нас рассказывали тоже много странного.

Но договор со змеями?

Долг?

Ни тётя Груня, ни родители никогда не говорили мне ничего подобного. Это должен был быть бред. Я очень хотела, чтобы это был бред.

Я прикусила язык, чтобы не выдать замешательства.

— Я тебе не верю, — сказала я, хотя голос мой дрогнул.

— Обычай древнее твоего неверия, дева. Твой род знал об этом.

— А я, значит, должна просто смириться?

— Хочешь ты этого или нет, теперь твоё место здесь.

— Моё место? — переспрашиваю я. — Ты говоришь обо мне так, будто меня уже куда-то поставили и решили, кому я принадлежу.

Он хмурится.

— Я этого не говорил.

— Нет. Ты сказал хуже. Ты решил за меня. Я не вещь, — отрезала я, слова вышли тише, чем я ожидала, но каждое легло между нами как удар.

— Это ничего не меняет.

Он произнёс это без злости.

И именно поэтому мне стало по-настоящему не по себе.

Полоз не угрожал. Не пытался запугать меня намеренно. Он просто верил, что всё действительно устроено именно так: существует долг, существует мой род, существует ритуал, а значит, мой собственный взгляд на происходящее ничего не меняет.

Он сделал ещё один шаг ко мне.

Всего один, но уменьшившееся расстояние между нами внезапно стало ощущаться гораздо сильнее. От него исходил сухой тяжёлый жар, похожий на тепло разогретого камня. Воздух между нами сгустился, вместе с ним вернулся знакомый запах — озон, речной камень, влажная земля. Тот самый запах, который я почувствовала ещё дома, до того как всё пошло наперекосяк.

Я всё ещё старалась не смотреть ему прямо в глаза. И меня вдруг разозлило даже то, что мне вообще приходится об этом думать. Почему я должна выбирать, куда смотреть? Почему должна гадать, что именно он сделал со мной там, у вяза — взглядом, голосом или чем-то ещё? Почему вообще вынуждена стоять здесь связанная и слушать, как этот змей рассказывает мне, кем я являюсь и что должна сделать?

Я подняла взгляд. И плюнула ему в лицо.

Полоз замер.

Так резко, что даже его хвост перестал извиваться, застыл, будто его вдруг сковало льдом. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я успела подумать, что сейчас он меня точно прибьёт. Медленно, очень медленно, он провёл пальцем по щеке, стирая слюну. Янтарные глаза потемнели — из золотистых стали тёмными, почти чёрными, и в глубине их что-то вспыхнуло.

Только попробуй, гад.

Я приготовилась. К удару, к проклятию, к тому, что он бросится на меня. И к тому, что тело снова перестанет меня слушаться.

Не случилось ни того ни другого. Вместо этого Полоз вдруг улыбнулся. На этот раз не снисходительно. В его взгляде появилось что-то новое, неприятно напоминавшее интерес.

— С характером, — произнёс он.

— Разочарован?

— Напротив.

Он развернулся. Хвост с тихим шорохом скользил по каменному полу, перебирая чешуёй, когда Полоз направился к двери, больше похожей на цельную каменную плиту.

— Скуку развеешь, — добавил он, не оборачиваясь.

— Стоять! — крикнула я ему вслед. Голос сорвался, но я не дала ему дрогнуть. — Вернись, змей! Мы не договорили!

— Ты — нет. Я — да.

Каменная плита закрылась.

Я осталась одна в полумраке покоев, со связанными руками и бешено колотящимся сердцем. Несколько мгновений продолжала смотреть на то место, где он только что стоял. Пальцы слегка дрожали, и я сжала их, насколько позволяли путы.

От злости.

