Читать книгу: «ЖЕЛАНИЕ БЕЗ ВОЗМОЖНОСТЕЙ»

ЖЕЛАНИЕ БЕЗ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

История мальчика, который хотел быть нужным —

а мир делал вид, что не замечает.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сия летопись не овеяна славой триумфатора и не окроплена кровью великих сражений. Перед вами – исповедь, тихий голос ребенка, чье единственное упование сводилось к самому естественному и, увы, самому хрупкому человеческому тяготению: обрести причал у родного берега, врасти в чужую судьбу, стать не просто спутником, но частью единого целого.

Казалось бы, удел незатейливый, почти смиренный. Но порой именно кроткие чаяния оборачиваются недосягаемым абсолютом. И виной тому не их внутренняя немочь, но сама ткань бытия, воздвигающая между человеком и его мечтой стену – прозрачную, как чистый воздух, и монолитную, как гранит.

Его звали Арсен. Его колыбелью стал город, затерянный в череде безликих будней, и семья, чья обыденность не сулила потрясений. В его детстве не было места черной тирании или явному ужасу; оно было лишь до краев пропитано абсолютным, звенящим одиночеством. Этот вакуум, эта прозрачная пустота и выковали его естество, став незримым пульсом всей его жизни. Одиночество гнало его вперед, заставляя вновь и вновь искать крохи человеческого тепла там, где мир привычно отвечал лишь ледяным безразличием.

Я веду этот рассказ без фальши и благородной ретуши. Ибо приукрашенная скорбь – лишь глянцевый слепок, лишенный дыхания. Здесь же – обнаженная, пульсирующая подлинность.

Всмотритесь в эти строки внимательней. Быть может, в зыбком отражении слов вы внезапно узнаете знакомый лик. Или – самого себя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Детство: покуда чаяние не сменилось смирением

ГЛАВА 1

Осколки первого ковчега

Четырехлетний Арсен впервые коснулся незримого разлома, осознав призрачность слова «вместе».

Он замер на вытертом паркете гостиной, всецело поглощенный возведением игрушечного чертога. Кубик ложился на кубик, послушный воле маленького зодчего; в воображении ребенка рос идеальный дом – высокий, пронзенный столпами света из исполинских окон. Башни рушились, но он воздвигал их вновь с кротким упорством творца. Однако подлинное крушение вершилось не на ковре, а в самом воздухе квартиры.

Мать затворилась в кухонных недрах, отец – в глухом безмолвии дальней комнаты. Между ними пролегла великая тишь. Не та благостная тишина, что дарует исцеление, но гнетущая, предгрозовая хмарь, застывшая в ожидании разряда, который всё не наступал.

– Мама, – сорвалось с его губ, почти невесомо. – Что? – донеслось из-за двери. Голос был сух, отрывист, зажат в тиски опостылевшей обыденности. – Приди ко мне. Я строю дом. – Позже, Арсен.

Он ждал, но это «позже» принадлежало вечности. Попытка воззвать к отцу обернулась еще более лаконичным, ледяным отказом. Тогда мальчик оставил свои руины, лег на бок прямо на холодный пол и погрузился в созерцание белой стены. Он смотрел на нее с тем пугающим, отрешенным сосредоточием, на которое способны лишь дети, внезапно столкнувшиеся с вакуумом абсолютного сиротства при живых родителях. Это и стало его первым подлинным воспоминанием – не вскрик, не явный ужас, но чистая, беспримесная пустота.

Сергей и Наталья связали свои судьбы на исходе юности, ведомые незрелым пылом и хрупкой иллюзией душевного родства. Их быт был лишен изысков и полутонов: суровая шоферская доля отца, мерный стрекот кассового аппарата матери, тесное наследство в одиннадцать квадратных метров и скудный уют казенной мебели. В центре этого шаткого треугольника находился Арсен.

Быть единственным ребенком в угасающем браке – значит быть одновременно и высшим оправданием чужих мук, и их же непосильным бременем. Ты – тот хрупкий мост, ради которого терпят присутствие иного, и тот тяжкий якорь, что не дает судам окончательно разойтись в разные стороны.

Их семейная катастрофа не была мгновенной. Она не походила на сокрушительный взрыв – скорее на медленную, неумолимую эрозию, на долгое подтачивание камня водой. День за днем живые слова вымывались из обихода. Неделя за неделей лица сменялись холодными спинами. Месяц за месяцем совместные ужины становились всё более безмолвными, превращаясь в обряд ледяного отчуждения.

Арсен рос, впитывая этот беззвучный холод порами кожи. Он учился не замечать тишину или искусно имитировать это неведение – различие, которое в четыре года еще ускользает от разума, но уже навсегда отпечатывается в душе неизлечимым клеймом.

ГЛАВА 2

Папа уходит

Ему исполнилось шесть, когда отец ушел. На этот раз окончательно – с тяжелым чемоданом, под покровом пятничных сумерек, когда Арсен уже был предан постели, но сон еще не коснулся его век.

