Читать книгу: «В аэропорту»

© Байбикова Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО» Издательство «Эксмо», 2026

В комбини

Я быстро осмотрелся. Внутри кроме меня находились еще семеро покупателей. Первый – пожилой мужчина; еще один – парень в очках, на вид студент, примерно моего возраста; третий и четвертый – дядьки в рабочей одежде; номер пять и номер шесть – пара окрестных домохозяек; и последний, седьмой покупатель – школьник-младшеклассник с ранцем за спиной. Школьник был в бутербродном отделе, изучал сэндвичи. В одной руке он держал сэндвич с яичным салатом, а в другой – с консервированным тунцом. Миновав большую прямоугольную кастрюлю с дымящимся одэном¹ и установленную там же у кассы стеклянную витрину с подогревом для булочек с разными начинками – от мясных до сладких, – я направился к отделу свежих продуктов, залитому светом люминесцентных ламп. Вообще-то, я осмотрелся только мельком, так что нельзя было с уверенностью утверждать, что покупателей ровно семь человек. Возможно, их здесь восемь или даже одиннадцать. Полки загораживали обзор, и увидеть весь зал целиком было невозможно.

Молоко, йогурты и молочные напитки типа кофе с молоком располагались в открытом горизонтальном холодильнике. Пожилой мужчина стоял прямо перед ним. Парень в очках, похожий на студента, исчез из поля моего зрения. Но это не значит, что он вышел из магазина, – при выходе двери открываются с характерным звуком, который трудно спутать с чем-то другим. С тех пор как я зашел в магазин, этого звука не было слышно. Значит, даже если кого-то мне и не видно, скорее всего, он внутри, потому что наружу никто не выходил.

Один из сотрудников магазина медленно двигался вдоль полки с орешками и другими закусками к алкоголю, держа в руках устройство, похожее на увеличенный вдвое мобильный телефон. Судя по всему, он вел учет упаковок арахиса, вяленой говядины и сушеного кальмара, касаясь экранчика стилусом. Поскольку день будний – сотрудников немного. Еще один стоял у кассы и распаковывал цилиндрики с монетами для сдачи. Когда он вскрыл пленку на одном из цилиндриков, одноиеновые монетки посыпались в кассовый ящик, а несколько упало на прилавок.

Позади меня послышались голоса. Я решил, что это разговаривают те двое в рабочей одежде, – голоса были мужскими, и больше всего это походило на разговор между людьми, которые уже знакомы, а значит, это могли быть только они. До меня донесся обрывок фразы: «…всемирное наследие», – но поскольку я не расслышал в точности, что было до и после этих слов, то понять, о чем именно они говорят, я не мог. До этого дядьки стояли поодаль от меня у полок с лапшой быстрого приготовления и напитками, а теперь направлялись к кассе. Я вспомнил, что есть такая лапша, купив которую можно отправить куда-то крышку от упаковки и получить карточку из тематического набора с изображением одного из объектов всемирного наследия. Наверное, именно такую они и купили.

Молока здесь – несколько видов. Мне нужно было обезжиренное, прошедшее щадящую пастеризацию. Перед холодильником с молочными продуктами стоял пожилой покупатель. Сказать точно, сколько ему лет, я бы затруднился, но он выглядел довольно старым. На нем были яркий вязаный жилет, вельветовые брюки и поношенные кроссовки с грязными шнурками и стертой подошвой. Пластиковая корзинка висела на его согнутой как бы зеркальной латинской L левой руке. В корзинке лежали лампочка, иллюстрированный еженедельник и рыбная колбаса. Картонка для защиты лампочки была волнистой для надежности, с одного края из нее торчала верхушка стеклянной колбы. На ней виднелись надписи: цифры «100» и «60», а также буквы «V» и «W».

Лампочка лежала поверх еженедельника, закрывая лицо женщины на обложке. Женщина была в платье без рукавов и протягивала руки вперед перед собой. Мне стало любопытно, какого цвета у нее лак на ногтях, но пожилой мужчина перевесил корзину на другую руку, и я не успел разглядеть. Его правая рука потянулась к левому предплечью, согнутому под углом в форме зеркальной буквы L, затем большой, указательный и средний пальцы скользнули под ручку корзины и приподняли ее. Корзина перешла на правую руку и, как будто соскальзывая под собственной тяжестью, сдвинулась от запястья к локтю.