Разумеется, от злости.

~~~

Не знаю, сколько времени я просидела на полу, привалившись спиной к обсидиановой стене.

Обсидиан был холодным, сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала его ледяное прикосновение. Серебристые ленты на запястьях тускло мерцали в голубоватом свете кристаллов и время от времени напоминали о себе болью, стоило мне забыться и развести руки чуть шире дозволенного.

Невеста.

Договор.

Златогорка.

Сто лет.

Мысли ходили по кругу, путались, и чем дольше я пыталась расставить их по местам, тем меньше смысла во всём находила. Даже если Полоз говорил правду, с какой стати чужая договорённость должна была стать моей обязанностью? И что именно со мной собирались сделать на этом ритуале? Кровь моего рода должна была каким-то образом продлить силу их Дома. Прекрасно. Только он так и не сказал, сколько этой крови им понадобится — и что после их ритуала останется от меня.

Ответов не было.

Где-то за стеной размеренно падала вода. Кап. Кап. Кап. Постепенно этот звук начал раздражать почти так же сильно, как собственная беспомощность.

— Нет, — сказала я вслух.

Голос всё ещё был хриплым, но теперь звучал лучше.

— Я здесь не умру. Не для того я пережила два пожара, чтобы сгинуть в норе у змея.

Сказанное не превратило меня в бесстрашную героиню и не открыло дверь, зато вернуло одну простую мысль: сидеть и ждать было самым бесполезным из возможных занятий.

Я поднялась.

Колени дрожали. Пришлось подождать секунду, пока ноги вспомнят, как держать меня вертикально. Я сделала несколько шагов по комнате, теперь рассматривая её уже не как человек, который только что пришёл в себя после похищения, а привычнее — как мастер, оказавшийся перед незнакомой задачей.

Ложе. Столик. Кувшин. Чаша. Камень. Кристаллы. Шкуры.

В любой вещи важна не только её форма. Нужно понять, из чего она сделана, как соединена и где может оказаться слабое место. Правда, к серебряным лентам этот принцип пока явно не относился.

В горле пересохло. Я подошла к столику и посмотрела на кувшин. Пить прямо из него со связанными руками можно было только наклонившись и припав губами к краю, что слишком напоминало лошадь у корыта. Поэтому я выбрала чашу. Она оказалась грубой, тёмно-серой, с неровным краем. Я кое-как обхватила её скрюченными пальцами, налила воды и поднесла к губам. Вода была холодной, с лёгким привкусом камня, но сейчас казалась лучшим, что мне доводилось пить. Я сделала несколько глотков. Утолив жажду я собиралась поставить чашу обратно на столик, как вдруг услышала звук за дверью.

Я замерла.

Не шаги. Что-то длинное и тяжёлое медленно скользило по каменному полу. Шорох сопровождался едва различимым перестуком, который неприятно напомнил о чешуе Полоза. Затем послышалось тихое шипение, а потом смех — негромкий, переливчатый смех. Через мгновение заговорили несколько голосов. Слова я не понимала — язык был незнакомым, текучим и певучим, хотя в нём постоянно мелькали мягкие шипящие звуки.

Я задержала дыхание и прислушалась.

Никто не пытался войти. Они просто находились там, за дверью. Может, караулили, чтобы я не попыталась выбраться. А может, не пускали ко мне никого без разрешения Полоза. Или вовсе обсуждали человеческую пленницу, которую их Полоз зачем-то притащил сюда и объявил своей невестой.

Последняя мысль оказалась достаточной. Злость вернулась почти мгновенно.

Я стою здесь связанная, как кукла, даже воды нормально выпить не могу, а они там перешёптываются за дверью, разговаривают обо мне так, будто меня самой нет. Хотелось закричать, но крик был бы слабостью, признанием того, что я боюсь.

Мой взгляд опустился на чашу, и прежде чем я успела как следует подумать, я швырнула её в дверь. Раздался сухой треск. Чаша ударилась о каменную плиту и разлетелась на осколки. Они брызнули по чёрному полу, закружились и наконец стихли.

Голоса за дверью оборвались.

Наступила тишина. Такая глубокая, что я вдруг отчётливо услышала собственное дыхание и шум крови в ушах.

— Вот и поговорили, — тихо сказала я.

Потом взгляд зацепился за один из крупных осколков. Что-то в нём показалось странным.

Я опустилась на колени. Осколки хрустели под подолом юбки — острые, с неровными краями. Самый крупный был длиной примерно в половину ладони. Руки, стянутые лентами, двигались неуклюже, но я всё же ухватила его и сразу нахмурилась.

Это была не обычная керамика. Материал оказался слишком тяжёлым. На изломе не было привычной зернистости обожжённой глины — внутри шли тонкие слои, один над другим, почти как чешуя. По самой кромке мерцала тусклая серебристая прожилка. Я провела большим пальцем рядом с краем и тут же отдёрнула руку. Он неприятно резанул кожу, и на ней выступила капля крови. Я зашипела, но не выпустила осколок, решив осмотреть его внимательнее. Острый. Причём намного острее, чем должен быть случайно разбитый край обычной чаши. Если немного обработать его о камень, можно получить вполне приличный резак. Не нож. Но выбирать не приходилось.

Сначала стоило проверить самое очевидное.

Я оглянулась на дверь, прислушиваясь к звукам за ней, но там по-прежнему было тихо.

Вернув взгляд на запястья, я посмотрела на ленты. Они тускло мерцали в голубом свете кристаллов — гладкие, плотные, живые. Повернув руки так, чтобы одна из лент оказалась сверху, я приставила к ней осколок и осторожно надавила. Край вошёл в неё мягко, будто в тёплый воск. Я замерла и надавила сильнее.

Лента дёрнулась.

Не разорвалась, а именно дёрнулась, как живая, и в следующую секунду сжалась вокруг моих рук так резко, что я вскрикнула. Края ленты вспыхнули серебром, и осколок вылетел из ослабевших пальцев, звякнув о камень.

— Чтоб тебя, — выдохнула я, тряся руками.

Запястья горели. Под лентой быстро наливался красный след, похожий на ожог, а по самой её поверхности в месте пореза пробежала тонкая серебристая искра и почти сразу угасла. Сама лента осталась целой. Не лопнула, даже не поцарапалась. Я выругалась ещё раз и уже хотела отбросить бесполезный кусок подальше, когда остановилась.

Что-то не сходилось.

Я мысленно повторила движение: осколок коснулся ленты, вошёл в неё, она дёрнулась и только потом сжалась. До этого…Я опустила взгляд на запястья. До этого она на мгновение ослабла. Совсем чуть-чуть, но я почувствовала. Будто мышца, которую резко ударили в нужное место и заставили на секунду потерять силу. Значит, дело было не только в остроте. Что-то в этом странном материале влияло на путы. Пока недостаточно, чтобы разрезать их, но влияло.

Я медленно подобрала осколок.

— Ничего, — пробормотала я, поворачивая находку в пальцах. — Я ещё найду способ, как тебя перерезать.

Теперь осколок следовало спрятать.

Быстро, насколько позволяли путы, я подобрала осколок с пола, вытерла его о подол и решила, что было бы неплохо его чем-то обернуть. Взгляд упал на фартук. Связанными руками оторвать полоску от внутреннего края фартука оказалось непросто, но после нескольких попыток ткань всё-таки поддалась. Я осторожно обернула камень, особенно стараясь закрыть острую кромку, и глубоко сунула его в складки юбки.

Не самое надёжное место, но лучше, чем носить голый острый край возле бедра.

Опустившись на колени, я кое-как сгребла локтями остальные куски чаши, и затолкала их под ложе, подальше от глаз. Если кто-нибудь решит обыскать комнату, найдёт их сразу. Однако я надеялась, что мысль искать оружие в юбке связанной человеческой девчонки покажется местным достаточно нелепой, чтобы до неё не додуматься.

После этого я поднялась и села на ложе. Обхватив колени связанными руками, я невидящим взором уставилась в темноту. Потом перевела взгляд на свои руки. Запястья всё ещё пульсировали от ожога, а спрятанный осколок холодил бедро через ткань, и это ощущение почему-то успокаивало гораздо сильнее, чем должно было.

— Посмотрим, кто кого, — прошептала я. — Посмотрим, змей.

Где-то в глубине скалы снова закапала вода. Кап. Кап. Кап.

Я легла на кровать, закрыла глаза и почти сразу почувствовала, как усталость начала забирать свое. Сознание медленно стало утекать, как вода, погружаясь в сон без сновидений. Но даже во сне я чувствовала, как осколок давит на бедро.

Не оружие. Пока нет.

Первая настоящая надежда на спасение.

Глава 3. Царство теней

Из Песни Первой Змеи:

«Когда мир был молод, Полоз услышал человеческий смех и позавидовал ему. Он решил забрать этот смех себе. С тех пор люди, которых уводили вниз, забывали, как смеяться. Они забывали, как пахнет дождь. Они забывали имена тех, кого любили. Но некоторые — помнили. И тех Полоз боялся больше всего.»

Проснулась я от света.

Не от солнечного — окон в комнате по-прежнему не было, — а от мягкого голубоватого сияния, разливавшегося по стенам. Кристаллы, ночью тусклые и почти бесцветные, теперь светились ярче и будто едва заметно пульсировали в глубине чёрного камня. Выходит, у нагов тоже был свой рассвет. Просто не золотой, а синий.

Я пошевелилась и только тогда заметила, что запястья свободны. Серебристые ленты, еще вчера стягивавшие их, исчезли так же внезапно, как появились. Они просто растаяли, оставив на запястьях красные следы и тонкую полосу ожога там, где я пыталась разорвать путы осколком. Может, они были рассчитаны на ночь, на сон, чтобы я не сбежала, пока Владыка не даст новых указаний?

Я медленно повернула руки ладонями вверх, затем обратно. Значит, держать меня связанной до самой свадьбы они всё-таки не собирались. Уже достижение.

Первым делом я нащупала складку юбки. Свёрток был на месте. Только почувствовав под пальцами твёрдый край спрятанного осколка, я позволила себе выдохнуть. Глупо было так радоваться куску разбитой чаши, но за одну ночь он успел стать единственной вещью здесь, которая принадлежала только мне и о существовании которой никто другой не знал. Я поднялась на локтях и села, осматривая пространство вокруг.

Покои, в которых меня заперли, оказались… роскошными. Этого я вчера не заметила — слишком темно, слишком страшно, слишком хотелось вырваться. Но сейчас, при ярком голубом свете, они выглядели иначе. Не менее чужими — зато теперь я могла рассмотреть то, что ночью терялось в полумраке. По гладкому чёрному камню стен тянулись серебристые прожилки, вспыхивавшие между кристаллами тонкой паутиной. Ложе оказалось шире, чем мне помнилось, и было застелено тёмно-зелёным шёлком, прохладным даже там, где на нём лежало моё тело.

Я скользнула взглядом по комнате и заметила дверь, которую вчера пропустила. Она пряталась в дальнем углу покоев.

Я поднялась с кровати слишком резко. Перед глазами на мгновение потемнело, ноги подогнулись, и пришлось ухватиться за край ложа. Тело, которое со вчерашнего дня держалось на страхе и упрямстве, напомнило, что я почти ничего не ела, и даже во сне толком не расслабилась. Я постояла так несколько ударов сердца, пока слабость не отступила, и только потом направилась к двери.Та поддалась от одного прикосновения. За ней оказалась небольшая купальня. Большое каменное корыто — нет, скорее купель — была вырублена прямо в полу. Из стены над ней выступал латунный кран в виде змеиной головы с раскрытой пастью. Рядом лежала стопка серых полотенец с длинным ворсом, и стоял небольшой кувшин из тёмного стекла. А возле купели лежало аккуратно сложенное платье.

Я остановилась на пороге.

Значит, пока я спала, сюда кто-то входил. Прекрасно.

Я невольно оглянулась на ложе. Мысль о том, что неизвестный наг бесшумно входил сюда, пока я спала, оставлял одежду и так же спокойно уходил, была неприятной, но не неожиданной. Впрочем, удивляться было нечему. Вчера мне уже достаточно доходчиво объяснили, насколько высоко здесь ценят моё право распоряжаться собой.

Я подошла к платью и подняла его.

Ткань оказалась лёгкой, почти невесомой, серо-голубого цвета — в тон утреннему сиянию кристаллов. Сверху платье выглядело почти привычно: широкие рукава сужались к запястьям, свободный лиф стягивался на груди тонкими шнурками. Никаких корсетов, модных в Городе, никаких хитрых застёжек, с которыми без чужой помощи не справиться. Либо мне действительно выбрали самое простое, либо наги хотя бы в одежде понимали, что человек может захотеть одеться самостоятельно.

Но подол сразу выдавал, для кого это платье сшито.

Он был неровным, скошенным, с глубокими разрезами по бокам. Я провела пальцами вдоль одного разреза и невольно усмехнулась. Конечно. На человеческой юбке такой покрой выглядел бы вызывающе, зато для нага был необходим: без таких разрезов ткань неизбежно собиралась бы складками на толстом змеином хвосте, цеплялась за чешую и мешала двигаться. Здесь же полы могли свободно расходиться по бокам. Всё было продумано для тела, которого у меня не было.

Сзади ткань опускалась почти до щиколоток, а спереди едва прикрывала колени, оставляя ноги открытыми. По краю подола тянулась мелкая вышивка серебряной нитью, похожая на чешуйки, при каждом движении она вспыхивала холодными искрами.

Я провела пальцем по ткани. Она была мягкой, плотной и не просвечивала. Вывернув край платья я осмотрела швы. Работа была добротной, но без души. Стежки ровные, ткань хорошая, но нить я выбрала бы потолще, а нижний край непременно прошла бы дважды. Так он быстро начнёт распускаться, особенно если платье действительно рассчитано на хвост, который постоянно тянет ткань при движении.

Впрочем, моего мнения портной не спрашивал. Как и никто другой здесь.

— Ладно, — сказала я вслух. — Хоть не голая.

Голос прозвучал глухо, отражаясь от стен пустой комнаты. Я почему-то прислушалась, будто ждала ответа, но вокруг была тишина.

Я вышла из купальни, пересекла спальню и подошла к двери, что служила выходом из покоев. Взялась за холодную ручку, потянула на себя. Заперто.

Что и следовало ожидать. Во всяком случае, мир снова вёл себя предсказуемо.

Я вернулась в маленькую комнату к купели и повернула латунную голову змея на кране. Из раскрытой пасти сразу хлынула прозрачная вода с лёгким паром. Я подставила пальцы под струю воды. Не кипяток, в самый раз. Наги, надо признать, знали толк в горячем водоснабжении. У нас такую роскошь могли позволить себе разве что самые богатые дома в Городе, да и там воду чаще таскали вёдрами и грели отдельно. Похоже, поселившись под землёй, наги заодно избавили себя от половины человеческих бытовых мучений.

Купель наполнялась удивительно быстро. Когда воды набралось достаточно, я опустила ладонь.Вода оказалась необычно мягкой, почти маслянистой, будто в неё что-то добавили. Я поднесла мокрые пальцы к лицу. Пахло травами — горьковатыми, свежими, немного пряными. Тот же запах я чувствовала вчера, когда впервые очнулась здесь, только теперь, без страха и духоты, он казался почти приятным.

Я уже начала расшнуровывать одежду, когда вспомнила про осколок. Оставлять его в старой юбке было нельзя. Если сюда входили, пока я спала, значит, могли войти и снова. А кусок странной чаши был пока единственным, что хоть немного повлияло на магические путы. Возможно, единственным шансом когда-нибудь освободиться, если меня снова свяжут. Отдавать такой шанс чужим рукам я не собиралась.

Я вернулась в спальню. Нужно было место, куда никто не заглянет случайно и которое одновременно я сама смогу найти в любой момент. Дыр в стене не наблюдалось, да и место довольно очевидное, сундука в покоях не было, а если бы и был, то его вскрыли бы при первой же проверке. Я двинулась в сторону кровати, перебирая возможные укрытия и тут же отбрасывая одно за другим. Под матрасом — слишком очевидно, если сменят бельё, сунут нос обязательно. Между шкурами — лучше, но шкуру обычно переставляют, чтобы проветрить или перестелить: заметят, если перевернут. Всё это отсеивалось быстро, как при выборе инструмента: либо крепко, либо совсем не годится.

Нужна была щель, узкая и глубокая, спрятанная от глаз, но доступная для пальцев. Я началась с осмотра основания ложа. Обошла его рукой по периметру, провела ладонью по холодному камню, ощупывая швы и стыки. Опустившись на колени возле его массивного каменного основания, начала ощупывать пол ближе к изголовью. Он оказался не таким ровным, как казался: в углу, где плита слегка отступала, образовалась узкая щель — едва шире моего мизинца, но достаточно глубокая, чтобы вместить свёрток. Пальцем провела по краю; камень там был прохладен и сух, внутри чувствовались крошечные неровности — будто пустота, которую можно заполнить. Именно то, что нужно: не бросается в глаза, но позволит надежно спрятать маленькую вещь.

Я плотнее завернула осколок в ткань и протолкнула свёрток внутрь. Потом ещё немного. И ещё. Наконец он упёрся во что-то в глубине. Я внезапно обрадовалась малому размеру осколка: он казался теперь большой удачей. Я несколько раз проверила тайник, потянула за свёрток снаружи, чтобы убедиться, что он сидит неподвижно, ничего не торчит, и нигде не видно края ткани. Наклонилась, всматривалась в щель. Там виднелась лишь тонкая черная линия и ничего более. Только после этого, когда осколок был спрятан и сердце немного успокоилось, я позволила себе вернуться к воде.

Я разделась и осторожно опустилась в купель.

Тепло сомкнулось вокруг тела. Первое мгновение я просто сидела, не двигаясь, потому что вода оказалась почти неприлично приятной. Мышцы, всю ночь остававшиеся напряжёнными даже во сне, постепенно начали расслабляться. Я провела ладонью по руке и по поверхности воды потянулся мутный след. Я посмотрела на него и невольно поморщилась.

Вот, значит, сколько вчерашнего я принесла с собой.

С ладоней потянулись бурые разводы засохшей земли. Я долго оттирала пальцы, вычищая грязь из-под обломанных ногтей и стараясь не задевать ссадины. Травяная вода щипала повреждённую кожу, зато грязь наконец сходила. С колен ушла въевшаяся глина, с голени — засохшая земля и трава, оставшиеся после того, как прошлой ночью Полоз тащил меня у ворот.

Потом дошла очередь до волос. Они оказались ещё хуже. Я распустила то, что осталось от косы, и принялась разбирать спутанные пряди пальцами, вытаскивая сухие травинки и мелкий сор. Вода вокруг меня постепенно мутнела, зато с кожи наконец уходил запах земли, пота и той ночи.

Последнее оказалось важнее всего.

Только тогда я поняла, насколько мне не хватало самого простого ощущения — быть чистой. Я провела ладонью по плечу, потом по шее и медленно выдохнула. Земля, липкая духота прошлой ночи, чужие запахи — всё это наконец уходило с кожи. Синяки никуда не делись, на запястьях алели полосы от магических пут, а на лодыжке темнел след от хвоста Полоза, но собственное тело хотя бы снова ощущалось моим.

Я откинула голову на каменный край купели,закрыла глаза, и позволила себе несколько минут просто дышать. Хорошая вода не делала это место менее похожим на тюрьму. Но отказываться от неё назло похитителю было бы совсем уж глупо.

Я провела рукой по воде. На поверхности остался серебристый след, похожий на рыбью чешую.

— Интересно, что вы туда добавляете, — пробормотала я.

Потом вспомнила, что разговариваю сама с собой в купели подземного царства, и усмехнулась. Определённо, я схожу с ума быстрее, чем предполагала. Если так пойдёт дальше, скоро начну давать имена кристаллам.

Я выбралась, когда вода начала остывать. Полотенце оказалось неожиданно хорошим — чуть грубоватым, зато прекрасно впитывало влагу. Вытеревшись, я наскоро перебрала пальцами волосы и взялась за платье.

Надевать его было непривычно.

Шнуровка на груди — человеческая, знакомая. Я затянула её, как затягивала рабочий фартук в мастерской: быстро, по памяти, не глядя. Но стоило расправить подол, как ткань скользнула по бёдрам, спереди остановилась у колен, а по бокам раскрылись глубокие разрезы, обнажив ноги почти до середины бедра. Для нагини — наверняка совершенно обычная одежда. Для меня — ощущение, будто я забыла половину юбки. Я несколько раз одёрнула ткань, прекрасно понимая, что длиннее она от этого не станет.

На гладкой чёрной стене угадывалось отражение. Не зеркало — просто тёмный силуэт с размытыми чертами. Я подошла ближе.

Тёмные волосы до пояса ещё оставались влажными. На скулах проступали веснушки, зелёные глаза казались темнее обычного, а губы были сжаты в упрямую линию. Простое лицо. Никакой «самой красивой девицы в округе», ради которой стоило тащиться через полмира. Просто я. Злая, невыспавшаяся и одетая в платье, рассчитанное на женщину со змеиным хвостом.

Вот это уже походило на правду.

Серо-голубая ткань платья мягко облегала фигуру, спереди открывая колени, а сзади почти касаясь щиколоток. Моего роста оно всё равно не скрывало: я вышла без малого в два аршина и шесть вершков, и даже самый хитрый покрой не сделал бы меня ниже или беззащитнее. Но все равно я выглядела как… ну, как пленница, которую переодели в чистое. Примерно так я себя и чувствовала.

Я невольно посмотрела на дверь. Зачем мне вообще принесли чистую одежду, оставалось только гадать. Может, просто решили наконец избавить ритуальную невесту от грязного тряпья. Может, собирались куда-то вести. У местных была замечательная привычка сначала распоряжаться моей жизнью, а потом — если повезёт — сообщать об этом мне.

Я ещё раз одёрнула подол и в этот момент дверь распахнулась. Вот так просто — без стука или предупреждения.

Я резко обернулась.

На пороге стоял наг с тусклой болотно-зелёной чешуёй и выражением лица человека, которого оторвали от завтрака ради крайне неприятной обязанности.

Если бы, конечно, он был человеком.

По сравнению с Полозом этот наг казался меньше, хотя определить рост нага было непросто. Верхняя половина тела могла бы доставать мне примерно до подбородка, если бы он стоял на человеческих ногах, но наги не стояли. Их длинный хвост постоянно вился, изгибался, то приподнимая хозяина, то опуская ниже, и понять, какой у них настоящий рост, было невозможно.

Чешуя нага была тусклой, зелёной, с бурыми пятнами на плечах, будто на неё когда-то пролили ржавую воду и так и не отмыли. Глаза у него были жёлтые, с круглым зрачком — не таким хищным, как у Полоза, скорее ленивым. Он смотрел на меня без интереса, как на мебель, которую велено переставить. Пахло от него рыбой. Не свежей. Я едва удержалась, чтобы не поморщиться.

Наг склонился в коротком поклоне, явно считая сам жест лишним. И именно тогда я заметила странную деталь.

Когда он поклонился его хвост дёрнулся, смещая чешую. В том месте, где тело переходило в хвостовую часть, на свет выступили пластины. Чешуйчатые, плотные, они накладывались друг на друга, как панцирь, не гибкие, как остальная чешуя, а жёсткие, с заметными рёбрами. Они закрывали пах — или то, что у нагов было вместо него, — и я поймала себя на мысли, что это похоже на доспех. Или на защиту.

Я не знала, был ли это намёк на пол или просто анатомическая особенность этого нага, но взгляд зацепился. Пластины были темнее основной чешуи, почти чёрные, и, когда хвост перестал двигаться, они снова сомкнулись, спрятавшись под общим покровом. Тут же, на поясе — или том месте, где у него начинался хвост, висела портупея. Вот это было уже понятнее.

Тёмная кожа, грубо прошитая жилами, с металлическими заклёпками, потускневшими от времени. К ней крепились короткие изогнутые ножны, повторявшие линию тела. Не меч и не кинжал, а что-то среднее, похожее на широкий нож-тесак, предназначенный для ближнего боя. Из ножен выступала костяная рукоять, обмотанная сыромятным ремешком. Сыромять я узнала сразу — кожа без обычного дубления, выскобленная, размятая и высушенная. Грубая на вид, зато прочная и цепкая: такая обмотка не скользит во влажной ладони и переживёт саму рукоять. Я, как человек, работавший с кожей и инструментами, оценила: лезвие было наточенным, и ножны сидели плотно — не выпадет даже при резком движении.

От разглядывания нага, которое явно затянулось, меня оторвал звук. Наг выпрямился и, видимо, не дождавшись моей реакции, кашлянул:

— Владыка ждёт тебя, госпожа.

Я подняла бровь.

Значит, платье всё-таки было не просто заботой о чистоте. Хорошо, что осколок остался в щели под ложем.

— А если я не хочу к Владыке? — поинтересовалась я.

— У Вас нет выбора.

— Мне начинать привыкать к этой фразе?

Наг не ответил. Разумеется.

Я вздохнула и прошла мимо него в коридор, нарочно оказавшись на полшага впереди.

Но а про себя отметила: надо будет узнать про эти пластины, когда появится такая возможность. Наверняка тут есть библиотека. Пока я не нашла способ выбраться отсюда, мне стоило понять, как вообще устроены наги и чем отличаются от людей. Если придётся защищаться, пригодится всё.

Наг двинулся следом, но очень быстро нагнал меня. Я пошла по коридору вслед за ним, стараясь одновременно не глазеть по сторонам слишком откровенно и запоминать всё, что могла: двери, повороты, развилки, расстояние между ними. Если придётся идти этим путём одной, я должна хотя бы понимать направление.

После очередного поворота коридор внезапно раскрылся в огромный зал и то, что предстало моим глазам, заставило меня замереть на месте.

— Идём, — буркнул наг, не оглядываясь, и я, очнувшись, поспешила за ним, продолжая цепляться взглядом за ориентиры.

Впервые с момента похищения страх отступил достаточно далеко, чтобы на его месте появилось чистое удивление.

Царство нагов простиралось под землёй, но это не была тьма.

С потолка, терявшегося высоко над головой, свисали огромные белые сталактиты, излучавшие мягкое голубоватое сияние. Вдоль каменных стен росли лианы с серебряными листьями, и при малейшем движении воздуха они тихо шелестели. Внизу, в глубоком русле, текла река. Вода в ней фосфоресцировала синим, а над поверхностью воды поднимался лёгкий туман, стелющийся вдоль берегов, как дымка над утренним лугом.

Я медленно вдохнула. Подземный воздух пах влажным камнем, водой и травами. Потом снова подняла взгляд на светящиеся сталактиты, серебряные лианы и синюю реку далеко внизу.

Красиво. Так красиво, что это почти раздражало. Тюрьма не должна была выглядеть так.

Наги сновали повсюду. До вчерашнего вечера я не видела ни одного, кроме Полоза, а теперь они были везде: тёмные и светлые, с серебряной, красной, золотистой чешуёй. Одни несли корзины с фруктами, другие — свитки, оружие, какие-то свёртки. Один наг обвил кончиком хвоста ручку тяжёлой корзины и тащил её следом, освободив обе руки для ещё двух. Другой придерживал хвостом связку свитков, пока перебирал бумаги пальцами. Я невольно проводила их взглядом. Выходит, хвост служил им не только вместо ног. При достаточной ловкости это была почти ещё одна рука.

Вернув взгляд вперед, я заметила как несколько нагов разговаривали у стены, переплетая хвосты вокруг каменных выступов, словно люди, прислонившиеся к забору. Повсюду звучала незнакомая речь. Мягкая. Певучая. Полная шипящих звуков.

— Ш-шерш-ш-ша… — донеслось до меня. — Иш-ши, с-с-смотри, человек…

Вот это я поняла и без знания языка. На меня смотрели. Кто-то просто из любопытства, кто-то с откровенной неприязнью. Одна молодая нагиня с бледно-голубой чешуёй проводила меня взглядом и демонстративно сплюнула в сторону.

Я улыбнулась.

— Доброе утро, — сказала я ей. — Тоже не выспалась?

Нагиня оскалилась, обнажив мелкие острые зубы, и зашипела. Мой сопровождающий дёрнул меня за рукав.

— Не провоцируй, госпожа.

Я посмотрела сначала на его пальцы, потом на него. Он руку убрал.

— Я? — невинно спросила я. — Я сама вежливость. По выражению его лица было видно, что он уже начинает жалеть, что ему досталось именно это поручение. Стало чуть веселее. Мы прошли ещё несколько залов. Я всё это время запоминала дорогу, пока перед нами наконец не появились огромные двери, возле которых стояли двое вооружённых стражей. Створки бесшумно разошлись. Я шагнула внутрь и сразу поняла, куда меня привели.

Тронный зал.

Он был не построен, а словно вырезан из самой горы. Потолок терялся где-то в темноте, и оттуда свисали сталактиты. Не белые, как в коридорах, а чёрные, с золотыми вкраплениями, поблёскивавшими в свете кристаллов. Вдоль стен тянулись вверх массивные колонны, обвитые серебряными лианами, между ними горели синие, фиолетовые и тёмно-красные камни. Пол был чёрным, отполированным до зеркального блеска, и в нём отражался весь зал, создавая иллюзию, что под ногами бездонная пропасть. На мгновение возникло неприятное ощущение, будто ступаешь по тонкому стеклу. Я невольно замедлилась, и каждый шаг отдавался тихим эхом, а в отражении под ногами шла вторая Яра.

В самом центре зала поднималось возвышение из семи ступеней. На нём стоял трон. Он был вырезан из цельного куска обсидиана — чёрного, с радужными разводами, которые переливались при каждом движении света. По высокой спинке тянулась резьба — переплетённые змеи ползли к солнцу, сложенному из янтаря. На концах подлокотников застыли змеиные головы с глазами-гранатами.

А на троне сидел он. Владыка.

При таком свете рассматривать его было гораздо удобнее, чем ночью. К сожалению, он был красив. Эта мысль пришла первой и сразу меня разозлила. Красив не так, как красивы человеческие мужчины. В нём было что-то слишком резкое, слишком чужое. Хищное.

Чешуя длинного хвоста переливалась холодными оттенками: серебром, сталью и густой темной синью. Каждая пластинка плотно прилегала одна к другой, создавая броню, которая при движении позвякивала, как мелкие монеты. Хвост обвивал подножие трона и уходил в тень, а сам кончик двигался медленно, почти лениво. Как будто хозяину некуда было спешить.

Выше пояса он действительно казался почти человеком. Почти.

На смуглой коже плеч и предплечий лежал лёгкий металлический блеск — приглядевшись, я поняла, что это крошечные чешуйки, настолько мелкие, что издали их можно было принять за кожу. Через грудь от левой ключицы к правому боку спускалась полоса более крупной тёмно-синей чешуи, исчезавшая ниже. Теперь я заметила и такие же жёсткие пластины, какие увидела у стражника. Только у Владыки они были серебристо-тёмными. Значит, всё-таки общая анатомия. Полезно.

Я подняла взгляд выше. Руки его покоились на подлокотниках. Пальцы были длинные, с острыми ногтями, на костяшках мерцала мелкая чешуя. Мышцы плеч и предплечий проступали чётко, но без излишней массивности — он был гибким, текучим, как вода в горном русле. Всё в нём казалось рассчитанным скорее на скорость, чем на грубую силу.

Лицо я помнила прекрасно: резкие скулы, тонкие губы, шрам над правой бровью. При свете кристаллов шрам казался белым, как снег. Нос прямой, с лёгкой горбинкой. Волевой подбородок с ямочкой посередине. Тёмные вьющиеся волосы свободно падали до лопаток, и одна прядь легла на лицо, небрежно закрывая часть шрама.

Но взгляд всё равно тянулся к глазам. Янтарным. Они светились в полумраке собственным светом, не факельным отражением, а внутренним, глубинным огнём. Полоз следил за мной без отрыва, и я чувствовала этот взгляд на себе, как прикосновение холодной стали. Наши глаза встретились — и тело вспомнило раньше, чем я успела приказать себе не реагировать.

Тяжёлый воздух. Чужое «спи». Собственные руки и ноги, которые внезапно перестали мне подчиняться. На мгновение мышцы напряглись сами собой, и почти возникло желание отвернуться.

Нет. Я не собиралась до конца жизни шарахаться от его глаз, как от открытого огня. Если он снова решит отнять у меня власть над собственным телом — это будет его выбор. А отводить взгляд каждый раз только потому, что я боюсь, — уже мой. Поэтому я не отвернулась и удержала взгляд.

Красивый. Чёрт бы его побрал. Красивый, как хорошо заточенный клинок. И настолько же опасный.

На нём не было одежды, скорее её намёк. Через плечо шла широкая перевязь из тёмной кожи, на которой крепились ножны с длинным клинком. Рукоять клинка была обмотана серебряной проволокой, и на навершии красовался крупный янтарь, такой же тёплый, как его глаза. Другой одежды практически не было. Открытая грудь, руки, хвост.

Видимо, Владыка нагов не нуждался в доспехах. Он сам неплохо справлялся с этой ролью.

Только после этого я заметила троих старцев возле трона. Они стояли полукругом у возвышения. Чешуя у всех потускнела от возраста, глаза были мутными, будто затянутыми тонкой плёнкой. И смотрели они на меня так внимательно, что кожа между лопатками неприятно похолодела. Не как на человека. Как мясник на тушу, прежде чем решить, с какой стороны начинать разделку. Ну и компания.

Я остановилась на расстоянии, которое сама сочла достаточно безопасным. Полоз слегка наклонил голову и его янтарные глаза сузились.

— Ярослава, — произнёс он.

Его низкий голос, с лёгкой шипящей хрипотцой, разнёсся по залу, отражаясь от стен глубоким эхом.

— Подойди.

Я сделала шаг. Потом ещё один. И остановилась, скрестив руки на груди.

— Уже подхожу. Видишь, какая послушная.

Один из старейшин недовольно зашипел. Я не удержалась от лёгкой улыбки. Самый старый из троих скользнул взглядом по моему лицу, волосам, рукам. Мне этот взгляд не понравился.

— Ярослава, дочь Родислава, из рода Златогорки, по ветви Велимира, — произнёс он наконец. Голос его казался сухим и скрежещущим, словно камнем провели по камню.

На имени Златогорки в зале что-то изменилось.

До этого меня рассматривали почти откровенно. Теперь же взгляды вдруг стали осторожнее. Один из старейшин замер, положив ладонь на навершие посоха. Другой быстро перевёл глаза с меня на Полоза. Крайний едва заметно подобрал под себя виток хвоста, будто невольно увеличивая расстояние между нами. Ничего явного. Никто не отшатнулся, не выругался, не испугался настолько, чтобы это можно было назвать страхом. Трое стариков по-прежнему стояли с тем спокойным достоинством, какое бывает у тех, кто привык решать чужие судьбы. И всё же что-то изменилось. Я слишком много лет торговалась с заказчиками, чтобы не замечать таких мелочей. Иногда человек становится особенно неподвижным именно тогда, когда изо всех сил старается не выдать реакцию. Я не знала, что именно их насторожило — я, мой род или одно только имя Златогорки. Но одним презрением здесь явно не пахло.

— Приятно познакомиться, — сказала я. — А вы кто? Местный совет ветеранов?

Старик не оценил. Его губы сжались в тонкую линию, а черты лица заострились. Очевидно, чувство юмора в подземное царство не завезли.

— Дерзззкая, — прошипел он. — Как всссе люди.

— А вы ожидали, что я буду ползать на коленях? — осведомилась я. — Так я, знаете ли, на колени не становлюсь. Спина не та.

— Ярослава. — Голос Владыки разрезал воздух, как хлыст. — Замолчи.

Я повернулась к нему.

— А если нет? Отправишь обратно? Я не против.

Двое старейшин зашипели одновременно. Удивительно слаженно.

— Если не замолчишь, я запру тебя в покоях до самой свадьбы.

Я даже руки опустила.

— Свадьбы? — переспросила я.

Он ничего не ответил.

— Ты серьёзно?

Старейшины зашептались между собой. Тот, что стоял ближе всего к трону, сделал шаг вперёд. Чешуя у него была серебристой, почти бесцветной.

— Владыка, — обратился он к Полозу, будто меня в зале вообще не существовало. — Дом обязан убедиться.

Владыка медленно перевёл на него взгляд.

— В чём, Ашшур?

Так вот как звали этого нага. Имя я сразу запомнила.

— В крови. Родословные говорят одно. Кровь может сказать другое. Дом должен знать, действительно ли перед нами женщина той ветви, с которой связан старый договор.

Я посмотрела сначала на Ашшура, потом на остальных. Потом снова на него.

— Постойте. То есть вы сначала притащили меня сюда, объявили невестой, а теперь решили проверить, ту ли женщину украли?

Впервые Ашшур посмотрел прямо на меня.

— Проверка не определяет, способна ли ты пройти обряд, госпожа.

Я нахмурилась.

— А что она тогда определяет?

— Имеет ли твоя кровь отношение к старому договору.

Несколько секунд я молчала, пытаясь уложить его слова в голове.

— А если не имеет?

— Тогда ты не принадлежишь к договорной ветви.

— И меня отправят домой?

На губах старика мелькнуло что-то, слишком похожее на усмешку. Совсем немного, но я увидела.

— Для обряда достаточно человеческой невесты.

У меня внутри что-то неприятно провалилось вниз.

Вот как. Значит, дело вообще не в том, что без моей крови их драгоценный ритуал невозможен. Им подошла бы другая женщина. Не обязательно я. Не обязательно кто-то из рода Златогорки. Любая человеческая невеста. Тогда какого чёрта они полезли именно за мной?

Я медленно повернула голову к Владыке. Его лицо ничего не выражало, оставаясь непроницаемым.

— Если вам всё равно подошла бы другая, зачем понадобилась именно я?

Никто не ответил. И это молчание понравилось мне ещё меньше всего сказанного до него.

Ашшур первым нарушил тишину.

— Старый порядок требует подтверждения,

— Порядок, — повторила я. — Очень удобное слово.

Он чуть поднял подбородок.

— Кровь должна быть пролита собственной рукой.

Я уставилась на него.

— Погодите. Вы меня сюда притащили, устроили проверку, а теперь я ещё и сама должна себя резать?

— Достаточно нескольких капель, госпожа. Никто не станет делать надрез за тебя.

Я прищурилась.

— То есть я всё-таки могу отказаться?

На этот раз пауза была короткой.

— От проверки — да, госпожа.

Я едва не рассмеялась.

— Надо же. Первый выбор за два дня.

— От решения Дома о твоём положении твой отказ ничего не изменит.

Улыбка исчезла сама.

Ну конечно. Вот теперь всё вставало на свои места. Получается, меня действительно никто не собирался хватать за руку и резать силой. Я могла сказать «нет», и на этом проверка закончилась бы. Только дверь за моей спиной от этого не открылась бы. Меня не отпустили бы домой. Вопросы тоже никуда бы не делись.

Я посмотрела на троих старейшин. На руку, всё ещё лежавшую на навершии посоха. На Ашшура и его слишком внимательный взгляд. Они не хотели просто узнать, кто я. Они ждали чего-то конкретного. И, судя по тому, как они изменились при одном имени Златогорки, наги не были уверены, что хотят это получить. Можно было отказаться, вернуться в покои и гадать дальше, почему Владыка пришёл именно за мной, если для обряда подошла бы любая женщина. Или дать им несколько капель и хотя бы посмотреть, чего они так боятся. Если моя кровь была причиной, по которой меня выдернули из собственной жизни, я хотела увидеть, что в ней такого собственными глазами.

— Если я соглашусь, результат мне объяснят?

Ашшур слегка сощурился.

— Он будет объявлен в твоём присутствии.

Не густо. Но больше, чем у меня было сейчас. Я медленно выдохнула.

— Несколько капель, — предупредила я. — И только потому, что я тоже хочу увидеть результат.

— Этого достаточно.

— Хорошо, — сказала я. — Проверяйте.

Ашшур сделал короткий знак рукой.

Из-за колонны появились двое слуг, которых я раньше не заметила. Они несли тяжёлую чашу из чёрного обсидиана — широкую, неглубокую, без всякого сияния и прочих чудес. Обычный каменный сосуд, по краю которого тянулась резьба из переплетённых змей, похожих на тех, что украшали трон. Слуги поставили чашу на низкую каменную подставку и отступили.

Я посмотрела внутрь. Пусто.

— И что дальше?

— Яд Дома, — произнёс Ашшур.

Я медленно подняла глаза.

Яд.

Слово он произнёс так буднично, будто сказал «вода».

Владыка поднялся с трона. Хвост с тихим шелестом скользнул вниз по ступеням, и через несколько мгновений он оказался возле чаши. Остальные старейшины не приблизились. Один, наоборот, едва заметно отодвинулся. Это я тоже заметила.

Полоз склонился над чашей и приоткрыл рот.

Я уже видела его клыки. По крайней мере, до этой минуты мне казалось, что видела. Сейчас они начали удлиняться прямо у меня на глазах. Тонкие белые концы медленно вышли из дёсен и стали длиннее человеческих зубов настолько, что мне вдруг стало очень легко представить, как они входят в кожу. На миг я перестала слышать шорох одежд и тихое дыхание старейшин. Взгляд прилип к этим клыкам сам собой.

Вчера эти клыки были гораздо ближе ко мне, чем мне сейчас хотелось вспоминать.

По спине пробежал холодок. Не тот вязкий ужас, что накрыл меня после его «Спи», а просто очень ясное животное понимание: передо мной существо, которому не обязательно носить оружие, чтобы убить человека. И всё же взгляд я не отвела.

У основания одного клыка, там, где в белой поверхности угадывалась тонкая тёмная жилка, медленно набухла капля. Густая. Тёмно-янтарная. Она росла, тяжело вытягиваясь вниз, и в свете кристаллов казалась почти золотой.

Впечатляюще.

Признать это было неприятно. Я бы предпочла испытывать к происходящему один только страх или отвращение, но взгляд всё равно цеплялся за каждую деталь. За клык, за тёмную жилку внутри него. За тяжёлую каплю, которая держалась там вопреки собственному весу. Наги были чудовищами из старых историй. Вот только чудовище прямо передо мной оказалось устроено куда сложнее, чем в этих историях рассказывали.

Капля сорвалась и ударилась о дно чаши с таким тихим звуком, что в наступившей тишине он показался неожиданно громким.

Я ожидала, что яд растечётся по камню, но он остался плотным, вязким, собрался маленькой янтарной лужицей, будто обычные законы жидкостей к нему относились лишь отчасти.

Полоз выпрямился. Клыки ещё несколько мгновений оставались длинными, потом медленно ушли обратно. Я поймала себя на том, что проследила за этим движением до конца.

После этого он взял с края подставки короткий нож. И, прежде чем передать его мне, развернул в руке. Лезвием к себе. Рукоятью ко мне.

Я почему-то обратила на это внимание. Совершенно обычное движение. Так передают острый инструмент человеку, которого не собираются случайно порезать. Я сама всю жизнь подавала ножи и шилья рабочим концом от чужой ладони. Ничего особенного.

Только от того, кто вчера одним словом отнял у меня власть над собственным телом, даже эта обыкновенная осторожность ощущалась странно.

Не доброта. Не забота. Просто правильное обращение с инструментом.

И всё же я это запомнила.

— Кровь, — сказал Владыка.

— Да догадалась уже.

Я взяла нож.

Рукоять была костяной, обмотанной сыромятным ремешком. Клинок лёг в руку удобно — хороший баланс, ровная заточка. Я машинально оценила работу.

Хороший нож.

И ладонь я им резать точно не собиралась. Мне этими руками ещё работать, если я вообще когда-нибудь выберусь отсюда.

Я задрала левый рукав платья выше локтя и выбрала место на внутренней стороне предплечья.

— Этого хватит?

Ашшур кивнул.

Я провела лезвием по коже. Неглубоко.

Боль полоснула сразу — резкая, горячая. Я стиснула зубы и подождала, пока на коже выступит кровь, затем поднесла руку к чаше.

Первая капля сорвалась вниз. Потом вторая. Третья.

Они упали прямо в густой янтарный яд.

Несколько ударов сердца ничего не происходило. Я подняла глаза. Ашшур смотрел не на меня — на чашу. В его мутных глазах мелькнуло ожидание. И что-то ещё — слишком спокойное, почти довольное. Плечи его будто чуть расслабились. Уголок тонкого рта дрогнул вверх, совсем немного, но я слишком часто видела такое выражение на лицах заказчиков, которые уже решили, что торг закончился в их пользу.

Он был доволен. Пока ничего не происходило — был доволен. Значит, именно этого он и ждал. Чтобы моя кровь ничем не ответила на яд.

Вот ведь гад.

А затем тёмный янтарь на дне чаши дрогнул. По поверхности прошла тонкая серебряная нить. Потом вторая. Я невольно наклонилась ближе. Нити расползались от капель моей крови, ветвились, соединялись друг с другом, пока весь яд не покрыл серебристый узор — тонкий, сложный, похожий на мороз на зимнем стекле. Тишина стала такой глубокой, что я услышала собственное дыхание.

Я снова посмотрела на Ашшура. Уголок его рта уже не был приподнят, а удовлетворение в его глазах исчезло. Совсем.

Один из старейшин слишком быстро перевёл взгляд на Владыку. Другой застыл, всё ещё держа ладонь на навершии посоха, сжимая его сильнее. И та самая осторожность, которую я заметила после произнесенного имени Златогорки, вернулась — только теперь её было труднее принять за что-то другое.

Я снова посмотрела на серебряный узор в чаше. Потом на них. До этой минуты ещё можно было убеждать себя, что я всё надумала.

Теперь — нет. Они боялись.

Значит, пугала их не проверка. Пугал результат. Ашшур только что сам сказал, что для обряда подошла бы любая человеческая невеста. Но стоило моей крови оказаться той самой — и всё изменилось. Они испугались именно тогда, когда моя кровь оказалась той, которую искали.

Но почему? Из-за меня? Из-за рода? Из-за Златогорки? Или чего-то, что эта кровь означала для них и о чём мне никто не собирался рассказывать?

Ашшур заговорил первым.

— Кровь подтверждена, — произнёс он после короткой паузы. Слова прозвучали сухо, почти нехотя. — Ветвь Велимира. Род Златогорки.

И судя по тому, как замерли остальные, эти несколько слов значили гораздо больше, чем мне собирались объяснить.

Я опустила рукав на предплечье и прижала ткань к порезу. Нож всё ещё оставался у меня. Полоз протянул руку. Я посмотрела на его ладонь, потом на клинок и, сама не вполне понимая зачем, развернула клинок так же, как он несколько минут назад: лезвием к себе, рукоятью к нему.

Не знаю, заметил ли он. Я заметила.

Слуги подошли к чаше и унесли её так же бесшумно, как принесли. Никаких поклонов. Никакой торжественности. Будто моя кровь только что не превратила содержимое сосуда в серебряную паутину и не заставила троих стариков впервые за всё время потерять невозмутимость.

Ашшур проводил чашу взглядом, а потом повернулся к Владыке.

— Эта дева — кровь рода предательницы. Ты уверен, что Дом должен рисковать?

В зале сразу стало слишком тихо. Никто не зашипел. Никто не усмехнулся. Один из старейшин медленно опустил руку с посоха, другой снова посмотрел на Полоза. Вот теперь сомнений не осталось. Имя Златогорки значило здесь гораздо больше, чем мне когда-либо рассказывали дома.

— Ашшур, — произнёс Владыка. — Ты забываешься.

— Я лишь напоминаю о традиции, Владыка. Последняя человеческая невеста хоть и выполнила долг, но после обряда она не продержалась и месяца.

У меня похолодели пальцы.

— Последняя невеста? — переспросила я. — Что значит «не продержалась»?

Ашшур посмотрел на меня впервые как на человека и это было ещё хуже. В его лице мелькнуло почти удовлетворение. Он хотел, чтобы я услышала.

— Достаточно, — сказал Владыка.

Я резко повернулась к нему.

— Я хочу услышать ответ! — крикнула я.

— Не здесь.

— Почему? Потому что ваши старейшины случайно проговорились?

Янтарные глаза сузились.

— На сегодня достаточно.

В его голосе не было крика, но по коже всё равно пробежали мурашки. Никто из троих не возразил вслух. Ашшур склонил голову, только глаза остались поднятыми. И смотрел он на меня так, будто уже получил то, чего хотел.

Владыка оказался рядом со мной быстрее, чем я успела понять, что он двинулся. Его пальцы сомкнулись на моей руке и я сразу почувствовала холодную чешую даже через ткань.

— Эй — возразила я.

Но он уже вёл меня к выходу. Я могла бы дёрнуться. Наверное. Но за спиной остались трое стариков, и почему-то сейчас мне хотелось оказаться от них подальше не меньше, чем от Владыки.

Мы вышли из зала под тихий шёпот. И до самых дверей я чувствовала их взгляды между лопаток.

