Читать книгу: «Мангол. Книга первая»

Дизайнер обложки Сергей Юрьевич Гурьянов

© Сега Сашин, 2026

© Сергей Юрьевич Гурьянов, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-3729-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

МАНГОЛ
Книга первая

 
Северный психологический триллер
 

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 18+

Книга предназначена для совершеннолетних читателей. Текст содержит сцены насилия, описания убийств и последствий боевых действий, упоминания оружия, жестокости, а также ненормативную лексику. Не рекомендуется лицам младше 18 лет.

ПРОЛОГ

Тот, кого не видели

Лондон, The Armitage London, закрытый верхний уровень

14 ноября 2019 года

23:47

Охрана закрытого верхнего уровня сменилась три минуты назад. Старые уже перестали помнить техника, новые ещё не успели к нему привыкнуть. Этого было достаточно.

Абдалла бин Рашид Аль-Фалахи, старший брат шейха Заида и фактический хозяин семейной службы безопасности, спал на правом боку, поджав колени к животу — поза младенца, который никогда не вырос. Два его личных телохранителя, бывшие военные из частной охраны, курили на лестнице и обсуждали вчерашний футбол. Они не слышали ничего. Они не должны были слышать.

Сервисная полость между коммуникациями была узкой, пыльной и рассчитанной не на человека, а на кабели, фильтры и руки техника. Обычный мужчина застрял бы в ней на первом повороте. Этот — не застрял, но заплатил за это кожей: на втором изгибе металл содрал ему плечо до крови. Он не издал ни звука. Выдохнул, стал тоньше, чем казался, и прополз дальше. Как змея.

На лестнице хлопнула дверь. Один из телохранителей вернулся раньше — забыл зажигалку. Человек в лазе замер, прижав язык к нёбу, чтобы не кашлянуть от пыли. Тридцать семь секунд он слушал, как за стенкой чужие ботинки скрипят по ковру. Потом дверь снова закрылась.

Укол в шею занял полторы секунды. Шприц-ручка оставила след меньше комариного укуса. Препарат должен был выключить дыхание медленно — так, чтобы первый осмотр принял смерть за приступ у человека с больным сердцем. Для всех остальных это была медицина. Для него — охота.

Человек в чёрном не ушёл сразу. В темноте сервисного лаза он слушал, как смерть работает без шума: сначала дыхание стало глубже, потом реже. Абдалла шевельнул губами — одно короткое английское слово, почти не звук, а просьба. Рука человека потянулась к стакану на тумбочке и застыла на полпути. Самое страшное в цели — то, что вблизи она всегда оказывается человеком.

Он остался до десятой минуты. Когда дыхание Абдаллы стало неровным, человек в чёрном пополз обратно. На выходе он ещё шесть минут лежал за панелью, слушая скучающий голос охранника в техническом коридоре. Когда Абдалла бин Рашид Аль-Фалахи перестал дышать, в номере всё ещё пахло мятным чаем, дорогим одеколоном и сном.

Наличные, чужие очки, бейсболка с логотипом аэропорта — всё оставляло следы, но ни один из них не вёл к нему настоящему. Водитель запомнил его как вежливого азиата в очках, бейсболке с логотипом аэропорта и с кейсом для ноутбука. Азиат улыбнулся, сказал «thank you», вышел на втором терминале и растворился в толпе. Камеры зафиксировали лицо двадцать третьего паспорта за его жизнь, и это лицо ни разу не совпало с реальностью.

В самолёте, летевшем в Дубай, он закрыл глаза и подумал о снеге. О собачьей упряжке, бегущей по скованной льдом Пенжине. О старом чуме, где дым костра стелется по низкому потолку, потому что дед говорил: «Дым должен помнить землю. Если дым уходит в небо — ты забыл, откуда пришёл».

Его настоящее имя было Тайкэ. Позывной — Мангол.

Настоящее имя знали единицы. Позывной слышали многие, но никто не знал лица, которое пряталось за ним.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сын полыньи

Глава первая

Чум на берегу Пенжины

Пенжинская губа — одно из самых ветреных мест на Камчатке. Здесь Охотское море встречается с материком, и встреча эта никогда не была дружеской.

В ноябре ветер с океана валит оленей с ног. В декабре температура падает до минус сорока, и человеческий голос слышен на три километра — звук не глохнет в сухом морозном воздухе, а летит, как стрела, и бьёт в уши на другом конце замерзшей реки. В январе солнце появляется на два часа в сутки — жёлтый холодный глаз на бесконечном белом поле. В феврале начинается пурга, которая может длиться неделю.

В таком месте жить можно только если ты — коряк. Или если ты решил умереть.

Унэвэт, старый коряк из рода Кэрэтки — «идущих по замёрзшей воде», — не собирался умирать. Он собирался научить внука жить так, чтобы смерть боялась его сама.

— Смотри, Тайкэ.

Мальчик, которому только что исполнилось пять лет, смотрел на дымок, поднимающийся из снежной ямы в двадцати шагах от чума. Дымок был едва заметен — тонкая струйка, которую мог заметить только охотник, знающий, куда смотреть.