Он слышал всё. Хотя, быть может, эти звуки не предназначались для детского слуха.

– Сергей, не сейчас, – голос матери звучал лишенным слез, лишь бескрайняя, иссушающая усталость сквозила в каждом слове. – А когда? Есть ли для этого подходящий час? – отец говорил вполголоса, но в этой приглушенности таилось нечто более сокрушительное, чем неистовый крик. – Арсен слышит. – Арсен спит.

Арсен не спал. Он замер, уставившись в немую пустоту потолка, и впитывал каждое слово. Не из любопытства – просто горькая правда сама просачивалась сквозь тонкую преграду стен.

– Я больше не могу так жить, Наташа. – Я тоже. – Тогда к чему это всё?

Тишина. Долгая, вязкая, почти осязаемая.

– Не знаю, – выдохнула мать. – Вот и я не знаю.

Затем последовал сухой скрежет застежки на чемодане. Мерные шаги в коридоре. Щелчок замка. Дверь не захлопнулась в порыве гнева – она закрылась мягко, почти деликатно, словно даже неодушевленное дерево страшилось нарушить покой этого распада.

Арсен лежал и ждал. Он не ведал, на что надеется. Возможно, на то, что порог вновь оживет, дверь распахнется, и отец, присев на край кровати, скажет хоть что-нибудь. Неважно что – лишь бы разрушить этот вакуум живым голосом.

Дверь осталась недвижима.

Спустя час вошла мать. Убежденная в его забытьи, она поправила одеяло и на мгновение застыла. В густой темноте Арсен кожей чувствовал ее тяжелый, невидимый взгляд. Затем она бесшумно исчезла.

Он так и не набрался смелости спросить: «Мама, а папа вернется?» – ибо в глубине души уже страшился ответа. Этот инстинкт – не задавать вопросов, ответы на которые подобны приговору, – станет его верным спутником на долгие годы.

Отец не вернулся. По крайней мере, не как часть его мира. Он возникал эпизодически – сперва часто, затем всё более призрачно. Приносил подношения: горсть конфет, бездушную пластмассу машинки, однажды – огромный пазл с картой мира, который сулил единство, которого не было в жизни. Он присаживался на кухне, делил с матерью чай и вел подчеркнуто вежливые беседы, какими обмениваются случайные попутчики. Потом поднимался, облачался в куртку и, небрежно взъерошив волосы сына, бросал: «Ну, бывай, мужик». И исчезал за дверью.

«Мужик».

Арсен ненавидел это обращение. Не из-за смысла, но из-за той интонации, с которой оно произносилось. Оно звучало как неуклюжее оправдание, как суррогат подлинной близости. Словно наречь его «мужиком» было достаточно, чтобы разом лишить его права на детское горе. Будто он уже взрослый. Будто он обязан во всем разобраться сам.

Ему было шесть. Он не разбирался. Он лишь провожал взглядом уходящую спину и мучительно искал причину в самом себе. Какая вина лежит на мне? Какую жертву принести, чтобы он остался?

Ответа не было. Ибо дело было вовсе не в нем. Но осознание этой горькой истины придет к нему слишком поздно.

ГЛАВА 3

Мать и её тишина

Уход отца наложил на мать незримую, но неизгладимую печать. Она не увяла телесно, но словно бы уменьшилась в масштабе собственной души, сжалась в тугой, неразрывный узел. Что-то внутри нее захлопнулось, превратив живого, чувствующего человека в безупречно отлаженный, но лишенный тепла механизм.

Ее будни обратились в бесконечный, изнуряющий цикл: мерный стрекот кассового аппарата днем и тяжелый взмах швабры в опустевших офисах по вечерам. Возвращаясь домой, она механически разогревала ужин и замирала перед мерцающим экраном телевизора – не ради праздного интереса, но лишь для того, чтобы натужным шумом заглушить тишину, ставшую невыносимее самой усталости. Их диалоги с Арсеном превратились в сухой, лишенный жизни ритуал: «Как в саду?» – «Нормально». «Поел?» – «Да». «Ступай спать».

В глазах стороннего наблюдателя она оставалась безупречной матерью: кормила, одевала, не ведала пороков. Она истово исполняла долг, но в этой выверенной архитектуре заботы отсутствовал фундамент – подлинная, живая близость.

Она не впускала его в свое сокровенное. Не спрашивала о его тревогах, о той щемящей тоске по отцу, что жгла его изнутри каленым железом. Она не объясняла, почему по ночам из-за стены доносится подавленный, удушливый всхлип, когда она считает, что сын надежно укрыт во власти сна. В те годы Арсен еще не владел искусством точных определений; он лишь ощущал нарастающий вакуум. Это не было острой, режущей болью – скорее пустотой обжитой, но внезапно покинутой комнаты: стены, пол и потолок оставались на месте, но дух жизни безвозвратно покинул это пространство.