~~~

В коридоре я дёрнула руку, пытаясь высвободиться. Без толку. Его пальцы даже не сдвинулись.

— Пусти.

Полоз прошёл ещё несколько шагов, только потом остановился и сам разжал ладонь. Под тканью платья кожа сразу заныла там, где он её держал. Я потёрла это место и зло посмотрела на него.

— Что случилось с предыдущей невестой?

— Не твоего ума дело, — отрезал Полоз, но я заметила, как напряглись его плечи.

Он двинулся в сторону выделенных мне покоев, не оглядываясь.

— Как это не моего? Меня вы притащили сюда на её место. Если она умерла после вашего обряда, то это как раз очень даже моё дело.

Он остановился так резко, что я едва не врезалась в него. Развернулся. Янтарные глаза встретились с моими, и по позвоночнику мгновенно прошёл знакомый холод. Я помнила, что случилось в прошлый раз. Слишком хорошо. Но теперь взгляд не отвела.

— Она умерла, Ярослава, — сказал он. — Потому что не смогла принять этот мир. Ты хочешь той же участи?

Мне понадобилось мгновение, чтобы слова дошли до конца. Умерла. Здесь. В этом подземном царстве, после их обряда. Домой она так и не вернулась.

— Я хочу знать правду.

— Правда в том, что ты здесь. И обратного пути нет.

Я смотрела на него, пытаясь придумать ответ, который не выдал бы, насколько сильно эти слова ударили. Не получилось. Он уже хотел отвернуться, когда я спросила:

— От чего она умерла?

Кончик его хвоста едва заметно дёрнулся. Вот только сейчас я начала понимать, насколько выразительной может быть эта часть тела, если знать, куда смотреть.

— После обряда она перестала есть, — сказал он после паузы. — Почти не спала. Перестала разговаривать. Через несколько недель её не стало. Мы называли это тоской.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная злость.

— Удобное слово.

Он повернул голову.

— Что ты хочешь сказать?

— Что если человека похитить, запереть под землёй и отнять у него всё, смерть от «тоски» звучит почти как способ не замечать причину.

На мгновение его лицо застыло и стало совершенно неподвижным.

— Ты ничего о ней не знаешь.

— Зато я уже многое знаю о вас.

Он приблизился всего на полшага. Этого оказалось достаточно, чтобы тело сразу напряглось.

— Не испытывай моё терпение, Ярослава.

Я подняла подбородок.

— А ты не испытывай моё.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих ударов сердца. На этот раз мне не хотелось шутить. В горле у меня стоял ком. Гнев мешался со страхом, а под ними тяжёлым грузом лежало бессилие — оттого, что он опять говорил о моей жизни так, словно решение уже принято, а меня самой в нём нет. Я могла спорить. Кричать. Плевать ему в лицо. Но всё это не меняло одного: дверь домой оставалась где-то далеко, а он стоял передо мной и был уверен, что её больше не существует.

— Я хочу домой, — сказала я наконец.Никакого сарказма. Никакой колкости. Просто правда.

Он посмотрел на меня. На одно короткое мгновение между нами повисла тишина, выражение его лица изменилось так слабо, что я не успела понять, что это было.

— Дороги назад нет.

Он произнес это ровно. Спокойно. Будто от этого слова станут менее страшными.

После он довёл меня до покоев и оставил у двери. Каменная плита закрылась, и замок щёлкнул внутри стены.

Снова тюрьма.

Я ещё некоторое время стояла, прижавшись лбом к холодному камню, и слушала, как за дверью удаляется тихий шорох его хвоста, пока звук не исчез совсем. Только тогда я оттолкнулась от стены. Страх смешивался с гневом в тугой, болезненный узел где-то в животе. И к этому ощущению прибавился еще и голод, от которого сжался желудок, напоминая, что я не ела почти сутки. Прижав ладонь к животу, я устало закрыла глаза. Не показывать слабость перед Владыкой ещё можно было понять. Но голодать назло ему, находясь одной в комнате, уже начинало напоминать идиотизм.

Я отошла от двери и опустилась прямо на пол, прислоняясь спиной к стене. Мысли ворочались тяжело, как камни. Глупо. Всё это глупо. Я — кожевенная мастерица из Змеиного Угора, а теперь сижу в подземной тюрьме, в платье для хвостатых, запертая, как мышь в банке.

Перед глазами всё ещё стоял тронный зал. Трое старейшин, их холодные, оценивающие взгляды. И этот советник с серебряной чешуёй, Ашшур, который назвал меня «кровью предательницы». Полоз сказал об этом ещё вчера: «Златогорка из твоего рода заключила договор с нашим Домом. По закону именно на тебе лежит долг, который она когда-то приняла». Я тогда отмахнулась, не поверила — подумала, что очередная попытка запугать. Но теперь к его словам прибавилось слишком многое.

«Кровь подтверждена».

А следом прозвучало другое слово — «предательница».

Именно оно не давало покоя.

Слова крутились в голове, как обрезки ремня на столе, из которых никак не складывается нужная деталь.

Я нахмурилась, глядя на свои руки. На запястьях всё ещё алели следы от магических пут, а под рукавом неприятно тянул свежий порез.О Златогорке в семье говорили мало и обычно вполголоса. От тёти Груни и редких разговоров старших я знала только обрывки. Её считали знахаркой и видящей; рассказывали, что она жила на отшибе, лечила травами и принимала роды. Старики в деревне говорили, будто она умела заговаривать змей. Эту часть я всегда считала обычной приправой к старой семейной сказке.

Теперь в сказки я верила несколько охотнее.

Но если Златогорка действительно заключила договор с нагами, почему здесь её называли предательницей? Кого она предала? Людей? Нагов?

И ещё одно никак не укладывалось в голове.

Ашшур сам сказал: для их обряда достаточно человеческой невесты.

Значит, если бы моя кровь оказалась не той, Дом всё равно мог использовать меня так же, как использовал других женщин до меня. Или найти другую. Для продления их силы моя родословная была не нужна.

Тогда зачем Полоз пришёл именно за мной?

Зачем им понадобилась ветвь Велимира? Зачем искать род, к которому принадлежала Златогорка, если для самого обряда это ничего не меняло?

И почему Ашшур почти улыбался, пока ждал результата — а потом перестал?

Я вспомнила, как бабка крестилась, когда речь заходила о Златогорке. Как тётя Груня однажды обмолвилась: «Не во все истории стоит совать нос, Яра». Я тогда подумала, что она про сплетни. А теперь…

Кровь подтверждена. Предательница.

И ещё то, как изменились старейшины. Сначала — когда прозвучало имя Златогорки. Потом — когда серебро проступило в чаше. Застывшая ладонь на посохе. Быстрые взгляды. Слишком аккуратная неподвижность. До проверки я ещё могла убедить себя, что просто надумала лишнего.

Теперь — нет.

Они испугались.

Не того, что я окажусь бесполезной для их обряда. Наоборот. Они испугались, когда выяснилось, что я именно та, кого они искали.

Но чего? Меня? Моей крови? Самой Златогорки? Старого договора? Или того, что моё появление могло напомнить об истории, которую здесь предпочли бы оставить мёртвой?

Я потёрла ладонями лицо.

— Что ты сделала, Златогорка? — прошептала я в пустоту. — Кого ты предала? Или что пообещала?

Ответа не было. Только кристаллы тихо мерцали в стенах, как глаза. Очень содержательный собеседник.

Я тяжело выдохнула и запрокинула голову к стене. Вопросов становилось всё больше, а спрашивать было почти некого. Владыка явно не собирался рассказывать больше необходимого. Старейшины смотрели на меня как на проблему, которую хотелось бы решить без моего участия. Слуги либо молчали, либо шипели вслед.

Но если я хочу выбраться отсюда, придётся понять, куда именно я попала. И почему. Нужны книги, записи, свитки — что угодно, где может быть записана эта история. Во дворце такого размера должна быть библиотека или архив. Вопрос только в том, как до них добраться. Я уже начала обдумывать это, когда почувствовала запах.

Он плыл по комнате — густой, сладковатый, с кислинкой, которая щекотала ноздри. Я повернула голову.

На столике у стены стоял поднос.Утром его точно не было. Значит, пока меня водили к Полозу, сюда кто-то входил. Первая мысль была не о еде. Я вскочила, подошла к ложу и почти сразу опустилась на колени. Пальцы нашли знакомую щель. Свёрток был на месте. Я облегченно выдохнула. Не нашли. Только после этого я вновь поднялась на ноги и медленно подошла к столику. На подносе была еда.

Еда выглядела настолько странно, что на несколько секунд я забыла о голоде.

В центре стояла глубокая чаша из тёмно-зелёного камня, почти прозрачного по тонкому краю. Внутри находился густой бульон с перламутровым отливом, словно в него добавили растолчённый жемчуг. От него поднимался пар и запах знакомых горьковатых трав — тех самых, что были в воде купели. На плоском блюде лежали тёмно-фиолетовые плоды размером с крупную сливу. На кожице серебрился тонкий налёт, похожий на иней. Рядом лежала гроздь продолговатых ягод, светившихся изнутри слабым голубым светом.

Ну конечно. У нагов даже ягоды не могли просто быть ягодами.

На краю подноса стоял кувшин из такого же камня, что и чаша, и низкий стакан. Прозрачная жидкость внутри него едва заметно искрилась. Приборы тоже оказались непривычными — костяная ложка и что-то вроде вилки всего с двумя широкими зубцами.

Я смотрела на еду и чувствовала, как ненависть и голод борются внутри меня. Упрямство требовало не брать у них ничего. Голод довольно резонно напоминал, что умереть от голода в знак протеста — плохой план побега.