Мужчина потянулся было левой рукой к йогуртам, и в этот момент из-за полок раздался громкий женский смех. Рука зависла в воздухе. Старик чуть повернул голову в ту сторону, откуда донесся звук. Это смеялись две домохозяйки. Но почти сразу же все стихло… После окончания школы я начал работать в студии звукозаписи. Сначала занимался сбором звуковых эффектов, таких как гром, порывы ветра, щебет птиц, а также аплодисменты, шум толпы и смех. Я ходил с DAT-рекордером и записывал смех в самых разных местах: на свадьбах, в барах, на ярмарках, в телестудиях. Я начал работать в студии четыре года назад, когда мне было восемнадцать. Тогда я узнал, что смех всегда возникает внезапно и похож на взрыв. Но лишь по звучанию смеха невозможно понять, почему люди смеются. Когда я обрабатывал в студии записанные в разных местах звуки смеха, я вспоминал свое детство.

Я был в старшей группе детского сада, когда у моей бабушки с папиной стороны случился инсульт. Как-то мы пришли к ней в больницу, и она слушала радио в наушниках – передавали что-то вроде анекдотов-ракуго². Вообще-то, поскольку звук из наушников был тихим, я не мог точно сказать, было ли это действительно ракуго, или сценка-мандзай³, или разговорное юмористическое шоу. Но я периодически слышал смех множества людей. Этот слабый звук доносился из крошечного динамика, утонувшего в ухе бабушки, и пятилетнему мне он казался похожим на птичий щебет. Существуют ли и правда птицы, издающие подобные звуки, я понятия не имел, но помню, что тогда подумал именно так.

Каждый раз, когда раздавался этот слабый звук, выражение лица бабушки немного смягчалось. Будучи почти полностью парализованной, она, похоже, по-прежнему была в состоянии воспринимать юмор. Смех в наушниках возникал внезапно и нерегулярно. Постепенно мне стало казаться, что бабушка ждет этого звука. Разумеется, она не могла говорить, не могла писать, кивать или качать головой. Единственное, что было ей под силу, – это открывать и закрывать глаза. Я наблюдал за бабушкиными веками. Они чуть заметно подрагивали, но, как только доносился смех, подрагивание прекращалось – веки либо плотно смыкались, либо, напротив, резко распахивались.

Смех посторонних людей – в некотором роде проявление насилия. Услышав, как засмеялись две домохозяйки, стоящий передо мной пожилой мужчина замер. Его рука, протянувшаяся к питьевому йогурту, зависла в воздухе. Он начал поворачивать голову в сторону источника смеха, но остановился – взгляд застыл как бы на полпути между холодильником и той точкой в пространстве, откуда шел звук. Затем мужчина изменился в лице. Наверное, почувствовал раздражение. Где-то у него за спиной что-то произошло, но что именно – он не знал. До него дошел лишь звук смеха. Произошедшее никак его не касалось. Смех не имел к нему отношения. Вряд ли он думал, что эти две женщины смеются над ним, но причина смеха была ему непонятна. В этом отличие смеха от звука сирены скорой помощи, доносящегося с улицы. Сирена – событие из внешнего мира, а насчет смеха двух женщин у соседних полок все не так однозначно.

Смех, звучавший в подключенных к радио наушниках, успокаивал бабушку, это было заметно по ее лицу. Но если бы смеялись прямо в больничной палате, она бы, вероятно, напряглась. А радио и телевидение можно воспринимать спокойно. Даже если мы видим по телевизору человека, на которого напал крокодил, нам с самого начала понятно, что нас это не касается, вот мы и не напрягаемся. Более того, если люди в передаче смеются, мы можем смеяться вместе с ними, как бы подхватывая звуки, доносящиеся с экрана. Но если смех звучит в ситуации, имеющей к нам прямое отношение, это уже совсем другое дело. Даже если человек смотрит юмористическое шоу по телевизору и вдруг слышит смех родных или друзей где-то в соседней комнате – вне контекста передачи, – он наверняка почувствует беспокойство.