— Нерпа дышит, — сказал дед. — Она пробила лёд там, где он самый тонкий. Но не там, где теплее. А там, где тише. Почему?

Тайкэ молчал. Он уже знал, что дед сам ответит, если подождать. Унэвэт не торопился. Он вообще никуда не торопился — время для него было таким же инструментом, как нож или капкан. Время работало на охотника, если охотник умел ждать.

— Потому что рыба уходит от шума под лёд. Нерпе нужно тихое место, чтобы не спугнуть рыбу. Так она ест и не замёрзнет. — Унэвэт присел перед внуком, его лицо, изрезанное морщинами, как кора старой лиственницы, приблизилось к мальчишескому. От него пахло дымом, старой кожей и чем-то сладким — трубочным табаком, который он привозил из посёлка раз в год. — Ты понял урок, маленький?

— Тишина — это еда? — спросил Тайкэ.

Дед улыбнулся, обнажив три зуба.

— Тишина — это жизнь. Но ты запомни, внук. Тишина — это ещё и клетка. Если ты научишься молчать всегда, ты перестанешь быть человеком. Надо уметь говорить. С теми, кто этого достоин.

Тайкэ тогда не понял. Понял много позже. Когда ему не с кем было говорить.

* * *

Мать Тайкэ, Айна, была дочерью Унэвэта. Она вышла замуж за геолога из Иркутска — высокого, черноволосого, с узкими глазами, которые смотрели не на небо, а в землю, будто искали там золото.

Виктор Серебров появился в стойбище летом 1984 года, в составе геологоразведочной партии. Они искали алмазы в верховьях Пенжины — слюду, кварц, может быть, золото. Виктор был молодым специалистом, только что окончившим институт, и рвался на подвиги. Он не пил, как другие геологи; не матерился; не пытался купить женщин за патроны или муку. Он просто работал. Уходил в тундру на неделю, возвращался с образцами, сидел у костра и рисовал в блокноте карты.

Он был одиноким волком. Айна это сразу заметила.

Она увидела его у реки. Он мыл руки в ледяной воде и, когда поднял голову, капли застыли в его чёрных усах, как мелкий жемчуг. Она подумала: «Этот человек не сломается». И ошиблась.

Тайкэ родился зимой 1985-го, когда лёд на Пенжине встал раньше обычного. Айна говорила, что в ночь его рождения ветер бил в чум так, будто хотел забрать ребёнка сразу. Унэвэт только подбросил в огонь мокрый плавник и сказал: «Не заберёт. Этот сам потом будет выбирать, кому уходить».

Через три года после появления Виктора в стойбище, когда Тайкэ уже бегал и пытался запрягать щенков в самодельную нарту, вертолёт унёс геолога на Большую землю. Стояла июльская пыльная погода, вертолёт поднял тучу песка, и Айна заслонила глаза рукой. Когда песок осел, вертолёт уже был точкой на горизонте.

Он обещал вернуться через месяц. Не вернулся.

Айна ждала два года. Потом перестала.

В 1989 году, когда по радио заговорили о какой-то перестройке и границы стали открытыми, Айна съездила в Петропавловск, навела справки через знакомых геологов. Ей сказали: «Виктор Серебров уехал на материк, потом в командировку в Монголию. Связи нет». Правда это было или ложь — она не узнала никогда.

— Собака не волк, геолог не муж, — говорила она, когда соседки спрашивали про отца. Голос её при этом был таким, что соседки больше не спрашивали.

Тайкэ рос с единственным мужским примером — дедом. И этот пример был лучше любого отца.

* * *

Унэвэт родился в 1928 году в чуме, который стоял на том же месте, где сейчас стоял их. Он видел приход советской власти, видел, как коряков сгоняли в посёлки, видел, как закрывали шаманов и отнимали собак. Он выжил потому, что ушёл в тундру — туда, куда даже НКВД не рисковало соваться без проводника.

В пятидесятые его нашли геологи. И предложили сделку: показывай дороги, получай муку, патроны и не трогайся с места. Унэвэт согласился. Но свой чум поставил так, чтобы до ближайшего посёлка было два дня пути пешком. Достаточно, чтобы никто не пришёл просто так.

У него была жена, Марфа, которая умерла в шестидесятые от воспаления лёгких. Сын, Геннадий, который ушёл в город и пропал. И дочь, Айна, которая осталась с отцом до конца.

Унэвэт верил в старых богов — не в того, в которого велели верить в школе, а в тех, кто живёт в камнях, реках и облаках. Он не ходил к шаманам — последний настоящий шаман умер, когда Унэвэту было двадцать. Но он разговаривал с ветром, и ветер иногда отвечал. По крайней мере, так казалось его внуку.

Когда Тайкэ было пять, Унэвэт взял его в горы.

— Смотри, — сказал дед, указывая на вершину сопки. — Видишь, снег лежит полосами? Это ветер дует всегда в одну сторону. Здесь, — он ткнул палкой в камни под ногами, — лишайник растёт только с южной стороны. Это значит, что зима здесь долгая, а лето короткое. В таком месте оленей не найти — они уходят в низины, где травы больше.