Голод победил.

Есть хотелось до дрожи. Но полностью доверять неизвестной еде я всё-таки не собиралась. Сначала я понюхала воду, смочила ею губы и подождала. Потом сделала крошечный глоток. Ничего. После этого попробовала ложку бульона и снова немного подождала. Впрочем, после того, как я увидела настоящий яд Полоза, попытка распознать местную отраву носом казалась ещё более бессмысленной. Если наги действительно захотят меня отравить, вряд ли выберут что-нибудь, что честно выдаст себя запахом или первым глотком.Но уморить себя голодом вместо них было бы совсем уж глупо.

Я села на край ложа, скрестив ноги, и поставила на них поднос. Взяв ложку, зачерпнула суп. Он оказался густым, почти как сливки, с лёгким привкусом грибов и чего-то орехового. Суп был тёплым, обволакивающим, и каждый глоток медленно расходился по пустому желудку приятным теплом. Тело отреагировало раньше гордости и я тут же захотела ещё. Я ела и злилась на себя за то, что мне нравится. Я отправила в рот ещё ложку. Потом ещё.

Закончив с супом,я взяла один из фиолетовых плодов. Кожица оказалась упругой, я надкусила ягоду и сок брызнул на подбородок. Мякоть внутри была тёмно-красной, почти винной, с мелкими семечками, чем-то похожими на гранатовые. Михаил однажды привозил гранаты из Города, и тогда мы с Груней полвечера спорили, как вообще есть плод, в котором семечек больше, чем мякоти. Этот был слаще. Вишня, лёгкая терпкость и что-то дымное. Я доела. Светящиеся ягоды оказались кислее. После них язык холодило мятой так сильно, будто я разжевала целую горсть листьев.

Не хотелось признавать, но наги умели готовить.

Я вернула пустую посуду на поднос и откинулась назад, опираясь ладонями на ложе. Голод отступил, и на его место пришла спокойная, почти сонная ясность.

Закончив, я вернула поднос на столик. Затем подошла к ложу и достала из щели свёрток. Осколок лёг на ладонь тяжёлым холодным камнем. Серебряная прожилка в слоистом изломе всё ещё слабо мерцала.

После сегодняшней проверки сомнений не осталось: во мне действительно текла кровь рода Златогорки — через ветвь Велимира. И старейшины этого боялись.

Я провела пальцем рядом с острой кромкой.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Раз для обряда вам подошла бы любая, а понадобилась именно я, значит, я узнаю почему.

Осколок я спрятала обратно.

Теперь у меня было две задачи: узнать правду и вернуться домой.

Глава 4. Невеста

Из записей неизвестной невесты:

«До ритуала я боялась умереть. После поняла, что страшнее другое: проснуться завтра и снова увидеть те же стены.»

На следующий день мне выделили служанку.

Хотя первым делом я зметила книги. За ночь на столе выросла небольшая стопка: человеческие, потрёпанные, с потемневшими корешками и страницами, от которых даже с кровати тянуло сухой пылью. Несколько секунд я смотрела на них, потом перевела взгляд на дверь. Кто-то опять входил сюда, пока я спала. Очень заботливо.

Первым делом я опустилась возле ложа и сунула пальцы в щель у каменного основания. Свёрток пришлось нащупывать почти вслепую, и на несколько неприятных мгновений мне показалось, что его нет. От этой мысли внутри неприятно похолодело, но потом пальцы наконец коснулись ткани, и я с облегчением выдохнула. Осколок лежал там, где я его оставила. Только после этого я вернулась к книгам.

Ничего особенно полезного среди них не оказалось. Старый сборник стихов, какие-то человеческие сказания, ещё две книги, названия которых мне ни о чём не говорили. То ли наги решили развлечь пленницу, то ли кто-то просто собрал всё человеческое, что нашлось под рукой.

Я успела пролистать примерно половину старого сборника, когда дверь почти бесшумно открылась. Я не сразу это заметила, просто в какой-то момент подняла голову от страницы и увидела нагиню. Она остановилась у порога и замерла, будто сама еще не решила, что делать дальше.

На человеческий взгляд ей можно было дать восемнадцать, от силы девятнадцать лет. Светло-русые волосы были заплетены в тугую косу и уложены вокруг головы, между прядями поблёскивали тонкие серебряные нити. Перламутровая чешуя на висках и скулах отливала розовым и голубым, словно на неё падал свет зимнего рассвета. Но больше всего меня удивили глаза.

Синие, почти сапфировые, с обычным круглым зрачком, и в них было столько тёплой растерянности, что на мгновение я даже подумала, что передо мной стоит человек. Длинные ресницы едва заметно дрожали, и от этого нагиня казалась скорее испуганной, чем опасной.

Лицо у неё было округлым, мягким. На шее, чуть ниже челюсти, белел маленький шрам — три параллельные полоски, будто от когтей. Я задержала на них взгляд и нагиня заметила это. Пальцы дёрнулись прикрыть шею рукой, но замерли на полпути. Она медленно опустила руку, делая вид, что ничего не произошло,и я ответила ей тем же.

Чешуя у неё была необычная — нежного перламутрового оттенка, в тон лифу, мягко очерчивавшему её грудь, и при каждом движении переливалась розовато-жемчужным, словно по ней скользил лунный свет. Пластинки на плечах и шее казались мельче, и были почти прозрачными, с голубоватым подтоном, как первые льдинки на лужах. Рядом с тяжёлой бронёй Полоза, и тусклыми пластинами старейшин её чешуя выглядела почти невесомой. Даже хвост казался легче: жемчужный, с голубоватыми прожилками вдоль боков, длинный, гибкий и, судя по всему, совершенно не желавший сегодня слушаться хозяйку. Пока она приближалась к столу, кончик хвоста задел ножку стула.

Нагиня вздрогнула и торопливо подтянула хвост к себе. Я опустила глаза в книгу, пряча улыбку, и старательно делая вид, что совершенно ничего не заметила.

Она остановилась передо мной, выпрямилась, словно вспомнила заученный порядок, и поклонилась.

— Меня зовут Иллира, госпожа, — произнесла она негромко, с такой старательной вежливостью, что я невольно напряглась. — Я буду прислуживать тебе.

Я медленно закрыла книгу, не сводя с неё глаз.

— Я не госпожа — отрезала я. — И мне не нужна прислуга.

Иллира явно ожидала чего угодно, кроме этого. Она моргнула и чуть сильнее сцепила пальцы перед собой.

— Владыка приказал, — сказала она после короткой паузы.

— Владыка может приказать и луне упасть с неба, но, боюсь, даже она его не послушается, — ответила я и откинулась на спинку стула.

В уголках губ Иллиры что-то дрогнуло, но она поспешно вернула лицу серьезное выражение.

— И хватит меня так называть, — добавила я уже спокойнее. —Зови меня Ярославой, а лучше просто Яра.

Иллира подняла на меня глаза, и сдержать улыбку до конца у неё так и не получилось.

— Ты забавная, госпожа,— мягко сказала она с едва слышной улыбкой в голосе.

Я ничего не сказала, только выразительно посмотрела на неё.

Иллира застыла и, осознав, что снова назвала меня госпожой, виновато моргнула.

—Извини. У нас просто так не принято, — поспешно пояснила она.

— Как именно?

— Обращаться к тому, кто выше тебя положением, одним именем. — Иллира немного расслабилась, привычное объяснение явно давалось ей легче. — Сначала говорят, кто ты, потом как тебя зовут. Иначе имя звучит пустым, как река без воды. Я постараюсь привыкнуть, но… — она виновато повела плечом, — наверное, буду ошибаться.

Я негромко хмыкнула, не скрывая скепсиса.

— Очень удобно, — протянула я. — Сразу понятно, перед кем полагается кланяться.

Иллира всё-таки улыбнулась, совсем чуть-чуть, будто позволила себе лишнее.

— Примерно так.

— Но я не нагиня, — напомнила я. — И подстраиваться под все ваши привычки не собираюсь.

— Я знаю.

Она скользнула ближе, и на этот раз хвост благополучно обошёл стул. Уже прогресс, но меня зацепило другое.

— Знаешь?

Иллира замялась.

— Поэтому я и вызвалась вам… — она запнулась, быстро бросила на меня взгляд, и тут же исправилась: — тебе прислуживать.

Я отложила книгу в сторону.

— Вызвалась?

Вот это уже было интереснее, и я невольно чуть подалась вперёд.

— То есть тебя не назначили?

— Владыка назначил меня после того, как я сама попросила.

— Остальные не захотели?

Улыбка исчезла, а кончик жемчужного хвоста снова дрогнул, и Иллира отвела глаза.

— Другие боятся, — призналась она тише. — Говорят, ты принесёшь беду.

Я тихо фыркнула, хотя внутри неприятно кольнуло.

— Замечательно. Второй день здесь, а репутацию я уже испортила.

Иллира опустила взгляд, но теперь улыбнлась чуть заметнее.

— А ты? — спросила я, поймав её взгляд. — Тоже боишься?

Она не ответила сразу: пальцы сцепились перед животом, хвост подтянулся ближе к телу и мелко подрагивал. Я уже начинала замечать, что, когда Иллира волновалась, хвост выдавал её раньше лица.

— Да, — наконец призналась она почти шёпотом. — Боюсь.

Я окончательно отложила книгу и повернулась к ней всем корпусом.

— Тогда зачем пришла? — спросила я, уже без прежней насмешки.

Её пальцы скользнули по шраму на шее. Быстро, почти машинально, словно проверяя, на месте ли он.

— Я привыкла бояться.

Веселье ушло из её лица так быстро, что шутка, уже вертевшаяся у меня на языке, рассыпалась сама собой, и я вместо ответа посмотрела на свободный стул рядом.

— Сядь.

Иллира вскинула глаза, в них мелькнул настоящий испуг.

— Мне нельзя, — выдохнула она.

— Кто узнает?

Она промолчала, но взгляд сам метнулся к двери, и я невольно проследила за ним.

— Если стены здесь действительно умеют доносить, пусть сразу привыкают, что я плохо влияю на прислугу.

Иллира снова посмотрела на меня. Несколько мгновений она явно боролась сама с собой, прежде чем осторожно опуститься на самый край стула, словно была готова вскочить при первом же звуке из коридора, а хвост аккуратно свернулся возле ножек стула.

— Видишь? — сказала я, кивнув на неё. — Пока никто не умер.

Иллира тихо фыркнула, и напряжение в её плечах чуть отпустило. Мне стало по-настоящему любопытно, и поэтому я кивнула на её шею.

— Откуда шрам? — спросила я осторожнее.

Иллира прикоснулась к трём белым полоскам.

— Из нижних туннелей.

Я ничего не сказала, хотя могла переспросить и, попытаться вытянуть подробности, но по тому, как она провела пальцем по шраму, стало понятно: если захочет — расскажет сама. Иллира помолчала, но всё-таки продолжила:

— Меня нашли там совсем маленькой. Родители умерли, и я почти ничего о них не помню. — Она смотрела куда-то мимо меня, и голос постепенно становился тише. — В нижних туннелях опасно: там живут те, кого изгнали, и те, кого забыли.

Пальцы на её коленях сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Меня забыли, — закончила она едва слышно.

От этих слов под рёбрами неприятно стянуло.

— Кто тебя нашёл?

Она подняла на меня глаза и на миг словно приготовилась к моей реакции.

— Владыка.

Я напряглась раньше, чем успела это скрыть. Конечно, из всех нагов этого проклятого города именно он.

Иллира заметила мою реакцию: её вгляд на мгновение скользнул по моему лицу, но она продолжила как ни в чём не бывало:

— Он нашёл меня сам. Владыка спускался в нижние уровни один, без стражи, и делал это довольно часто. Говорят, он искал там что-то… или кого-то. — Она слегка пожала плечами, словно сама не знала, верить ли этим слухам. — Не знаю, что именно, но в тот день он нашёл меня.

Иллира замолчала и медленно провела ладонью по предплечью, будто от старого холода вдруг снова стало зябко.

— Я сидела в грязи, голая, замёрзшая и плакала, и он вполне мог пройти мимо, потому что у него не было ни одной причины забирать меня с собой.

Я нахмурилась, не понимая, почему она говорит о себе так, будто ее жизнь ничего не значила.

— Почему?

Она усмехнулась, но веселья в этом звуке не было.

— Я была никем, Яра, обычным отребьем из нижних туннелей, сиротой без рода.

Она сказала это так спокойно, что внутри стало ещё тяжелее, словно речь шла о совершенно естественном порядке вещей.

— До него ни один Владыка не забирал оттуда тех, кто был на грани смерти, и никого особенно не заботило, кто перед ними — ребёнок, старик или больной, который сегодня ещё дышит, а завтра останется только тенью среди серых камней. А он всё-таки взял меня с собой, принёс во дворец и сказал: «Ты будешь жить здесь».

Она подняла на меня глаза, и я увидела в них то, чего не ожидала увидеть в глазах нагини — благодарность. Глубокая, тихая, настоящая благодарность.

Я откинулась на спинку стула, обдумывая ее слова. Гораздо проще было бы, если бы чудовища вели себя прилично и всегда оставались чудовищами. Похищали женщин, шипели, угрожали и никогда не спасали маленьких замёрзших сирот из каких-то нижних туннелей.

— И что было потом? — спросила я без колкости.

— Меня вымыли, накормили, дали комнату. Потом появились учителя. — Иллира чуть помедлила, и голос у неё стал мягче. — Он дал мне Имя.

Я чуть выпрямилась, зацепившись за последнее слово.

— У тебя его не было?

Иллира медленно покачала головой, и коса скользнула по её плечу.

— Не было того, которое кто-нибудь помнил бы, — тихо ответила она.

— И Владыка назвал тебя Иллирой?

Она кивнула, и на её лице появилось настолько личное выражение, что следующий вопрос застрял у меня на языке. Для меня имя всегда было просто частью меня: родители назвали Ярославой, тётя Груня почти всегда звала Ярой, а Михаил в детстве настолько безжалостно коверкал моё имя, что получалось что-то между «Яя» и «Лала».

Но для Иллиры это явно значило больше, чем для меня. Имя ей когда-то пришлось получить почти вместе с правом остаться в живых.

— Поэтому ты так о нём говоришь, — произнесла я, вертя в пальцах край страницы.

Она нахмурилась и чуть склонила голову.

— Как?

— Так, будто он тебя спас.

Иллира даже не задумалась, ответ уже был у нее внутри.

— Он меня и спас, — сказала она просто.

В её голосе не было ни пафоса, ни желания меня переубедить, и спорить от этого становилось только труднее. Я водила пальцем по краю страницы, обдумывая ослышанное. В моей голове Владыка всё ещё оставался Полозом — чудовищем из легенд, похитителем, змеем с янтарными глазами, который вытащил меня из дома, лишил возможности двигаться и объявил своей невестой, не удосужившись спросить моего мнения. Теперь к этим воспоминаниями упрямо прибавлялась другая информация: этот самый Полоз оказался тем, кто однажды остановился возле никому не нужного ребёнка и забрал её из нижних туннелей.

— Хочешь сказать, что он вовсе не чудовище? — спросила я.

Иллира не ответила сразу, и я успела приготовиться к поспешному «конечно нет», но вместо этого она действительно задумалась. Большой палец медленно прошёлся по краю ладони, пока она подбирала честный ответ, а не удобный и вылепленный из простой вежливости прислуги.

— Я не смею судить Владыку, госпожа, — тихо ответила она.

Я молча подняла бровь, и Иллира, поймав мой взгляд, тихо вздохнула.

— Яра.

— Уже лучше.

На её губах мелькнула тень улыбки, но почти сразу погасла.

— Если ты спрашиваешь не служанку, а меня… я видела его не только на троне, — сказала Иллира после короткого вдоха.

Я чуть подалась вперёд, пока Иллира медленно разглаживала складку на юбке, подбирая следующие слова.

— Он может потратить полдня на то, чтобы девушке принесли платье по размеру, а потом ещё спросить, подошло ли оно ей.— На словах про платье Иллира мельком покосилась на меня, но тут же отвела взгляд. — Если кто-нибудь из прислуги заболеет, велит позвать лекаря и не позволяет возвращаться к работе, пока тот не скажет, что можно. А ещё он велит держать в кладовой мёд для детей, потому что лекарство от лихорадки горькое, и с мёдом они хотя бы соглашаются его пить.

Я невольно представила Полоза с банкой мёда в руках. Картина вышла настолько нелепой, что пришлось прикусить щёку изнутри.

— Он замечает вещи, мимо которых мог бы пройти, — продолжила Иллира, уже увереннее. — И чаще всего никто даже не знает, что это был его приказ.

Она подняла на меня взгляд и на этот раз не отвела.

— Я не говорю, что из-за этого ты должна простить то, что он сделал с тобой.

Вот теперь я посмотрела на неё внимательнее, потому что такого ответа совсем не ожидала.

— Правда? — удивилась я.

— Правда.

Иллира ответила без колебаний, спокойно и прямо, и я сама не сразу заметила, как перестала так сильно стискивать пальцами край книги. Почему-то именно эта уверенность подействовала на меня лучше любых оправданий.

Иллира выдержала мой взгляд, не пытаясь смягчить сказанное.

— Я даже не знаю всего, что между вами произошло. И не собираюсь говорить тебе, что ты должна чувствовать. Я только объясняю, почему сама не могу назвать его чудовищем.

Она чуть пожала плечами, словно не видела смысла оправдываться.

—Я знаю Владыку, который однажды подобрал меня в нижних туннелях, хотя мог пройти мимо, и знаю того, кого вижу здесь каждый день. Поэтому, когда ты называешь его чудовищем, я не могу с тобой согласиться. Не потому, что ты не имеешь права так думать, просто для меня он никогда не был только этим.

Она снова посмотрела на меня, её взгляд был спокойным и в нём не было вызова или упрёка. Только спокойная убеждённость человека, который говорит о собственном опыте и не требует, чтобы я сделала из него такой же вывод.

Её честность цепляла сильнее, чем мне этого хотелось. Гораздо удобнее ненавидеть человека, когда никто не приносит тебе доказательства того, что Полоз способен на что-то хорошее. Я невольно посмотрела на закрытую дверь.

Один и тот же змей сделал этот дворец домом для Иллиры и клеткой для меня. Чем дольше я об этом думала, тем хуже всё укладывалось в удобную картинку.

— У него самого есть имя? — спросила я.

Иллира застыла так резко, что даже хвост возле ножки стула перестал едва заметно двигаться.

— Есть, — ответила она после короткой паузы, и голос стал осторожнее. — Но я не смею его произносить.

— Почему? — Я откинулась назад. — Ещё одна традиция?

Она подняла на меня глаза, и в них смешались почтение и тревога.

— У нагов имя — не просто слово. Это часть сути, часть души, если угодно.

— И что будет, если кто-то его произнесёт? Молния ударит?

Иллира растерянно моргнула, явно не ожидая такого вопроса.

— Нет.

— Жаль. Было бы хотя бы эффектно.

Она тихонько фыркнула, но почти сразу снова стала серьёзной.

— Ничего не случится, просто… это не твоё имя, пока его тебе не доверили. Истинное имя Владыки знают члены его семьи… и те, кому он сам его назвал. Для остальных оно не предназначено.

Я приподняла бровь, потому что вот это уже было понятнее: чужое тоже не берут только потому, что можешь до него дотянуться, по крайней мере, если считаешь себя приличным человеком.

— Значит, для всех остальных он просто Владыка?

— Да.

Она немного помедлила.

— Или Полоз, — Иллира едва заметно поморщилась, словно само слово ей не нравилось. — Если тебе очень хочется.

— Мне ужасно хочется.

Она снова фыркнула, и я поймала себя на мысли, что, похоже, всё-таки начинала ей нравиться, хотя не исключено, что Иллира просто катастрофически плохо умела прятать эмоции.

— А ты? — неожиданно спросила Иллира.

— Что я?

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Ты хорошая?

Я несколько секунд просто смотрела на неё. Вот к такому вопросу жизнь меня точно не готовила.

— Смотря кого спросить.

и смотрела на меня с терпеливым любопытством.

Я вздохнула и провела большим пальцем по краю обложки, подбирая ответ.

— Тётя Груня сейчас наверняка сказала бы, что я наказание за все её грехи, — ответила я, и это неожиданно вызвало у меня почти домашнюю тоску.

мягче, будто услышала в моём голосе то же самое.

— А если спросить тебя? — не отступила она.

Я провела пальцами по потрёпанной обложке книги, цепляясь за шероховатую кожу.

— Не знаю, — призналась я.

Иллира удивлённо приподняла брови, но перебивать не стала.

Я пожала плечами, не находя ответа лучше.