Сложно сказать, насколько сильно напрягся стоящий сейчас передо мной пожилой мужчина – эмоции на лице стариков довольно сложно распознать. Его левая рука, протянутая к витрине с молочными продуктами, застыла в воздухе на уровне глаз. Судя по его виду, он не то обеспокоен, не то смущен, а если немного изменить угол взгляда, то на лице будто даже появляется легкая улыбка. Мимика маленьких детей легко читается, но пожилые люди – дело другое. У младенца кожа упругая, и потому хорошо заметно, как меняется его лицо. Без этого мать не смогла бы вовремя понять, когда дать ребенку молока или взять на руки. Выражение вроде бы едва изменилось, но уже понятно, что малыш недоволен. У пожилых людей не так. Думаю, ухаживать за стариками очень тяжело. Говорят, что люди с деменцией возвращаются в детское состояние. Вот только мимика не возвращается. А ухаживать за младенцем без выраженной мимики – задача непростая. Точнее, очень сложная. Тот, кто ухаживает за пожилым с деменцией, должен быть все время начеку, чтобы не упустить момент, когда на бесстрастном лице вдруг появится улыбка или слезы. Мне кажется, я бы не выдержал.

Две домохозяйки переместились от полок с журналами и косметикой к полке с гигиеническими товарами и чулочно-носочными изделиями. Между полками с журналами и полками с лапшой быстрого приготовления расположился невысокий прилавок, на котором лежали бланки для отправки курьерской почты. Рядом – терминал с телевизионным экраном. По телевизору транслируется музыкальный клип. Сверху прикреплен листок с надписью: «Вы можете скачать музыку, которая сейчас играет, прямо с терминала». Сейчас на экране – не слишком ярком, с приглушенной картинкой – выступала группа, которую я толком не знал. Смех двух домохозяек звучал громче, чем музыка. Наверняка они смеялись не по поводу пожилого мужчины. Но старик мог подумать, что смеются над ним. Мы способны сделать объектом смеха что и кого угодно. Мы можем смеяться над людьми, собаками, шимпанзе. А вот над насекомыми – вряд ли.

Парень в очках, примерно моего возраста, выглянул из-за полки со снеками. Длинноволосый, немного полноватый. Левой рукой он потянулся к шоколадным шарикам, а правой откинул волосы, падавшие на лицо. Я подумал, не буллят ли его коллеги по подработке или что-то в этом роде. По лицу человека, над которым систематически издеваются, почти всегда можно это понять. Когда я учился классе в седьмом-восьмом, у меня был одноклассник, к которому все относились как к насекомому. И я тоже к нему так относился. На перекличке в классе, когда дежурный называл по очереди все имена, ему полагалось вести себя так, будто он насекомое, – при звуке его имени все как бы слегка приседали и смотрели на пол. А дежурный в этот момент должен был топнуть ногой по полу – и тогда этот мальчик обязательно издавал стон, словно его раздавили. Но будь он в реальности насекомым, мы бы не смогли над ним так смеяться. Мы высмеивали его, потому что он превращался в насекомое по нашей воле. Когда мы смеялись над ним, он смеялся вместе с нами, будто так и надо. Но с какого-то момента у него заметно перекосило лицо. Тогда я впервые понял, что издевательства меняют внешность человека.

Наверное, у этого моего одноклассника, которого все держали за насекомое, нарушилась синхронизация между нервной системой и лицевыми мышцами. Парень, тянувшийся за шоколадными шариками, зевнул. Я стоял перед полкой с молочными напитками, старик протягивал руку за йогуртом. Дядьки в рабочей спецодежде направлялись к кассе, домохозяйки переходили к полке с гигиеническими товарами. Школьник держал в каждой руке по сэндвичу – с яичным салатом и с тунцом, пытаясь выбрать между ними. Один из работников магазина проверял ассортимент товаров на полке с закусками к алкоголю, а второй собирал одноиеновые монеты, рассыпавшиеся по прилавку у кассового аппарата.

Когда я только начал работать в студии звукозаписи, старший техник провел со мной интересный эксперимент. Он включил звукозапись, сделанную у одного из столов в китайском ресторане, и сказал:

– Пока слушаешь, попытайся представить, что там происходит.

Запись длилась секунд сорок. В первую очередь я попытался представить, сколько людей сидит за столом. Судя по голосам, их было человек шесть-восемь. Количество блюд я оценивал по звукам, с которыми палочки или ложки касались тарелок.