— Ты хочешь сказать, что охотиться надо там, где есть дичь? — спросил Тайкэ.

— Нет. Я хочу сказать, что прежде чем охотиться, ты должен понять, где живёт твоя дичь. Чем она дышит. Что ест. Кого боится. Тогда ты будешь не охотником. Ты будешь хозяином.

* * *

Когда Тайкэ исполнилось семь, дед начал учить его убивать.

Сначала — ловушки на песца. Капкан нужно было поставить так, чтобы снег вокруг него не отличался от целинного. Ни следа ног, ни капли пота, ни запаха железа. Песец — зверь хитрый и пугливый; он чует беду за сто шагов.

Тайкэ учился три недели.

Первые десять ловушек песцы обходили стороной — они чувствовали запах металла и человеческого пота. Тайкэ злился, хотел бросить, но дед заставил продолжать.

— Ты не охотишься на песца, — сказал Унэвэт после десятой пустой ловушки. — Ты думаешь о себе. О том, как ты устал, как тебе холодно, как ты хочешь в чум и пить горячий чай. Песцу всё равно на твои чувства. Думай о нём. Как он идёт, куда ставит лапы, когда нюхает снег. Стань им — тогда поймёшь, где поставить капкан.

На одиннадцатый день попался старый самец с седой мордой.

Тайкэ смотрел, как зверь бьётся, пытаясь перегрызть собственную лапу. Железо сдавило кость так, что хруст был слышен за десять метров.

— Пристрели, — сказал дед, протягивая карабин «ТОЗ-8».

Мальчик взял оружие. Руки дрожали. Не от холода — от того, что в груди что-то сжалось. Он смотрел в глаза песца — чёрные, блестящие, полные ужаса и боли.

— Не торопись. Пуля стоит копейку, а ошибаешься — шкура порвана, денег нет. Но главное не деньги. Главное — не заставляй зверя мучиться дольше, чем нужно. Ты — охотник, а не палач.

Выстрел. Песец дёрнулся и затих.

— Хорошо, — сказал Унэвэт. — В глаз попал. Теперь сними шкуру, не порвав подшёрсток.

Тайкэ снимал шкуру три часа. Пальцы задубели от холода и крови. Когда он закончил, дед посмотрел на работу и кивнул.

— Из тебя выйдет толк.

* * *

Никто в стойбище не умел стрелять так, как Унэвэт. Стрельбу здесь чаще терпели как необходимость: олени, рыба, капканы, редкий зверь у чума. Искусством её почти никто не считал. Но Унэвэт был другим.

В молодости он ходил на охоту с русскими промышленниками и научился от них обращаться с винтовкой. Потом добавил своё — корякское — чутьё на ветер и расстояние.

— Европеец смотрит в прицел и считает поправки, — объяснял он Тайкэ. — Короткая память у них, плохая. Они забывают, что пулю толкает ветер. А ты — запомни. Ветер тебе не друг и не враг. Он просто есть. Глупый стрелок с ним спорит, умный — слушает. Научись слушать — и попадёшь туда, куда хочешь, даже с закрытыми глазами.

Тайкэ учился читать ветер с шести лет.

Он сидел на обрыве над Пенжиной и смотрел на волны. Дед спрашивал: «Куда дует? Слева направо? А с какой силой? Соберётся ли снег в сугроб за день или разлетится?» И Тайкэ отвечал. Сначала ошибался. Потом перестал.

К девяти годам он мог определить направление и силу ветра по движению облаков, по наклону травы, по тому, как ложится снег на склонах сопок. К одиннадцати — по звуку. Ветер свистел по-разному в зависимости от скорости: низкое гудение — шесть-восемь метров в секунду, высокий свист — двенадцать и выше.

К тринадцати Тайкэ стрелял из лука в цель на пятьдесят метров и не промахивался ни разу. Из мелкашки, которую дед выменял у геологов на шкуры соболя, он клал пулю в пятак с сотни метров, даже если ветер был боковой в десять метров в секунду.

— Ты рождён не для того, чтобы пасти оленей, — сказал Унэвэт однажды вечером, когда они сидели у костра и жарили окуня. — Ты рождён для другого.

— Для чего, дед?

Старик долго молчал. Потом достал трубку — единственное, что он привёз из посёлка, где его пытались сделать «советским человеком», — и раскурил её от уголька.

— Моя бабушка рассказывала, что в нашем роду были шаманы. Не те, что бубном трясут, а настоящие — ходящие между мирами. Она говорила, что последний такой шаман умрёт в конце двадцатого века. И тогда заморозки станут сильнее, а рыба уйдёт на глубину. Я думал, это она старая и глупая. — Унэвэт выдохнул дым, и тот смешался с дымом костра. — А теперь вижу тебя и думаю: может, не умер? Может, переродился?

Тайкэ не понял тогда. Понял много позже. Когда смотрел в оптический прицел на человека за тысячу метров и чувствовал его дыхание, хотя это было физически невозможно.