— Стараюсь не делать людям хуже без причины. Иногда даже получается, — добавила я после паузы.

Иллира тихо усмехнулась, и напряжение между нами на миг ослабло.

Я перестала улыбаться и встретилась с ней взглядом.

— Но я здесь не по своей воле. И то, что Владыка спас тебя, не делает нормальным того, что он сделал со мной.

Улыбка исчезла с её лица, и плечи чуть подобрались.

— Я понимаю, — сказала Иллира и кивнула.

Ответ показался мне слишком быстрым, и я подняла глаза. Иллира выдержала мой взгляд, а потом кивнула ещё раз, уже медленнее, словно поняла, что первое «понимаю» прозвучало слишком легко.

— Я правда понимаю и не прошу тебя считать это нормальным, — повторила она серьёзно.

Вот теперь я поверила ей чуть больше. Совсем немного, но для начала достаточно. Я потянулась за книгой и невольно поморщилась, когда ткань рукава задела вчерашний порез на левом предплечье.

Иллира заметила это сразу; её взгляд метнулся к моей руке.

— Ты ранена? — спросила она, заметно встревожившись.

Я посмотрела на руку и машинально потёрла пальцами край рукава.

— Проверяли, достаточно ли во мне правильной крови, — сказала я сухо.

Лицо Иллиры изменилось, спина выпрямилась, а кончик хвоста заходил из стороны в сторону, как хлыст.

— Совет? — коротко спросила она.

— Пока только несколько особенно любопытных стариков, — ответила я.

Иллира нахмурилась, глядя на тонкую подсохшую линию пореза.

— Нужно промыть, — сказала она таким тоном, будто это уже решено.

— Уже промывала.

— Хорошо, тогда мазь.

Она уже начала подниматься, движение вышло быстрым и решительным.

— Не надо.

Иллира тут же остановилась и чуть отстранилась.

Я сама услышала, насколько резко это прозвучало, и, заставив пальцы разжаться, добавила тише:

— Просто не люблю, когда меня трогают без спроса, — пояснила я.

На мгновение перед глазами вспыхнул старый вяз: янтарные глаза, собственное тело, внезапно переставшее мне принадлежать. Пальцы снова сжались на краю книги, на этот раз до боли.

Иллира проследила за движением, но спрашивать не стала, только медленно и без обиды кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Она на мгновение задумалась, всё ещё сохраняя между нами расстояние.

— Тогда я принесу мазь, а нанесёшь сама, — предложила Иллира.

Я посмотрела на неё с неожиданным облегчением: вот это уже было гораздо лучше.

— Договорились.

Иллира улыбнулась — легко, почти довольно, будто мы только что успешно договорились о чём-то действительно важном, после чего поднялась со стула.

— Я быстро вернусь, здесь недалеко, — заверила она.

Она скользнула к двери и через несколько мгновений исчезла в коридоре. Створка тихо закрылась за её хвостом, и в комнате стало непривычно тихо.

Я опустила взгляд на предплечье: порез успел подсохнуть и теперь выглядел почти безобидно — тонкая красноватая линия, чуть стянутая по краям. Если бы не неприятное жжение под рукавом, можно было бы решить, что вчерашняя проверка крови мне приснилась вместе со старейшинами, чашей и их жадным вниманием к каждой капле. Пальцы сами легли рядом с порезом, но коснуться его я так и не решилась.

До смешного мало, оказывается, требовалось, чтобы человек начал казаться приятным: достаточно было не хватать меня без разрешения и спокойно принять, что со своей раной я разберусь сама. Тётя Груня наверняка сказала бы, что планка у меня рухнула куда-то под половицу, и спорить с ней было бы трудно. Но дело было не только в этом.

Я снова вспомнила, как Иллира коснулась собственного шрама и совершенно спокойно рассказала о себе — маленьком ребёнке, которого Владыка когда-то вытащил из нижних туннелей. Она не пыталась убедить меня, что я должна быть ему благодарна, не оправдывала ни похищение, ни то, что произошло под старым вязом. Просто рассказала то, что знала сама.

Наверное, именно поэтому её слова так раздражающе крепко засели в голове. Мне хотелось решить, какая из двух картинок настоящая: змей с янтарными глазами, заставивший моё тело перестать мне подчиняться, или мужчина, который заметил никому не нужного ребёнка и не прошёл мимо. Вот только выбирать, похоже, было не из чего. Обе вполне могли оказаться правдой одновременно, и именно это бесило сильнее всего.

Куда проще было ненавидеть чудовище: для этого не требовалось ничего о нём узнавать, искать причины его поступков или замечать то, что не укладывалось в уже сложившуюся картину. Его можно было просто бояться, ненавидеть и желать ему всего худшего. Но стоило допустить, что передо мной не бездумное чудовище из сказки, как одной ненависти становилось мало. Чем больше я узнавала, тем труднее было удерживать его в той простой и понятной роли, которую отвела ему после старого вяза. Теперь приходилось замечать противоречия и задаваться вопросами, на которые мне совсем не хотелось искать ответы: почему тот, кто так легко лишил меня выбора, когда-то не прошёл мимо никому не нужного ребёнка? Это ничего не меняло и уж точно ничего не оправдывало, но ненавидеть его становилось куда сложнее.

Дверь открылась прежде, чем я успела окончательно испортить себе настроение. Иллира вернулась с маленькой глиняной баночкой в руках и сразу направилась ко мне.

Я машинально напряглась, когда она подошла ближе, но Иллира заметила это сразу и остановилась за шаг от стола, а затем ничего не говоря, протянула мне баночку так, чтобы я могла забрать её сама. Только после этого напряжение между лопатками понемногу отпустило.

— Спасибо, — сказала я и сама забрала баночку из её ладони.

Иллира кивнула и вернулась на свой стул, а я сняла крышку. В нос ударил густой запах горьких трав и чего-то смолистого. Мазь оказалась тёмной, зеленовато-бурой и настолько плотной, что сначала пришлось подцепить её ногтем.

— Много не нужно, — негромко подсказала Иллира. — Только на сам порез и немного по краям.

Я покосилась на неё поверх открытой баночки.

— Ты всегда так серьёзно относишься к каждой царапине? — спросила я, подцепляя еще немного мази.

Иллира повела плечом, будто вопрос был странным.

— К чужим — да, — ответила она.

— Опасная привычка, так и привыкнуть можно, что о тебе заботятся, — пробормотала я.

Иллира улыбнулась одним уголком губ, но ничего не сказала.

Я осторожно провела мазью по порезу. Сначала кожу приятно охладило, потом защипало, и лицо само едва заметно скривилось. Пальцы замедлились возле середины раны, там, где нож вчера вошёл чуть глубже.

Перед глазами снова мелькнула вчерашняя чаша с моей кровью на дне, капля яда с клыка и лица старейшин, склонившихся ближе, будто именно там, в этой тёмной жидкости, можно было разглядеть самое важное во мне. Я невольно сильнее втерла мазь в порез и тут же выругалась себе под нос, когда жжение в ране стало ощутимее.

Похоже, дело было вовсе не в том, что я вдруг разучилась терпеть чужие прикосновения. Меня выворачивало от самой мысли, что кто-нибудь снова решит за меня, когда ко мне можно прикасаться, куда мне идти, когда спать и что делать с собственной жизнью. Под старым вязом Полоз отнял у меня не просто возможность двигаться — на несколько страшных мгновений он отнял у меня право самой решать, что происходит с моим телом, и память об этом до сих пор сидела в мышцах.

Я осмотрела на Иллиру, которая сидела, сложив руки на коленях, и старательно разглядывала корешки книг, словно мой порез внезапно перестал её интересовать.: она не спрашивала, что со мной случилось, не предлагала помощь снова и даже не следила, правильно ли я наношу её драгоценную мазь. Именно за это я оценила её больше всего.

Когда порез оказался покрыт тонким блестящим слоем, я закрыла баночку и поставила её на стол.

Несколько мгновений мы просто сидели молча.

Я успела подумать, что у меня теперь появилась служанка, которая умела спрашивать разрешения, прежде чем прикоснуться ко мне, вовремя замолкать и, кажется, совершенно не собиралась убеждать меня полюбить моего похитителя.

На фоне последних двух дней это уже почти тянуло на удачное знакомство.

Я снова взяла книгу, но читать больше не хотелось.

— Раз уж тебя всё-таки приставили ко мне, — сказала я, закрывая баночку, — можешь оказаться полезной.

Иллира мгновенно насторожилась, едва заметно подобрав плечи.

— В каком смысле?

— Как отсюда выйти? — спросила я самым невинным тоном, на какой была способна.

Её лицо вытянулось, а хвост замер возле ножек стула.

— Яра…— протянула она с таким укором, что я едва не улыбнулась.

Улыбк я всё-таки не удержала.

— Вот видишь. Имя уже получается.

Она едва заметно закатила глаза. Совсем чуть-чуть, но я успела это заметить.

— Ты не можешь просто выйти на поверхность, — сказала Иллира уже серьёзнее.

— Это я вчера выяснила. Двери запирают.

— Я не про дверь.

Иллира наклонилась ко мне и невольно понизила голос, будто сам разговор мог привлечь лишние уши.

Я тоже подалась ближе, теперь между нами оставался только угол стола.

— Ты в Ишарене, городе, который лежит глубоко под землёй. Дворец — только его часть, а к поверхности ведут туннели, где человек без проводника потеряется.

Вот это уже было полезно.

— Почему?

— Слишком много развилок. Есть старые ходы, обвалы. Некоторые туннели заканчиваются тупиками. А есть места, где человеку вообще нельзя долго находиться.

Я нахмурилась, не сводя с неё глаз.

— Почему?

— Там нечем дышать.

Прекрасно, значит, лабиринт ещё и с удушьем.

— А карты есть?

— Есть.

Я оживилась, но Иллира тут же покачала головой.

— Они тебе не помогут.

— Почему это?

— Наши карты устроены не так, как человеческие. Они отмечают течение подземных рек, запах камня, направления воздушных потоков…Всё то, по чему ориентируются наги.

Я мысленно зацепилась за её объяснение, потому что самое важное прозвучало раньше: она сказала не «выхода нет», а «без проводника человек потеряется», и это была совсем другая формулировка.

— Ты здесь выросла?

— Да. Почти всю жизнь.

— И сколько у нага составляет «почти вся жизнь»? — уточнила я.

— Сто девяносто восемь лет, — ответила Иллира как ни в чём не бывало.

Я уставилась на неё, забыв на мгновение про туннели и карты.

Иллира сначала выдержала мой взгляд, потом смутилась и чуть подобрала хвост.

— Что? — спросила она настороженно.

— Сколько?! — вырвалось у меня.

Иллира растерянно моргнула, явно не понимая моей реакции.

— Сто девяносто восемь, — повторила Иллира медленнее.

— Я услышала. Просто твоё лицо с этой цифрой явно не договорилось.

Она рассмеялась, впервые по-настоящему: звонко, легко, прикрыв рот пальцами, словно сама испугалась собственного смеха. Кончик хвоста тоже дёрнулся, но теперь уже не от волнения, а от веселья.

Я невольно улыбнулась вместе с ней, её смех оказался заразительным.

— По нашим меркам я действительно ещё молодая, — сказала Иллира, когда смогла перевести дыхание.

— Двести лет, значит, и можно наконец пить брагу с медовухой без разрешения родителей? — уточнила я.

Иллира снова прыснула и быстро прикрыла рот ладонью.

— Да.

— Отлично. Значит, осталось всего два года.

— Дело не в медовухе! — возмутилась она, всё ещё улыбаясь. — Просто в двести лет нас считают взрослыми.

— А до этого сто девяносто девять лет водят за руку?— не удержалась я.

— Нет!

Она возмутилась так искренне, что я рассмеялась уже в голос.

— Я заканчиваю обучение, — поспешно добавила Иллира, явно пытаясь вернуть разговору хоть немного достоинства. — После двухсот лет смогу выбрать, чем заниматься дальше.

— Обучение чему?

— Да много чему, — Иллира начала загибать пальцы. — Истории, законам Дома, травничеству, письменность…

На последнем пальце Иллира замялась, а потом всё-таки добавила:

— Магии.

Улыбка сползла с моего лица сама собой.

— Магии?

Иллира молча кивнула, внимательно следя за моей реакцией.

Я уже открыла рот, потом закрыла и решила, что сначала стоит разобраться с тем, что непосредственно касалось моей шкуры.

— Ладно, магию оставим на потом. — Я отодвинула книгу. — Вчера ваши старейшины много говорили про ритуал.

Улыбка Иллиры исчезла, и хвост снова подобрался ближе к стулу.

— Да.

— Полоз берёт человеческую невесту раз в сто лет? — спросила я.

— Теперь — да, — ответила она не сразу.

Я сразу зацепилась за это слово.

— Теперь? — переспросила я.

Иллира опустила глаза, словно сама только сейчас услышала, что сказала лишнее.

— Раньше было иначе, — призналась она.

— Насколько иначе?

Она отвела взгляд и провела пальцами по складке юбки.

— Это лучше спросить у Владыки, — сказала она осторожно.

Я мысленно отметила первую закрытую дверь. Иллира явно знала больше, чем могла или хотела рассказать, но так ведь поступает любой нормальный человек: что-то знает, чего-то боится говорить, и не выдаёт тебе всю историю государства до обеда.

— А сам ритуал? — продолжила я.

— Я его не видела, — ответила Иллира.

— Но знаешь, что со мной собираются делать? — Я почувствовала, как пальцы снова сжались на краю книги.

— Только то, что знают все, — сказала она после паузы.

Иллира помолчала, подбирая слова, и даже взгляд держала ниже моего лица.

— Ритуальная невеста проходит обряд с Владыкой. После него заключается брак.

— Брак, — повторила я, проверяя, не ослышалась ли.

— Да.

— Настоящий? — спросила я.

Иллира посмотрела на меня так, будто вопрос поставил её в тупик.

— А бывают ненастоящие? — осторожно уточнила она.

— Здесь я уже ничему не удивлюсь, — пробормотала я.

— Настоящий, — подтвердила Иллира.

Живот неприятно стянуло, будто внутри завязали тугой узел.

— И что именно подразумевается под «настоящим»? — спросила я, хотя уже начинала догадываться.

Иллира наконец покраснела. Вернее, наверное, покраснела: под перламутровой чешуёй проступил едва заметный розовый оттенок, а взгляд метнулся куда-то в сторону.

Я медленно прищурилась, и её смущение стало ещё заметнее.

— Иллира, — протянула я предупреждающе.

— После свадьбы брак должен быть завершён, — выговорила она наконец.

— Каким образом?

Она подняла взгляд к потолку, будто именно там могла найти спасение.

— Ты прекрасно понимаешь, — пробормотала Иллира.

— Я хочу услышать это от тебя, — упрямо сказала я.

— Супруги должны разделить ложе, — выдохнула она и тут же отвела глаза.

Я моргнула ещё раз, будто от этого смысл мог измениться, но он, конечно, никуда не делся.

— Погоди, — сказала я медленно.

Иллира заметно собралась, словно приготовилась переждать бурю.

— То есть сначала ваш ритуал.

— Да.

— Потом свадьба.

— Да.

— А потом я должна лечь с ним в постель, — закончила я и почувствовала, как пересохло во рту.

Она кивнула, и я медленно выдохнула, пытаясь уложить услышанное в голове.

Получалось, сначала ритуал, потом свадьба и только после этого постель. Между нынешним утром и этим всё-таки оставалось несколько ступеней, а значит, несколько возможностей придумать что-нибудь умнее, чем заранее умереть от ужаса. Для начала этого было достаточно.

А потом воображение услужливо подсунуло другую, куда более нелепую проблему. Я снова посмотрела на Иллиру, уже представляя эту проблему слишком наглядно.

— У него хвост, — сообщила я так, будто только что обнаружила решающую улику.

Иллира моргнула несколько раз, словно не сразу поняла, к чему я веду.

—Большой такой, чешуйчатый и вообще слишком заметный, чтобы о нём забыть. — продолжила я, чувствуя, как тревога понемногу уступает место абсурду.

Иллира плотно сомкнула губы, но это не помогло: один уголок всё равно пополз вверх.

— И как я, по-твоему, должна с ним спать, если он даже не человек до конца? На хвосте? Под хвостом? Или он вокруг кровати кольцами свернётся?— Я уже сама слышала, насколько безумно это звучит.

Иллира прикусила губу и опустила глаза.

— Не смейся, — предупредила я.

— Я не смеюсь, — выдавила она слишком быстро.

— Ты сейчас лопнешь.

Она отвернулась, но это не помогло: плечи всё равно задрожали.

— Иллира! — возмутилась я, хотя самой уже хотелось рассмеяться.

— Прости, — пискнула она.

Я уронила лицо в ладони и почувствовала, как горят щёки.

— Великолепно, меня похитил мифический змей, старики хотят выжать из меня какую-то силу, а самая насущная проблема внезапно в том, куда он денет хвост в постели.

— Я не могу рассказать тебе всех подробностей, — сказала Иллира, всё ещё давясь смехом.

— И почему? Имя секретное, постель секретная. У вас вообще есть что-нибудь общедоступное? — Я выглянула из-за ладоней.

Иллира уже откровенно улыбалась, и теперь даже не пыталась это скрыть.

— Скажем так, хвост ещё ни одному нагу не мешал ублажать женщину, — произнесла она с неожиданной невозмутимостью.

Я медленно убрала руки от лица и уставилась на неё.

— Это вам в двести лет на занятиях по магии объясняют? — спросила я после паузы.

Теперь Иллира всё-таки рассмеялась, звонко и совершенно беззащитно.

— Нет.

— Жаль, я бы не отказалась полистать такую книгу, — пробормотала я.

— Про Владыку всё равно ничего не спрашивай, — предупредила она, всё ещё улыбаясь.

— Почему?

— Потому что я его служанка, а не летописец его постели, — отрезала Иллира и сама снова прыснула.

Я не выдержала и фыркнула. Ну вот, первый нормальный разговор с момента похищения, а мы обсуждаем половую жизнь человека-змея; тётя Груня наверняка гордилась бы мной, но это не точно.

Минуты две мы обе молчали, приходя в себя. Когда смех окончательно стих, я провела ладонью по лицу и снова посерьёзнела.

— А если я откажусь? — спросила я.

Веселье исчезло с лица Иллиры так быстро, что стало ясно: она сразу поняла, о чём я.

— От свадьбы?

— От всего: от ритуала, брака и постели. Выбирай любое, — сказала я, загибая пальцы.

Иллира сжала ткань юбки в кулаке.

— Я не знаю, что тогда будет, — ответила она после долгой паузы.

И вот этому я поверила сразу.

— Никто никогда не отказывался? — спросила я, внимательно следя за её лицом.

— Отказывались, — выговорила Иллира.

— И? — Я не отвела взгляда.

Она посмотрела на дверь, и страх вернулся в её глаза слишком быстро, чтобы его не заметить.

— Я сказала: я не знаю, — повторила она тише, но твёрже.

На этот раз я не стала давить. Вчера мне уже рассказали достаточно о предыдущей невесте, и фраза «умерла от тоски» теперь казалась слишком удобной, если не добавлять, кто именно отнял у человека всё, ради чего стоило жить.

— Ты знала ту женщину? — спросила я после паузы.

Иллира поняла сразу, о ком речь, а её пальцы замерли на ткани юбки.

— Предыдущую невесту?

Я кивнула, не отводя от неё взгляда.

— Я была слишком мала, чтобы знать её близко, — ответила она.

Сто лет назад Иллире было меньше ста, и для народа, который считает взрослым двухсотлетнего, она действительно была ребёнком.

— Но ты её помнишь?

Иллира ненадолго закрыла глаза, будто искала в памяти что-то, чего там почти не осталось.

— Немного, — сказала она.

Больше она ничего не добавила: ни красивой истории, ни подробностей.

По её лицу я поняла, что сегодня большего и не получу.

— Полоз сказал, она умерла через месяц, — произнесла я.

— Да, — отозвалась Иллира почти беззвучно.

Я провела ногтем по краю деревянного стола, пока под ним не зацепилась едва заметная щепка.

— Я так не собираюсь, — сказала я.

Иллира подняла на меня взгляд, и в её лице мелькнуло непонимание.

— Не собираешься что? — спросила она настороженно.

— Я не собираюсь угасать, отказываться от еды и месяц лежать, ожидая смерти, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается упрямство.

Я наклонилась ближе, упёршись ладонями в край стола.

— Я собираюсь выжить, — сказала я отчётливо.

Иллира не ответила; только хвост снова напряжённо подтянулся к телу.

— А потом выбраться отсюда, — добавила я.

В её глазах мелькнул страх, настоящий и совсем не за меня одну.