– Люди там, за этим столом, – сказал техник, – на самом деле выполняют невероятно сложную последовательность действий и оценочных суждений.

Если один из них – назовем его А – решил взять какое-то блюдо с вращающегося стола – допустим, кисло-сладкую свинину, – то сначала он вращает стол, чтобы блюдо оказалось перед ним, потом берет его и накладывает еду себе в тарелку. После этого он проверяет, хочет ли попробовать кисло-сладкую свинину кто-то еще – например, сидящие рядом или напротив Б и В, – и протягивает блюдо в их сторону. Одновременно он отслеживает, о чем в данный момент идет разговор, думает, может ли он в нем поучаствовать, есть ли у него что рассказать по теме. Он выжидает подходящего момента, чтобы вступить в беседу, и решает, кому именно он хочет рассказать свою историю. И все это – прежде чем откроет рот. А когда он все-таки его открывает, то это может быть либо для того, чтобы съесть кусочек свинины, либо для того, чтобы начать говорить, – его мозг уже сделал за него этот выбор. А иногда человек делает и то и другое одновременно. То есть он берет палочками кусок мяса, лука или болгарского перца, подносит ко рту, начинает жевать и одновременно заводит разговор с Б, В или Г. Жевание и глотание – это совершенно разные действия с точки зрения работы нервной системы. Также и с речью: мышцы и нервы, задействованные при вербальном общении, чтобы в том числе реагировать на слова собеседника улыбкой или задумчивым видом, совсем не те, что задействованы во время движений челюсти или работы пищевода при приеме пищи. Если вслушаться в звуки, становится очевидным: мы совершаем чрезвычайно сложные действия, почти не осознавая этого. И нынешние примитивные компьютерные технологии не позволяют создать робота, способного повторить такую сложную деятельность. Когда человек находится в сильном стрессе, то вся система воспроизводства этих привычных и слаженных физиологических действий начинает давать сбой. После сильного испуга мы иногда не можем нормально засмеяться. А в состоянии крайней тревоги у нас может перестать вырабатываться слюна, и становится трудно глотать.

Мой отец – сотрудник большого универмага на границе между Токио и Сайтамой. Он родился и вырос в туристическом районе в центральной Японии, окончил никому не известный частный университет в Токио, в родные места не вернулся – устроился работать в универмаг. Ближе к тридцати женился на самой обычной женщине, потом родились мой брат и я. Город, в котором я вырос, – типичная жилая застройка нового типа: в центре станция, рядом банк, универмаг и супермаркет, торговая улица, вдоль шоссе – залы с игровыми автоматами, филиалы сетевого фастфуда, центр по продаже подержанных машин… Комбини, куда я сейчас пришел за молоком, стоит на стыке жилых кварталов и пристанционной торговой улицы.

В детстве меня постоянно ругали, сравнивая с братом. Он был похож на отца – серьезный и старательный, хорошо учился. Еще в начальной школе начал ходить в частный образовательный центр на дополнительные занятия, но в конце концов не смог сдать вступительный экзамен в частную школу средней ступени в Токио, так что в средних и старших классах учился в местной государственной школе, а потом поступил в такой же никчемный частный университет, как и отец. Учебу он бросил уже через полгода, стал слоняться без дела. К поступлению в другой вуз не готовился, работу не искал. Где-то после двадцати у него появилась девушка на пять лет старше его. Брат перебрался к ней в квартиру в Икэбукуро, и они начали жить вместе. Но меньше чем через год расстались, и брат устроился барменом в бар неподалеку от парка Тосимаэн, где до сих пор смешивает виски с водой и раскладывает по тарелочкам арахис и снеки из риса с соевым соусом.

Я в школе вообще почти не учился. С детства часто болел, никаких особых способностей у меня не было – ни в учебе, ни в спорте, ни в чем таком. Когда в девятом классе нам в школе рекомендовали, куда поступать дальше, учитель посоветовал какую-то отстойную старшую школу, сказав мне что-то вроде: «У тебя все равно никаких перспектив, так что лучше сразу оставить все иллюзии насчет будущей жизни». Я помню, мне казалось, что это говорит не только он, а как бы все общество обращается ко мне через него. Мы с братом, считай, были ровесниками – разница всего три года. Когда я учился в старших классах, часто оставался ночевать у него в Икэбукуро. После того как брат бросил университет, он стал добрее. Тогда у него была девушка, которая работала в секс-индустрии в Суга́мо и возвращалась домой очень поздно. Мы с ним по вечерам пили пиво и разговаривали. Его любимая присказка была «меня одурачили».