— Яра… — прошептала она.

— Что?

— Не говори такое слишком громко, — попросила Иллира и снова покосилась на дверь.

— Пусть слушают, — ответила я, и злость придала голосу твёрдости.

Я специально повысила голос, чтобы меня услышали и за дверью:

— Я собираюсь сбежать.

— Тогда, — раздался от двери низкий знакомый голос, — ты будешь первой за последние сто лет, кто выживет.

Я резко обернулась; сердце ударило в рёбра.

Полоз стоял в проёме, неподвижный и слишком спокойный.

Первым делом я увидела его янтарные глаза.

Тело вспомнило раньше головы: по спине прошёл холод, воздух на миг стал тяжелее, к горлу подступило знакомое липкое ощущение, а внутри будто снова прозвучало одно короткое слово.

Спи.

Я вцепилась пальцами в край стола, чувствуя под ладонью шероховатость дерева. Он просто смотрел, и всё же понадобилось несколько ударов сердца, чтобы тело мне поверило.

На нём не было верхней одежды. Смуглая кожа груди ниже живота переходила в серебряно-синюю чешую, а та тянулась дальше длинным мощным хвостом по каменному полу.

Очень вовремя: только что именно этот хвост мы и обсуждали.

— Оставь нас, Иллира, — произнёс Полоз ровно.

Она поднялась так быстро, что хвост едва не опрокинул стул, а смех с её лица исчез мгновенно. У двери нагиня обернулась ко мне и на мгновение задержалась. Я едва заметно кивнула, показывая, что справлюсь, и Иллира ушла.

Мы остались одни, и комната сразу будто стала теснее. Полоз скользнул к столу и остановился возле стопки книг. Взял верхнюю — тот самый потрёпанный сборник стихов, который я читала, — и перелистнул несколько страниц.

— Ты читаешь, — заметил он.

— Удивительно, да? — Я скрестила руки на груди. — Люди вообще многое умеют: читать, разговаривать, ходить на двух ногах и даже не есть мух.

Он поднял на меня взгляд, и на лице не дрогнул ни один мускул.

— Я не ем мух, — сообщил он с каменной серьёзностью.

— Одной загадкой меньше, — отозвалась я.

Он положил книгу обратно, осторожнее, чем я ожидала.

— Я велел принести их тебе, — сказал Полоз.

Так вот кто распорядился лазить сюда ночью.

— Зачем? — спросила я, уже чувствуя, как снова поднимается раздражение.

— Чтобы ты не скучала, — ответил он просто.

Я несколько секунд смотрела на него, ожидая продолжения, но он так ничего и не добавил.

— Чтобы я не скучала? — переспросила я, и собственный голос стал опасно тихим.

Я поднялась так резко, что стул скрипнул по камню. Порез на предплечье неприятно натянулся, но злость уже гнала кровь быстрее боли.

— Ты украл меня из дома и запер под землёй. Вчера твои старейшины обсуждали мою кровь так, будто я корова на ярмарке. Мне говорят про ритуал, свадьбу и мужа, которого я не выбирала.

Я схватила книгу со стола, чувствуя под пальцами шершавый корешок.

— А ты решил, что мне просто скучно? — Голос всё-таки сорвался выше.

Книга полетела в стену раньше, чем я успела передумать.

Корешок глухо ударился о камень, и книга упала на пол раскрытой. Я тут же пожалела её, но нагибаться при нём, что бы поднять ее, из принципа не стала.

— Мне плевать на твою заботу, змей, — сказала я, тяжело дыша.

Он молча смотрел на меня; янтарные глаза потемнели, но взгляд оставался обычным, и я ненавидела уже саму необходимость замечать эту разницу.

— Это ничего не исправляет, — сказала я, чуть тише, но не мягче.

— Я знаю, — ответил он.

Спокойствие его голоса сбило меня на мгновение, словно я приготовилась толкнуть закрытую дверь, а она вдруг поддалась.

— Тогда зачем? — спросила я уже не так уверенно, как хотела.

Полоз посмотрел на книгу у стены и задержал взгляд на смятой странице.

— Потому что тюрьма не становится справедливее от того, что в ней нечего читать.

Я замерла, и злость на секунду потеряла привычную опору.

Почему он хотя бы раз не мог сказать что-нибудь такое, после чего я спокойно продолжила бы его ненавидеть?

— Береги гнев, дева, — произнёс он тише, без насмешки. — Здесь он тебе ещё пригодится.

— Спасибо. Его у меня как раз с запасом, — отозвалась я.

Полоз развернулся, собираясь уйти, и свет кристаллов скользнул по его лицу. Я снова заметила тонкий белый шрам над глазом: старый, неровный, слишком заметный для случайной царапины.

— Откуда это? — спросила я, прежде чем успела прикусить язык.

Вопрос выскочил раньше, чем я успела решить, хочу ли вообще знать ответ; любопытство оказалось быстрее здравого смысла.

Полоз остановился и посмотрел на меня через плечо.

— От предыдущей невесты, — ответил он.

После этого он вышел, и дверь закрылась за ним почти беззвучно.

Я осталась посреди комнаты с разбросанными книгами и ещё долго смотрела на то место, где только что исчез его серебряный хвост.

Сто лет назад здесь была другая женщина, которой тоже сказали, что выхода нет, и над его правой бровью до сих пор белел оставленный ею след.

Глава 5. Чужая мерка

Поговорка кожевников Змеиного

Угора:

«И платье впору, и шов ровен, а всё не по себе».

— Вызвали? — переспросила я.

Ещё утром Иллира сообщила, что вечером меня ждут на заседании Совета. Именно «ждут» — так она выразилась сначала. Но стоило мне спросить, могу ли я отказаться, как нагиня отвела глаза и принялась разглаживать несуществующую складку на одежде. Ответ был понятен и без слов.

За вчерашний день рядом с ней было слишком легко ненадолго забыть, где я нахожусь. Мы разговаривали о здешних обычаях, спорили, смеялись над разницей в возрасте людей и нагов. И я сама не заметила, как перестала подбирать колкости и пытаться выведать у неё что-нибудь полезное. Мне просто нравилось с ней разговаривать. Дворец на несколько часов перестал быть сплошной клеткой. У этого странного места появились голос, привычки, смешные мелочи — и одна жемчужная нагиня, рядом с которой не приходилось каждую секунду ждать подвоха.

Утреннее «Совет ждёт» вернуло всё на свои места. Я могла восхищаться красотой Ишарена, смеяться вместе с Иллирой и зачитываться здешними книгами. Но стоило вспомнить, почему я оказалась здесь, как всё это теряло свою прелесть. Даже знакомый свет в каменных стенах вдруг показался неуютным.

До сих пор Совет представлялся мне сборищем важных нагов при Владыке, которые принимали решения и, судя по всему, располагали уймой свободного времени, раз могли позволить себе тратить его на одну похищенную кожевницу из Змеиного Угора. Теперь меня вызывали на заседание всего Совета. И именно после того, как проверка крови подтвердила мою принадлежность к ветви Велимира.

Слишком уж вовремя им понадобилось знакомиться.

Проверку крови я помнила слишком хорошо. Пока яд оставался неподвижным, Ашшур выглядел почти довольным. Но стоило проступить серебряным нитям, как от его спокойствия не осталось и следа. А потом он назвал меня «кровью рода предательницы» и спросил Владыку, должен ли Дом рисковать. Что именно он считал опасным — мою кровь, происхождение или меня саму, — я до сих пор не понимала.

Возможно, сегодня мне наконец собирались объяснить, какое отношение имел Велимир ко всему происходящему и почему моё происхождение вызвало столько беспокойства. Хотя после нескольких дней в Ишарене я скорее ожидала, что старейшины обсудят мою судьбу прямо при мне, а моё участие сведётся к почётной обязанности стоять рядом и слушать.

К вечеру Иллира в третий раз поправила застёжку на моём платье и отступила, придирчиво осматривая результат. Я уже успела заметить, что всякий раз, когда разговор заходил о Совете, она находила в моём наряде очередной изъян. Теперь её внимание привлёк ремешок на талии, хотя тот сидел безупречно. Я благоразумно промолчала. Иллира и без моих замечаний выглядела так, будто собиралась лично отвечать перед старейшинами за каждую складку.

На столе остывала чашка с травяным настоем, которую она вручила мне ещё полчаса назад, уверяя, что питьё успокаивает нервы. Из чистого любопытства я сделала несколько глотков и успела пожалеть о своей доверчивости. Сначала язык приятно холодила мята, но следом накатывала такая горечь, будто я разжевала кусок дубовой коры. Уж не знаю, насколько хорошо это снадобье помогало от тревоги, но теперь к мыслям о Совете прибавилась ещё одна забота: чем бы перебить этот отвратительный вкус.

Пока Иллира воевала с очередной складкой, я снова потянулась за чашкой, попробовала настой и поморщилась.

— Если это должно меня успокоить, придётся заварить ведро.

— Лучше допей, — отозвалась она, не отрываясь от платья.

Я заглянула в чашку. По тёмной поверхности медленно кружилась одинокая травинка, словно тоже не желавшая участвовать в происходящем.

— Лучше скажи, есть ли у вас что-нибудь покрепче.

Я поставила чашку на стол.

Нагиня покачала головой и снова потянулась к ткани у меня на боку. Я без напоминания подняла локоть, позволяя ей расправить последнюю складку. Кажется, за последний час мы обе успели выучить этот порядок действий.

Иллира придирчиво оглядела меня и наконец отступила на шаг.

— Спину держи прямо, — напомнила она. — Когда войдёшь в Зал Ста Искр, остановись у края стола и поклонись Владыке. Старейшинам тоже, только голову так низко опускать не нужно. И, пожалуйста, Яра…

Её пальцы замерли на застёжке, словно нагиня и сама не решалась произнести следующее наставление.

Я вопросительно посмотрела на неё.

— Не разговаривать? — подсказала я.

— Я хотела сказать: не спорить со всем Советом сразу.

Я прикинула, не означает ли такая формулировка некоторой свободы выбора.

— А по одному можно?

Она снова покачала головой, но на этот раз я заметила, как дрогнули уголки её губ.

Я повернулась к гладкой тёмной стене, в которой угадывалось моё отражение, и придирчиво оглядела платье. Сидело оно безупречно: даже когда я подняла руки, ткань нигде не натянулась, а складки остались на месте. Хорошая работа, ничего не скажешь. Я провела пальцем по кожаному ремешку на талии, оценив мягкость и прочность материала, ровно обработанную кромку и аккуратно пробитые отверстия под застёжку. Любопытно, чем здесь дубили кожу? У нас в Угоре добиться такой мягкости было непросто, и я невольно улыбнулась при мысли, что даже знакомое с детства ремесло в чужом царстве могло преподнести немало любопытного.

Я снова покрутила ремешок и отпустила его.

— Яра… — укоризненно протянула Иллира.

Я обернулась и обнаружила, что она смотрит на мои руки с таким подозрением, будто я только что собралась распороть половину швов.

— Да не испорчу я твоё платье, — успокоила её. — Просто хотела посмотреть, как оно сделано.

— Ты уже посмотрела.

— И осталась довольна. Если увидишь мастера, передай, что работа отличная.

Иллира покачала головой, однако уголки её губ едва заметно дрогнули. Я не удержалась и улыбнулась в ответ.

— Расскажи, чего мне ещё ждать от вашего Совета, — попросила я. — С поклонами мы разобрались. Есть там хоть что-нибудь приятное?

Иллира ненадолго задумалась, словно старательно перебирала всё, что знала о предстоящем заседании, и пыталась отыскать среди этого хоть одну обнадёживающую подробность.

— Повторной проверки крови не будет.

Я приподняла брови.

— Уже неплохо, — признала я. — А ещё?

Нагиня развела руками.

— Значит, на этом хорошие новости заканчиваются?

Иллира тихо фыркнула. Она отступила на шаг и ещё раз оглядела мой наряд, но на этот раз ничего поправлять не стала.

— Я просто хочу, чтобы всё прошло спокойно, — произнесла она.

Я посмотрела на неё внимательнее. После всех наших шуток эти слова прозвучали неожиданно серьёзно.

Иллира старалась говорить ровно, но пальцы её снова сцепились перед собой, а жемчужный кончик хвоста беспокойно заскользил по полу. Заметив мой взгляд, она поспешно замерла, и мне вдруг стало неловко за все шутки, которыми я весь вечер встречала её хлопоты. А что, если дело было вовсе не в платье и бесконечных складках, к которым она так придиралась? Может, Иллира переживала, что я не сдержу языка перед Советом, а расплачиваться за это потом придётся мне самой? При этой мысли желание поддразнивать её пропало.

Я подошла ближе и легко коснулась её руки.

— Эй, — сказала я уже мягче. — Я постараюсь вести себя прилично.

Иллира подняла на меня глаза.

— Правда?

Я выдержала паузу.

— В разумных пределах.

Она прикрыла глаза и тихо рассмеялась.

— Я так и знала.

— Ну а чего ты ждала?— усмехнулась я. — Не могу же я заранее обещать, что соглашусь со всем, что они мне наговорят.

— Я и не прошу соглашаться. Просто сначала выслушай.

— Вот это уже похоже на выполнимую просьбу.

Иллира покачала головой, но на этот раз улыбнулась открыто.

— И ещё, Яра… — Она помедлила. — Совет может говорить неприятные вещи, не потому, что с тобой что-то не так. Просто они…— Она запнулась. — Привыкли, что их слушают. И не всегда терпеливо относятся к тем, кто осмеливается возражать.

Сказано было осторожно, но я услышала достаточно. Мне вовсе не хотелось узнавать, какие последствия может иметь неудачная шутка в присутствии пятерых могущественных нагов. С другой стороны, и позволять им говорить обо мне что вздумается я не собиралась.

Я посмотрела на неё. Похоже, большего она сказать не решалась.

— Ладно, — уступила я. — Сначала выслушаю. Но молчать, если они начнут решать за меня, не обещаю.

— Я и не надеялась, — вздохнула Иллира.

Я улыбнулась. Она тоже, и на несколько мгновений всё снова стало почти таким же простым, как вчера. Мы могли спорить о дворцовых обычаях, поддразнивать друг друга и разговаривать так, словно знакомы гораздо дольше нескольких дней.

Мне даже захотелось спросить,что Иллира собирается делать после заседания. Может, удастся снова уговорить её рассказать о здешних обычаях или показать какую-нибудь из книг, которых я ещё не видела. Но прежде чем я успела задать вопрос, за дверью послышался приближающийся шелест чешуи. Иллира насторожилась, прислушиваясь к звуку, а в следующее мгновение дверь отворилась.

В покои вошли трое стражников. Двое были одеты в одинаковые тёмные нагрудники, а у третьего на широком поясе висела короткая дубина. Он выглядел старше остальных: у висков проступала седина, а держался он с уверенностью человека, привыкшего командовать.Едва переступив порог, наги быстро оглядели комнату и заняли места по обе стороны двери. Их взгляды скользнули по моему наряду, задержались на лице и почти сразу вернулись к выходу. Похоже, для них я прежде всего была госпожой, которую велено доставить к Совету в целости и сохранности. Иллира за эти дни хотя бы начала видеть во мне что-то ещё. Стражникам же, кажется, вполне хватало моего положения.

— Совет ждёт, — сообщил старший.

Я едва не усмехнулась. Разумеется, именно ждёт.

Я направилась к двери. Иллира последовала за мной и напоследок расправила на моём плече невидимую складку. Её пальцы ненадолго задержались на ткани, а затем она опустила руку и отступила, пропуская меня вперёд.

Стража распределилась без единой команды: двое впереди, один позади. Я машинально отметила расстояние между нами — пять шагов до первых, три до последнего. Для побега бесполезно, зато привычка замечать такие вещи пока никому не мешала.

Мы двинулись по знакомому коридору, и вскоре свернули в ту часть дворца, где я прежде не бывала. Широкая лестница уходила вниз пологими, растянутыми ступенями, слишком длинными для человеческого шага. Я никак не могла приноровиться: приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о собственный подол. Стражники же скользили вниз с завидной лёгкостью, и чешуя их хвостов тихо шуршала по обсидиановым ступеням.

У подножия лестницы потянуло прохладой. За невысоким каменным бортиком бежала одна из внутренних рек. Воздух пах мокрым камнем и речной тиной, до боли знакомой по Змеиному Угору. Я невольно замедлилась, вдыхая влажный воздух. На миг вспомнились наши берега, где после дождя пахло сырой землёй, а тростник шелестел под ветром. Только здесь над водой не было неба.

По каменному своду тянулись светящиеся жилы: местами тонкие, как нити, а где-то разросшиеся целыми белыми гроздьями. Их свет дрожал на поверхности реки, распадаясь на неровные полосы о выступающие из воды камни.

Я невольно залюбовалась. Мне вдруг вспомнилось, с каким недоверием я впервые смотрела на подземное царство. Тогда всякая новая подробность казалась частью дурного сна, от которого никак не получалось очнуться. Теперь же я уже различала знакомые звуки, узнавала отдельные коридоры и даже начинала замечать красоту там, где прежде видела только чужие каменные стены.

От этого становилось не по себе. Хотя самой реке, конечно, не было никакого дела до моего положения. Она текла здесь задолго до моего появления и продолжит течь, когда обо мне, возможно, уже никто не вспомнит. А я всё ещё не знала, доведётся ли мне когда-нибудь снова увидеть нашу реку под открытым небом.

Стражники впереди свернули в боковой проход, и мне пришлось поспешить за ними. Я оглянулась на воду в последний раз, стараясь запомнить место, где светящиеся жилы образовывали над руслом широкую белую полосу. И принялась считать повороты, цепляясь взглядом за приметы, которые могли пригодиться позже. Второй направо после лестницы, длинный проход вдоль воды, развилка с тремя светящимися жилами в стене. Здесь я невольно задержалась, рассматривая оба прохода, прежде чем последовать за стражниками.

Вскоре мы вышли к узкому мостику. Стражникам пришлось вытянуться цепочкой, а я невольно заглянула в чёрную воду под ногами.

Мост был достаточно широким для человека, но тёмная глубина под ним всё равно заставляла ступать осторожнее. Внизу шумело течение, а светящиеся отблески исчезали в темноте, так и не достигая дна.

На середине мостика я на мгновение остановилась, пытаясь разглядеть, куда уходит поток. Один из стражников обернулся, и я поспешно выпрямилась, прибавив шагу. Ещё не хватало, чтобы он решил, будто мне страшно пройти по обыкновенному переходу.

Домой дорогу я пока не знала. Но это не повод не изучать хотя бы ту, по которой меня вели. Хороший мастер не разрезает кожу, прежде чем поймёт, как она ляжет; вот и мне сперва следовало разобраться, куда меня занесло.

За мостом проход снова расширился. Здесь было суше, и светящиеся прожилки тянулись по стенам узкими полосами, местами исчезая в толще камня. Я мысленно перебирала пройденный путь: лестница, река, развилка, мост. Но чем дальше мы уходили, тем труднее становилось представить, как всё это соединяется между собой. Оставалось запоминать самые приметные места и надеяться, что позже я сумею восстановить по ним дорогу.

На очередном повороте впереди открылся длинный прямой коридор. Первый стражник скользнул по нему, и негромкий щелчок чешуи о камень вдруг повторился впереди, затем сбоку, а после вернулся откуда-то из-за наших спин.

Я остановилась, прислушиваясь. Звук был совсем тихим, однако его отражения расходились по коридору одно за другим, словно кто-то невидимый скользил вдоль стен следом за нами. Я повернула голову, пытаясь понять, откуда донеслось последнее шуршание, и тут же услышала его с противоположной стороны.

— Что это?

— Галерея Эха, — тихо ответила Иллира. — Здесь каждый шаг возвращается семь раз.

Я осторожно переступила с ноги на ногу. Стук каблука отозвался сразу в нескольких местах, заставив меня оглянуться. Казалось, кто-то приближался то справа, то слева, хотя впереди по-прежнему находились всё те же стражники.

Я замедлила шаг, прислушиваясь к тому, как звук убегает вперёд, а затем возвращается из-за спины. Даже негромкое шуршание чешуи отзывалось под сводами, путая слух и заставляя оборачиваться.

Удивительное место.

Поначалу это казалось забавным. Но стоило представить, как далеко разнесутся здесь торопливые шаги человека, пытающегося уйти незамеченным, и любопытство сменилось досадой.

Ещё одно здешнее чудо, из которого при случае выйдет превосходная ловушка.

Стражники тем временем успели отдалиться, и я поспешила следом, стараясь ступать тише. Толку от этого оказалось немного: галерея исправно возвращала каждый звук, будто нарочно выставляя напоказ мои старания.

Вдоль стен висели старые щиты: круглые и вытянутые, с потемневшим металлом, сбитыми краями и знаками, которых я не умела читать. Некоторые разместили так высоко, что разглядеть их как следует было невозможно, зато тот, что находился ближе, сразу привлек моё внимание.

Этот щит был перетянут кожаной полосой, растрескавшейся от времени так глубоко, что любой наш деревенский кожевник постеснялся бы оставить её на виду. Я невольно задержалась взглядом на пересохшей кромке. Кожа давно утратила гибкость, а возле старых отверстий уже пошла мелкими трещинами. Ещё немного — и полоса лопнет от самого незначительного усилия.

И зачем, спрашивается, держать подобную вещь на почётном месте?

Впрочем, щиты висели здесь явно не ради добротности кожаных креплений. Наверняка за каждым стояла какая-нибудь давняя история, которой здешние наги придавали большое значение. Только моя привычка замечать дурную выделку никуда не исчезала даже перед древними реликвиями.

Я перевела взгляд на ремень сбруи шедшего впереди стражника и едва не поморщилась. Вот тут дело было уже не в возрасте изделия.

Стежки гуляли, будто их клали впотьмах, возле пряжки торчал плохо затянутый узел, а сам ремень заметно перекосился и наверняка натирал чешую при долгой носке. . Я даже прищурилась, пытаясь рассмотреть, как мастер умудрился стянуть края настолько неровно. Стоило немного сместить шов, подобрать нить покрепче да спрятать узел под подкладку и ремень прослужил бы куда дольше.

Мне ужасно захотелось окликнуть стражника и показать, где следовало пустить нить. Я уже почти открыла рот, но вовремя спохватилась: вряд ли кто-нибудь оценит урок кожевенного дела по дороге на заседание Совета. Меня вели к самым влиятельным нагам Ишарена, а я вместо того, чтобы думать о предстоящем заседании, мысленно чинила ремни стражнику. В другое время сама бы посмеялась над таким порывом, и всё же от этого нелепого желания стало немного спокойнее.

Кожа оставалась кожей и под землёй. Она пересыхала от дурного ухода, тянулась под нагрузкой, рвалась по слабому стежку. В этом деле я знала, где искать изъян и как его исправить. И для этого мне не требовались ни старейшины, ни древние договоры, ни чьё-либо позволение. Дома вещи честно показывали свой износ. Со здешними порядками пока выходило иначе: чем торжественнее их преподносили, тем труднее было добраться до правды.

Я вновь взглянула на кривой шов стражника и невольно усмехнулась. Удивительно, как порой самые обыкновенные вещи помогают вспомнить о себе самой.

Вскоре шум воды начал стихать. Воздух становился суше, а к прохладному запаху камня примешивались старый воск и металл. После Галереи Эха тишина здешних переходов казалась особенно плотной. Даже чешуя стражников теперь шуршала приглушённо, словно камень поглощал большую часть звуков.

Наконец впереди показались две высокие створки из почти чёрного дерева.

Когда мы подошли, один из стражников коротко переговорил с товарищем и скрылся за боковым поворотом. Остальные остановились у дверей, а я воспользовалась ожиданием, чтобы рассмотреть необычную резьбу.

По поверхности створок расходились тонкие насечки, заполненные светлым веществом. Вблизи они казались беспорядочными царапинами, но стоило отступить на шаг, как линии складывались в десятки лучей, разлетающихся от невидимого центра.

В Змеином Угоре наши резчики любили украшать двери и наличники затейливой резьбой, но такой работы мне видеть ещё не доводилось. Светлые линии были врезаны в древесину настолько ровно, что казалось, будто сам мастер когда-то поймал пригоршню искр и заставил их застыть на чёрной поверхности. Теперь я хотя бы догадывалась, почему зал назывался Залом Ста Искр.

Я машинально поправила платье. Ткань сидела безупречно, но руки всё равно искали, чем бы заняться. Я заставила себя опустить их вдоль тела и глубоко вдохнула, но в груди неприятно потянуло от волнения.

Иллира стояла рядом. Только смотрела она уже не на двери, а на меня.

— Дальше я не пойду, — тихо сказала она.

Я удивлённо повернулась.

— Почему?

— На заседании могут присутствовать только Владыка, члены Совета и те, кого вызвали. Меня туда не допускают.

Я оглянулась на оставшихся стражников, затем снова посмотрела на нагиню. За весь путь я успела привыкнуть к её присутствию рядом и почему-то даже не задумывалась, что в зал придётся войти без неё. Теперь же от одной мысли, что Иллира останется здесь, стало неуютно. Она могла сколько угодно утомлять меня своими наставлениями, но при ней даже самые нелепые здешние порядки становились поводом для шутки. Я привыкла ловить её возмущённые взгляды, слышать тихие замечания и отвечать на них так, словно мы находились не во дворце подземного владыки, а где-нибудь у нас в деревне, где за неудачную колкость самое большее получишь щелчок по лбу.

Там же, за дверями, меня ждали старейшины, с которыми подобная вольность, боюсь, могла обойтись куда дороже.

Нагиня ещё раз оглядела меня и по привычке поправила край ткани у плеча. Я невольно улыбнулась. Кажется, даже теперь она не могла оставить моё платье в покое

Мне вдруг захотелось сказать ей что-нибудь простое, человеческое. Поблагодарить хотя бы за то, что весь день терпела мои выходки, хлопотала над платьем и старалась сделать предстоящую встречу менее пугающей. Но слова никак не находились.

В коридоре послышался шелест чешуи: вернулся отлучавшийся стражник, и Иллира поспешно убрала руку с моего плеча.

— Ну что ж, увидимся после заседания, — сказала я.

— Увидимся, — отозвалась Иллира и отступила к стене, пропуская меня вперёд.

Я поправила платье, машинально проверила ремешок на талии и выпрямила спину. Пора было наконец выяснить, зачем меня сюда вызвали.

Стражники распахнули двери.

Глава 6. Кость и чешуя

Из судебных свитков Ишарена:

«Владыка Агшорр постановил: всякая человеческая женщина, взятая в ритуальный союз, считается собственностью Дома нагов. Потомство, рождённое от такого союза, принадлежит только Дому. Право голоса невеста не имеет ни при жизни, ни после смерти».

Зал встретил меня сухим холодом. В дворцовых коридорах вода глухо шумела за каменными стенами, плескалась в открытых руслах, и за последние дни я успела привыкнуть к её неумолчному голосу. Здесь этот шум остался за дверями, и тишина ощущалась особенно остро. Лишь звук моих шагов поднимался под высокий круглый свод и долго возвращался глухим эхом.

Я замедлилась и подняла голову. Светящиеся прожилки расходились от центра свода тонкими лучами, продолжая узор на дверных створках. Только здесь он был куда масштабнее, охватывая почти весь потолок. Я невольно залюбовалась, но почти сразу перевела взгляд на собравшихся.

В середине зала стоял длинный стол из почти чёрного дерева, отполированного так тщательно, что на его гладкой поверхности отражались белые прожилки свода. Кресла с высокими спинками, разложенные свитки, письменные принадлежности — всё выглядело до странного обыкновенно, не смотря на всю торжественность этого места. В Змеином Угоре староста тоже собирал мужиков за большим столом решать, кому чинить переправу и сколько зерна отложить на общие нужды. Только здесь с такой же обстоятельностью, похоже, собирались распорядиться моей судьбой.

Во главе стола сидел Владыка. При моём появлении он поднял голову, и его янтарный взгляд неторопливо прошёлся по моему наряду. На лице он задержался чуть дольше обычного. В какой-то момент суровые черты Полоза смягчились, но стоило мне встретить его взгляд, как от этой перемены не осталось и следа.

Я напряглась, ожидая знакомого давления. Память услужливо вернула ту ночь у старого вяза, когда одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы моё тело перестало мне подчиняться. Сейчас пальцы по-прежнему слушались, ноги крепко стояли на каменном полу, и всё же я не спешила отводить глаза. Пусть даже не думает, что я забыла, на что он способен.

— Ярослава, дочь Родислава,— произнёс кто-то из сидевших по левую руку от Владыки. — Подойди.

Его низкий, тронутый хрипотцой голос прозвучал неожиданно громко и заставил меня повернуть голову к говорившему. Это был массивный старейшина с коротко остриженными седыми волосами. Он сидел так прямо, будто и собственному позвоночнику не позволял лишней вольности.

Я помедлила, хотя на этот раз упрямство было ни при чём. Услышать здесь имя отца оказалось настолько неожиданно, что у меня болезненно сжалось что-то под рёбрами. Всего два знакомых слова, а вместе с ними вдруг вспомнился Змеиный Угор, оставшийся где-то далеко над этими каменными сводами. На мгновение захотелось оглянуться, словно папа и вправду мог стоять у меня за спиной и слышать, как его дочь вызывают к чужому столу. Я почти поддалась этому нелепому порыву, но вовремя вспомнила, что позади остались лишь тяжёлые двери да стражники, которым до моего отца не было никакого дела.

Я заставила себя двинуться вперёд. Подошвы негромко поскрипывали по гладкому камню, и каждый шаг отчётливо раздавался под высоким сводом. Добравшись до края стола, я остановилась, как и велела Иллира. Теперь полагалось склонить голову перед Владыкой, затем поприветствовать старейшин. За время сборов бедная нагиня повторила порядок поклонов столько раз, что я могла бы исполнить их хоть с закрытыми глазами. Но чем внимательнее я смотрела на собравшихся за столом нагов, тем меньше мне хотелось склонять перед ними голову. Я так и осталась стоять прямо.

Массивный старейшина заметил моё неповиновение почти сразу. Его тяжёлый взгляд стал ещё строже, а сидевший рядом Ашшур едва заметно поджал губы. Его я узнала сразу. Тусклая серебристая чешуя, мутноватые глаза, напряжённая неподвижность плеч — всё в нём выражало ту холодную сдержанность, которую я уже успела возненавидеть во время проверки крови. Возле его руки лежал аккуратно развёрнутый свиток, к которому старейшина пока даже не притронулся. Похоже, дожидался подходящего момента, чтобы пустить бумаги в ход. Почему-то я почти не сомневалась, что ничего приятного для меня в них не найдётся.

Под этим взглядом мне всё сильнее хотелось сказать что-нибудь колкое, но я вспомнила просьбу Иллиры хотя бы сначала выслушать старейшин и промолчала.

Молчание затягивалось. Пятеро старейшин сидели полукругом перед Владыкой, и все пятеро смотрели на меня с разной степенью неодобрения. У одного на руке поблёскивал массивный старый перстень, другой всё поворачивал голову к двери, третий придирчиво оглядывал складки моего платья. Кто из них что обо мне думает, пока оставалось только гадать — достаточно уже того, что для каждого из них я стала причиной испорченного вечера.

Первым нарушил молчание Ашшур. До сих пор он наблюдал за мной с таким выражением, будто ожидал, когда я сама предоставлю ему повод для недовольства, но теперь неторопливо придвинул лежавший перед ним свиток и обратился к Владыке:

— Проверка завершена. Происхождение женщины подтверждено, и оснований сомневаться в результатах у нас больше нет.

Женщины.

Ещё недавно меня называли Ярославой, дочерью Родислава. Теперь и имя оказалось лишним. Я стиснула зубы, но Ашшур, похоже, не счёл нужным заметить мою реакцию.

— Кровь принадлежит ветви Велимира, — продолжил Ашшур. — Это установлено.

Я уже знала, что моё происхождение не слишком обрадовало Ашшура. Но теперь, когда результаты проверки огласили перед всем Советом, я невольно принялась наблюдать за остальными. Седовласый старейшина опёрся ладонью о стол, сухощавый наг рядом с Ашшуром отложил свиток, который до этого аккуратно выравнивал по краю столешницы. Даже сам докладчик выглядел так, словно предпочёл бы объявить совсем другой результат.

Странное дело. Можно было подумать, что эти наги несколько столетий разыскивали потомков Велимира исключительно ради того, чтобы как следует расстроиться, когда поиски наконец увенчаются успехом.

— В таком случае вопрос решён, — произнёс Владыка.

Он не повысил голоса и по-прежнему сидел прямо, не сводя глаз со старейшин, однако Ашшур повернулся к нему ещё прежде, чем он договорил.

— Вопрос происхождения — безусловно.

У меня едва не вырвался раздраженный вздох. Ну конечно, после такого начала непременно должно было последовать какое-нибудь «но».

— Продолжай, — коротко велел Полоз.

— Мы получили подтверждение древней крови, — сказал Ашшур, чуть склонив голову. — Но происхождение само по себе ещё ничего не говорит о женщине, которая её несёт.

Я вскинула брови.

— Как удобно получается, — не удержалась я. — Во время проверки, помнится, моя кровь говорила за меня достаточно красноречиво.

Ашшур медленно перевёл на меня взгляд. Его мутноватые глаза почти не изменились, зато плотно сомкнутые губы стали ещё тоньше. Похоже, обсуждать меня он предпочёл бы без моего участия.

— Тебе предоставят слово, когда потребуется твоё мнение, — произнёс он неторопливо, отчётливо выговаривая каждое слово, будто растолковывал порядок непонятливому ребёнку.

Я недоверчиво вскинула брови. Значит, мне ещё и разрешения следовало дожидаться, чтобы открыть рот?

— Обо мне?

— О порядке Дома, — сухо поправил он.

Выходит, обо мне всё-таки говорить дозволялось, только без моего участия. Я уже собиралась высказать всё, что думаю о таком замечательном порядке, когда в разговор вмешался сухощавый старейшина.

— Владыка, если принадлежность к договорной ветви подтверждена, оспаривать её первенство бессмысленно, — заметил он негромко. — Отказ от установленного порядка создаст куда больше затруднений, чем позволит избежать.

Старейшина был одет с безупречной тщательностью: складки ткани лежали одна к другой, а лежавший перед ним свиток словно специально подогнали под край стола. Взгляд у старейшины оказался цепким, до неприятного знакомым. Так наши торговцы смотрели на выделанную кожу, ещё не услышав цену, но уже высматривая изъян, за который можно было ухватиться.

— Хисс, мы обсуждаем не удобство решения, — отозвался Ашшур и посмотрел на него с явным неудовольствием.

Теперь я знала, как зовут старейшину с цепким торговым взглядом. Сам Хисс, похоже, не счёл нужным подстраиваться под раздражение собеседника.

— Я тоже, — спокойно ответил он. — Я говорю о соблюдении договора, условия которого мы не вправе менять по собственному усмотрению.

Вот теперь я окончательно запуталась.

Хисс рассуждал так, словно речь шла о давно известных обстоятельствах. Остальные, судя по их лицам, прекрасно понимали, что он имеет в виду. А я стояла посреди зала, слушала разговор о собственной крови и чувствовала себя деревенской дурочкой, забредшей на сход, где заранее обо всём договорились.

— Простите, — вмешалась я, не испытывая особенного раскаяния. — А что это за условия, которые вы не вправе менять?

Хисс вместо ответа посмотрел на Владыку, словно предоставляя ему возможность объясниться самому.

Полоз выдержал небольшую паузу.

— Пока существует человеческая ветвь, связанная с первоначальным договором, правитель Ишарена обязан обратиться к ней прежде, чем искать другую невесту.

Обратиться. Вот как, оказывается, назывался его ночной визит под старый вяз.

Я нахмурилась, пытаясь сопоставить услышанное с тем, что уже знала о ритуале.

— Но ведь для обряда подошла бы и другая человеческая женщина. Значит, ты мог взять другую? — спросила я, вновь обращаясь к Полозу.

— Не прежде тебя.

Он ответил без промедления. Я опустила взгляд на отполированную столешницу. В ней дрожало отражение белых прожилок свода, и от этой красоты сейчас не было никакого проку. Моё происхождение вовсе не делало меня единственной возможной невестой. Просто древний договор отводил потомкам Велимира первое место, и Полоз был обязан соблюдать установленный порядок.

— А если бы проверка показала, что вы ошиблись?

— Тогда твоё происхождение не считалось бы подтверждённым, — ответил Ашшур.

Обычная человеческая невеста тоже могла подойти для ритуала — это я уже знала. Значит, не отзовись моя кровь, у Полоза появилась бы возможность искать другую. Я невольно взглянула на Ашшура. Проверку он больше не оспаривал, но и признать меня подходящей невестой, похоже, не спешил. На что же он рассчитывал теперь? Старейшина отвернулся, не оставив мне возможности задать следующий вопрос.

Вопросы множились быстрее, чем я успевала получать ответы. Пришлось мысленно отложить их в сторону, точно спутанные нити в шве: начнёшь дёргать наугад — лишь туже затянешь узел, а потом никаким шилом не подцепишь. Пока разумнее было слушать и запоминать.

Пока старейшины обменивались короткими взглядами, я заметила на рукаве Хисса стянутую кожаную вставку. Нить была затянута так туго, что добротную с виду кожу собрало мелкой гармошкой, а возле пряжки на чьём-то плече обнаружился ремонтный стежок, проложенный прямо поверх старого отверстия. Последнее и вовсе заставило меня мысленно поморщиться. Кожа там наверняка скоро пойдёт трещинами, а пряжка начнёт болтаться.

И это высшая знать нагов.

Тётя Груня, увидев подобную работу, отправила бы половину этих нарядов обратно с таким лицом, что провинившийся мастер сам попросил бы разрешения всё переделать, да ещё и бесплатно. Я так живо представила её у этого стола, с поджатыми губами и грозно упёртыми в бока руками, что едва сдержала улыбку.

Совет Ишарена вдруг сделался чуточку менее страшным. Пусть эти старые наги распоряжались законами, казной и чужими судьбами, зато даже здесь кривой шов оставался кривым швом.

— Меня, признаться, занимает другое, — раздался негромкий голос со стороны дверей.

Говорил старейшина с песочно-серой чешуёй. До этого он почти не обращал на меня внимания, то и дело поворачивая голову к коридору, словно прислушивался к происходящему за стенами. Даже сейчас он не спешил вступать в спор с Ашшуром.

— Оршис? — Владыка приподнял подбородок.

— Наша гостья проявляет весьма пристальный интерес к дворцовым проходам, — невозмутимо заметил он.

Я застыла. О каких ещё проходах он говорит? Неужели…

— Сопровождавшая её стража обратила внимание на некоторые детали, — спокойно произнёс Оршис. — На развилках она внимательно осматривала проходы, в Галерее Эха замедлила шаг, а на мосту остановилась, чтобы заглянуть вниз. Само по себе это ничего не доказывает. Но если наша гостья намерена искать выход, я предпочёл бы знать об этом прежде, чем её обнаружат у внешних ворот.

Я оглянулась на стражников у дверей. Значит, пока я старалась запоминать дорогу, они следили за каждым моим движением. Вспомнился и тот, что ненадолго отлучался перед входом в зал.Неужели уже тогда успел доложить?

Отпираться было бы глупо. Я действительно изучала развилки, прислушивалась к звукам в Галерее Эха и пыталась разглядеть течение под мостом. И всё же услышать, как мои собственные действия перечисляют перед Советом, оказалось неожиданно неприятно.

Я заставила себя снова повернуться к столу.

— И что ты предлагаешь? — спросил Владыка.

Оршис слегка склонил голову.

— Пока ничего. Я отвечаю за границы и проходы, а потому обязан сообщить о риске, который вижу.

Полоз на мгновение задержал на мне взгляд, затем коротко кивнул Оршису.

— Я услышал тебя.

Придраться к словам Оршиса было трудно. Он не требовал меня наказать, лишь сообщил о том, что заметила стража. А я сама прекрасно знала, зачем пыталась запомнить дорогу. Похоже, с этим старейшиной следовало держать ухо востро.

— Совет собрался обсуждать не её прогулки по дворцу, — сухо произнёс Ашшур.

Я удивлённо посмотрела на него. Уж не собирается ли он за меня заступиться?

— Но происхождение не единственное, что должен учитывать Совет, — продолжил он, наконец повернувшись ко мне. — Не меньшее значение имеет и её поведение.

Ну вот. А я уж было обрадовалась.

— За всё время пребывания во дворце женщина не проявила должного уважения к нашим обычаям, — начал Ашшур. — Отказывается признавать своё положение, перечит старшим, пренебрегает установленным порядком. Сегодня, насколько я вижу, даже простейшее приветствие Совета оказалось для неё непосильной задачей.

Щёки обдало жаром. Вот ведь гад. Поклониться я действительно отказалась, но теперь Ашшур преподносил мою несогнутую спину, как доказательство дурного нрава. Я вспомнила наставления Иллиры и всё-таки жалеть о своём решении не собиралась.

Седовласый старейшина подался вперёд, тяжело опершись ладонью о стол. Дерево тихо скрипнуло под его весом, и наг заговорил с той прямотой, с какой, должно быть, привык отдавать распоряжения дворцовой страже:

— Ашшур прав в одном, — заговорил он. — Невеста Владыки не может превращать каждое требование в испытание на прочность. В противном случае, неприятности начнутся ещё до ритуала.

— Вшир, — предупреждающе произнёс Полоз.

Имя оказалось под стать своему обладателю — короткое, резкое, будто окрик, после которого следовало немедленно вытянуться по стойке смирно.

Но Вшир не спешил отступать. Он перевёл тяжёлый взгляд с Владыки на меня, словно надеялся увидеть на моём лице хоть тень раскаяния.

— Я говорю о безопасности дворца, Владыка, — произнёс он с прежней суровой прямотой. — Оршис только что сообщил, что женщина проявляет интерес к проходам. При этом она открыто пренебрегает установленным порядком даже в присутствии Совета. На каком основании мы должны полагать, что у закрытого перехода она послушается приказа стражи?

Вот ведь как ловко у них выходило! Стоило мне попытаться запомнить дорогу да не согнуть спину перед Советом, как я уже превратилась в угрозу дворцовой безопасности.

И самое досадное, что совсем уж беспочвенными подозрения Вшира не были. Я действительно искала возможность выбраться отсюда. Но старейшина рассуждал так, словно само желание сбежать было преступлением, а то, что меня привели сюда против воли, не имело никакого значения.

Раздражение горячей волной поднялось к горлу. Я стиснула пальцы, пытаясь удержать колкость, но промолчать оказалось выше моих сил.

— А вы пробовали задуматься, отчего мне вообще понадобилось искать выход? — спросила я, чувствуя, как голос зазвенел от возмущения. — Меня похитили и заперли под землёй. Или это тоже считается нарушением порядка, только уже с моей стороны?

Вшир смерил меня тяжёлым взглядом. Его широкая ладонь чуть сдвинулась по столу, а губы под седыми усами недовольно дрогнули.

— Ты всегда отвечаешь прежде, чем тебя спрашивают?— осведомился он.

— Только когда разговор уже касается меня.

Хисс прикрыл рот пальцами. То ли хотел скрыть кашель, то ли всё-таки улыбку — разобрать я не успела. Но от одного этого движения почему-то стало легче. Значит, за столом ещё не все окончательно разучились понимать человеческую речь.

Ашшур, впрочем, смотрел так сурово, что я не удержалась и добавила:

— И насчёт поклона не переживайте. Спина у меня совершенно здорова. Просто не согнулась.

Кто-то из старейшин негромко втянул воздух. За креслом Владыки замер серебристый хвост, а сам Полоз повернул ко мне голову.

— Ярослава.

Он произнёс мое имя спокойно, но предупреждение я услышала. Я прикусила язык и уже собиралась уступить здравому смыслу, когда Вшир заговорил снова:

— Слишком своевольна, — произнёс он, окинув меня взглядом, каким мог бы оценивать оружие с плохо закреплённой рукоятью. — Прежняя невеста была покладистее.

Я невольно вспомнила белый шрам над бровью Полоза, оставленный прежней невестой. Странное же у Вшира представление о покладистости! Ведь после обряда та женщина почти перестала есть и спать, а спустя несколько недель умерла. И теперь старейшина с совершенной серьёзностью ставил её мне в пример.

— Предыдущая мертва, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Может, покладистость — не самая полезная черта?

В зале повисла тишина.Вшир медленно выпрямился, и его широкая ладонь сжалась на краю столешницы. Прежнее суровое недовольство в его взгляде сменилось откровенной злостью. Кажется, я задела то, о чём здесь предпочитали не говорить вслух. И хотя от повисшего молчания мне сделалось не по себе, отводить глаза я не собиралась.

В этой тишине вдруг стало ясно, как мало я знала о прежней невесте. Где она жила до того, как её привели под землю? Был ли у неё кто-нибудь, кто ждал писем или считал дни до возвращения? Я не могла даже назвать её имени, и оттого ещё горше было слышать, как Вшир вспоминал её покорность, будто из всего, что осталось после этой женщины, именно это заслуживало похвалы.

— Следи за языком, человечессская женщина, — процедил сквозь зубы Вшир.

На слове «человеческая» его голос перешёл на резкое, протяжное шипение, и меня невольно передёрнуло. Он даже не повысил голоса, а у меня всё равно по спине пробежал холодок. Я напрягла плечи, однако взгляда не отвела. Но хуже всего было то, что на мгновение мне действительно захотелось промолчать. И от этого стало досадно едва ли не сильнее, чем от самой угрозы.

— Пока это единственное, чем мне здесь позволили пользоваться без спроса, — ответила я.

— Достаточно, — произнёс Владыка.

Вшир умолк, я тоже замолчала. Мне хотелось услышать, неужели и Владыка думал так же?

Полоз некоторое время смотрел на Вшира, прежде чем продолжить:

— Её сюда привели не ради покорности.

Я неожиданно для себя задержала дыхание. На мгновение даже захотелось поверить, что Полоз наконец понял, о чём я всё это время пыталась ему сказать. Но я тут же одёрнула себя. Мало ли что он вкладывал в эти слова. Уж точно не обещание позволить мне самой решать свою судьбу.

— Невеста Владыки становится частью Дома, — напомнил Ашшур. — Её поведение касается не только вас.

Полоз не ответил. Ашшур, не дожидаясь возражений, продолжил:

— Пока женщина не прошла ритуал, — продолжил Ашшур, — у нас даже нет уверенности, что она способна исполнить своё предназначение. Если она уже ищет выход, кто поручится, что она вообще останется здесь до обряда? И кто отвечает за риск, если подготовка окажется напрасной?

Ашшур даже головы не повернул, продолжая смотреть на Полоза.

Но надо отдать ему должное: впервые за вечер Ашшур привёл довод, с которым было трудно спорить. Если я сбегу до обряда, вся их подготовка действительно пойдёт прахом. Вот только оставаться здесь по доброй воле я по-прежнему не собиралась.

Хисс неторопливо сложил руки поверх свитка.

— Для договора прежде всего важно, чтобы невеста дошла до ритуала живой и сохранила достаточно сил, чтобы его пройти, — заметил он. — Её характер сам по себе этому не препятствует.

Хисс говорил разумно, даже Ашшуру возражал, за что я мысленно готова была поставить ему небольшую зарубку в заслуги. Но о моём здоровье он рассуждал примерно так, как хороший хозяин заботился бы о лошади перед дальней дорогой: накормить, напоить, копыта поберечь. Дохлая лошадь никого никуда не довезёт.

— А если откажется выполнять распоряжения? — спросил Ашшур.

Владыка чуть повернулся к нему.

— Я не ищу покладистую жену, — сказал раздраженно Владыка, хотя лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Он произнёс «покладистую» с таким нажимом, что Вшир нахмурился. А у меня невольно дрогнули пальцы. Это прозвучало так неожиданно, что я снова посмотрела на Полоза. На мгновение вспомнился его взгляд при моём появлении — мягкий, почти человеческий, но исчезнувший прежде, чем я успела его понять.

— Мне нужна та, кто переживёт ритуал, — закончил Владыка.

Тепло этого неожиданного воспоминания пропало. Его не занимала моя покорность; важнее было, выдержу ли я обряд. Может, он и вправду боялся повторения истории прежней невесты. Но перед Советом, его забота сводилась к одному: сохранить меня живой ради ритуала.

До чего трогательно, аж прослезиться захотелось.

— Да объясните же мне наконец, что это за ритуал такой! — не выдержала я. — Вы всё рассуждаете, переживу я его или нет, а что именно мне предстоит, никто толком не рассказал. И что на самом деле случилось с прежней невестой? Я уже слышала, что она умерла от тоски. Но почему это произошло после вашего обряда?

Последний вопрос прозвучал громче остальных. За столом повисло молчание. Я ждала ответа, всматриваясь в лица старейшин, но никто не торопился заговорить. До сих пор о прежней невесте я знала лишь то, что узнала от Полоза и Иллиры. Теперь же передо мной сидели те, кто наверняка знал, что случилось с ней после обряда. И никто не спешил отвечать. Я невольно потянула ворот платья, вдруг показавшийся слишком тесным.

Тишину нарушил негромкий стук перстня о столешницу. Чуть в стороне от остальных сидел тёмночешуйчатый старейшина со светлыми убранными назад волосами. До сих пор он почти не участвовал в разговоре, лишь проводил большим пальцем по потёртому краю массивного перстня. Теперь палец замер. Старик поднял бледно-золотые глаза и посмотрел на Ашшура. Свет выхватил резкие черты его сухого лица, старые выступающие суставы и потёртый от долгого ношения металл перстня.

Я невольно проследила за его взглядом. Почему он смотрел именно на Ашшура? Тот сидел с привычно суровым выражением лица, и я уже почти решила, что вопрос останется без ответа, когда он наконец заговорил.

— Обстоятельства прежнего обряда к сегодняшнему решению не относятся, — произнёс он сухо, обращаясь к Владыке. — Совет обсуждает, способна ли эта женщина исполнить требования договора.

Я возмущённо вскинула голову. Стоило заговорить о моём характере, как старейшины находили десятки причин сомневаться в моей пригодности. А спросила о смерти прежней невесты — и это, оказывается, уже не относилось к делу.

Я набрала воздуха, собираясь высказать Ашшуру всё, что думаю о подобной избирательности, но меня неожиданно опередили.

— Вы сами поставили под сомнение её способность пройти ритуал, — негромко заметил тёмночешуйчатый старейшина. — В таком случае вопрос о судьбе женщины, которая прошла его прежде, вполне уместен.

Он произнёс это с той же невозмутимостью, с какой всё заседание наблюдал за происходящим. И всё же я заметила, как Ашшур впервые за весь разговор посмотрел на соседа с откровенным раздражением.

Я тоже уставилась на старика. Признаться, после всего услышанного мысль о том, что кто-нибудь из Совета способен счесть мой вопрос уместным, казалась почти невероятной.

— Тарреш, — произнёс Ашшур. — Ты хочешь сказать, что смерть прежней невесты ставит под сомнение сам ритуал?

— Я этого не говорил, — спокойно ответил Тарреш. — Но если Совет обсуждает риски ритуала, странно отказываться говорить о женщине, которая вскоре после него умерла. А то, что её нрав помешает ритуалу, — пока лишь предположение.

— Её поведение — не предположжжение, — возразил Вшир.

— Разумеется, нет. Оно весьма наглядно, — согласился Тарреш. — Только договор от этого не меняется.

Старик произнёс это с такой невозмутимостью, что поначалу я даже не поняла, дразнит он меня или Вшира. Судя по тому, как нахмурился седовласый старейшина, ему тоже не удалось сразу разобраться.

Ашшур медленно опустил ладонь на столешницу, и его пальцы сжались возле свитка.

— Ты уверен? — спросил он.

Тарреш встретил его взгляд совершенно спокойно.

— Если найдёшь в старом праве требование к характеру невесты, принеси. Я прочту.

Я прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Кажется, этот старик начинал мне нравиться. Самую малость, разумеется: я ведь ещё понятия не имела, каких взглядов он придерживался и сколько неприятных решений успел принять за свою долгую жизнь. Но наблюдать, как он спокойно спорит с Ашшуром, было неожиданно приятно.

— Ты сводишь вопрос к букве закона, — холодно произнёс Ашшур.

— Это моя работа.

— Совет обязан оценивать риски.

Тарреш слегка склонил голову.

— Последние несколько столетий Совет, по-моему, только этим и занимается.

Хисс опустил взгляд к бумагам, но я успела заметить, как дрогнул уголок его рта. Вшир раздражённо качнул головой, а Оршис по-прежнему наблюдал за спорщиками с невозмутимым видом. Похоже, подобные разногласия случались здесь и раньше.

На мгновение Совет даже напомнил деревенский сход. У нас тоже находились люди, готовые часами спорить о том, кому принадлежит канава за огородами, а кто-нибудь из стариков непременно требовал сперва вспомнить, как решали этот вопрос при его дедах. Разница заключалась лишь в том, что здесь вместо канавы обсуждали мою судьбу. От этого сходство с родным Угором нисколько не утешало.

И всё же спор кое-что прояснил: старейшины вовсе не были единодушны. Хисс держался за условия договора: нарушишь установленный порядок — потом хлопот не оберёшься. Оршиса прежде всего занимали проходы, через которые я могла удрать, Вшира — приказы, которым я не спешила подчиняться. Тарреш требовал законных оснований, а не рассуждений о моём дурном нраве. Ашшур же упорно искал, к чему бы ещё придраться, раз с моей кровью ничего не вышло.

Выходило, что за одним столом сидели пятеро нагов, обсуждали одну и ту же невесту, а заботило каждого что-то своё. И если уж мне предстояло зависеть от их решений, неплохо было бы хотя бы научиться различать их интересы.

— С точки зрения закона препятствий нет, — продолжил Тарреш, обращаясь теперь к Владыке. — Первенство соблюдено, принадлежность к ветви Велимира подтверждена. Для возражения Совету понадобится основание посущественнее общего недовольства.

Последние слова он произнёс с такой спокойной уверенностью, что даже Вшир на этот раз промолчал.

Тарреш вновь коснулся перстня и коротко взглянул на Ашшура. Тот ответил таким холодным взглядом, что я невольно задумалась, сколько же лет эти двое спорят между собой.

— Довольно, — произнёс Владыка.

Он опёрся ладонями о подлокотники и выпрямился в кресле, обводя старейшин тяжёлым взглядом.

— Я выслушал каждого из вас. Происхождение Ярославы подтверждено, а оснований отступать от договора вы так и не представили. Если у Совета остались другие доводы, самое время их назвать.

— Сегодня — нет, — отозвался Ашшур.

Владыка медленно повернул к нему голову.

— Говори прямо, Ашшур.

— Я лишь предупреждаю, Владыка. Последствия вашего решения коснутся всего Дома.

— Как и любое решение Владыки.

Ашшур выдержал его взгляд, но ничего не ответил.

Они смотрели друг на друга через чёрную столешницу, и я вдруг подумала, что их спор начался задолго до моего появления. Слишком уж уверенно Ашшур находил новые возражения, а Полоз отвечал ему спокойно, но каждое слово словно взвешивал. Похоже, даже Владыке приходилось считаться с Советом, хотя уступать ему он явно не собирался.

В Змеином Угоре мне доводилось чинить старую упряжь, которая с виду ещё казалась крепкой. Кожа держалась, пока её не тревожили, но стоило потянуть в одном месте, как рядом обнаруживались трещины, годами скрывавшиеся под жиром и краской. Здесь происходило нечто похожее. Я пока не понимала, где именно разошёлся шов, зато уже видела, что между Владыкой и Советом далеко не всё ладно.

— Совет имеет право говорить о том, что касается будущего Дома, — вмешался Вшир.

Полоз повернулся к нему.

— Говорить — да. Но не вам решать, какой должна быть моя невеста.

Моя невеста.

Я невольно опустила глаза. Вот ведь удивительный наг. Только что он, казалось, защищал меня от старейшин, требовавших покорности, а теперь сам говорил так, будто вопрос о том, кому я принадлежу, давно решён. Наверное, в Ишарене подобное и считалось защитой: не позволить другим распоряжаться своей собственностью.

Я вновь почувствовала неприятную тяжесть под рёбрами. И всё-таки слова Полоза изменили ход разговора. Ашшур так и не сумел найти оснований нарушить договор, а Вшир, похоже, исчерпал доводы о безопасности. Я уже подумала, что заседание подходит к концу. Но Ашшур не собирался уступать.

— Вы слишком быстро забываете, зачем существует Совет, — произнёс Ашшур с подчёркнутой почтительностью, за которой едва скрывался упрёк.

— Я прекрасно это помню, — спокойно ответил Полоз. Голос его оставался спокойным, но на слове «прекрасно» прозвучал такой нажим, что продолжать наставления явно не стоило.

— Тогда помните и о том, что ритуал касается не одного вас, — настойчиво произнёс старейшина, словно предупреждения в голосе Полоза вовсе не расслышал.

Серебристый хвост Владыки с сухим шорохом скользнул по камню и замер возле кресла. Я машинально проследила за этим движением, вспомнив, сколько силы скрывалось в его огромном теле. Полоз мог одним взглядом остановить человека, а при необходимости, наверное, и переломить пополам. И всё же Ашшур продолжал спорить с ним за одним столом. Похоже, власть старейшин была куда значительнее, чем я предполагала. Даже Полоз не мог просто отмахнуться от их возражений.

Но и уступать он не спешил. Владыка спокойно выдерживал взгляд Ашшура, не произнося ни слова. И почему-то мне казалось, что от этого молчания старейшине должно быть куда неуютнее, чем от любой угрозы.

Молчание затянулось, пока Хисс наконец не расправил на столе ладонь, прикрывая ею лежавший перед ним свиток.

— Мы можем продолжать этот спор до утра, — произнёс он устало. — Но завтра положение останется прежним. Ветвь Велимира существует, её первенство подтверждено. Выбор другой невесты сейчас означал бы нарушение установленного порядка.

Я посмотрела на него с невольным уважением. Вот кому, пожалуй, и в нашей деревне доверили бы считать зерно на зиму. Пока остальные спорили бы, кому сколько причитается, он первым делом выяснил бы, сколько зерна вообще осталось в закромах.

— Поддерживаю, — произнёс Оршис. — С условием, что охрану внешних проходов усилят.

У меня вытянулось лицо. Пока остальные обсуждали договор, Оршис уже успел позаботиться о том, чтобы я не добралась до выхода. И ведь всего-то попыталась запомнить дорогу!

Вшир коротко кивнул. Судя по его виду, подобная мера пришлась ему куда больше по душе, чем вся предыдущая беседа.

Ашшур медленно оглядел соседей. Хисс больше не собирался спорить, Оршис высказался, а Тарреш с прежним спокойствием поглаживал перстень. Пожалуй, впервые за всё заседание Ашшур остался без явной поддержки.

Ещё утром Совет представлялся мне одним тяжёлым камнем, которым при желании можно прихлопнуть человека. Теперь я видела и трещины, и неровности, и места, где одна часть этой громады упиралась в другую.

Обольщаться, конечно, не стоило. Каждый из этих нагов по-прежнему обладал властью, о размерах которой мне оставалось лишь догадываться. Даже Тарреш, чьи замечания так удачно пришлись мне по душе, вовсе не обещал защищать меня. Но теперь я хотя бы понимала, что они не всегда действуют заодно. А это уже было кое-что.

— Оршис, усиль охрану внешних проходов. Заседание окончено. — произнёс Владыка.

Я едва не скривилась: теперь и без того непростой путь наружу станут охранять ещё усерднее. Зато последние слова Владыки пришлись мне по душе — наконец-то за весь вечер прозвучало хоть что-то, с чем я была совершенно согласна.

Старейшины начали подниматься из-за стола. Зашуршала тяжёлая ткань, хвосты заскользили по гладкому камню, и зал, до этого такой неподвижный, наполнился звуками.

Я направилась к выходу вслед за старейшинами. За распахнутыми дверями уже ждали стражники, которые привели меня сюда. Один из них едва заметно поднял ладонь, предлагая пропустить членов Совета вперёд. Я остановилась чуть в стороне.

Пока старейшины выходили, я заметила, что Тарреш так и остался у стола. Он терпеливо ждал, поглаживая большим пальцем потёртый край перстня. Лишь проводив взглядом Ашшура, который последним из остальных направился к дверям, старик поднялся и неспешно приблизился к Владыке. Он наклонился к Полозу и заговорил вполголоса.

Разобрать его слова с такого расстояния я не смогла, зато прекрасно видела лицо Владыки. Поначалу оно оставалось непроницаемым, но затем его пальцы крепче обхватили подлокотник. Полоз медленно поднял глаза на старейшину и что-то ответил. Тарреш спокойно выдержал его взгляд, склонил голову и отступил.

Выпрямившись, он привычным движением провёл пальцем по перстню и направился к выходу. Я проводила его взглядом, а затем снова посмотрела на Полоза. Тот по-прежнему сидел во главе стола, только выражение его лица сделалось ещё суровее.

Что мог сказать старейшина, чтобы даже Владыка, весь вечер сохранявший невозмутимость перед Советом, заметно помрачнел?

Полоз словно почувствовал мой взгляд и повернул голову ко мне. По его сжатым губам было ясно: разговаривать он не намерен. Стражник у дверей жестом указал мне на выход и я последовала за ним, но, уже переступая порог, всё-таки оглянулась.

Владыка по-прежнему сидел во главе опустевшего стола под белыми искрами свода. Что сообщил ему Тарреш, оставалось загадкой, но теперь меня тревожило другое.

Что на самом деле произошло с женщиной, которая прошла ритуал до меня? И почему все, кто знал ответ, предпочли промолчать?