– Поступив в универ, я понял, что и меня одурачили, но было уже поздно. Помню, как классе в восьмом ходил в универмаг, где работал отец, и долго смотрел, что он там делает. Он сновал между кассой и торговым залом, усаживал клиентов на диваны, включал встроенные лампы на письменных столах, открывал и закрывал створки платяных шкафов. Находясь в торговом зале, он улыбался, а когда возвращался к кассе – лицо становилось мрачным. Я тогда был еще, в сущности, ребенком и, глядя на все это, думал: «Чего вообще интересного в такой работе?»

– Один мой одноклассник из начальной школы уехал в Америку, и как-то так получилось, что летом после моего поступления в вуз⁴ мы с ним встретились. Он несколько лет прожил в американском городе, известном своим национальным парком с пеликанами, – увлекся птицами, учился на факультете экологии и проходил летнюю стажировку в Новой Гвинее. Говорил, что хочет в будущем заниматься защитой фламинго в Центральной Америке. Для меня это было совершенно непонятно.

– Братишка, у тебя еще есть время найти, что тебе нужно, – сказал мне брат. – Не слушай отца, мать и учителей! Они ничего не знают. Они всю жизнь провели в четырех стенах – в универмаге, дома, в школе – и вообще без понятия о том, что происходит в остальном мире. Будешь слушать таких, как они, – станешь таким же, как я. А я уже ничего не могу. Мне всего двадцать, но у меня уже больше нет сил что-то искать. Пусть и поздно, но я хотя бы это понял. Если бы я пошел в какой-нибудь студенческий клуб – на теннис, там, или на лыжи, – если бы кое-как окончил университет и, как отец, устроился бы работать в универмаг или супермаркет – тогда уже по-настоящему все было бы кончено. И я понимаю тех, кто ушел в «Аум синрикё»⁵. Когда в тебе совсем не остается энергии – тебе просто необходимо что-то, на что можно опереться. И уже не важно, что именно. Но теперь я понял: единственная настоящая опора – это собственный, оригинальный способ мышления. Но чтобы он у тебя был, его надо выработать – надо ездить в разные места, читать книги, слушать музыку. А я не сделал ничего из этого. И начинать сейчас – уже слишком поздно. Может, конечно, я преждевременно себя хороню, но – ты ведь помнишь, как в военных фильмах бывают такие персонажи, которые, типа, понимают, что им конец? У них не остается сил, им становится дико холодно, их как бы затягивает в черную яму, и они уже знают, что сейчас умрут… Вот я тоже чувствую что-то похожее.

Школьник у полки с сэндвичами все еще не может выбрать – яичный салат или тунец? Похожий на студента полноватый очкарик убрал руку от шоколадных шариков и потянулся к плитке шоколада. Две домохозяйки идут вдоль стеллажа с товарами женской гигиены. Двое дядек в спецодежде, закинув несколько упаковок лапши быстрого приготовления в корзину, направляются к кассе. Один из сотрудников магазина закончил проверять верхний ряд полки с орешками и другими сухими закусками и начал пересчитывать сырные шарики и кусочки маринованного тунца на шпажках. Продавец на кассе тем временем продолжает собирать рассыпавшуюся по прилавку мелочь. Время от времени через все помещение проносится широкая световая полоса. Это проникает внутрь магазина солнечный свет, отраженный лобовым стеклом проходящего мимо автобуса.

Пожилой человек стоит прямо передо мной. Он одет в клетчатую рубашку. С тех пор как я начал работать со звукозаписью, частенько бывает, что я останавливаюсь, закрываю глаза и прислушиваюсь к окружающим меня звукам. Я уже несколько раз работал ассистентом по звуку на съемках фильмов. Когда снимают в гостиничном номере, например, после того как актеры закончили сцену, обязательно записывают «звук комнаты». Этот фоновый звук помещения называется «румтон», и он нужен для озвучки при монтаже. Мне нравится его записывать. Когда я закрываю глаза и надеваю наушники, мне кажется, что мое тело начинает прямо впитывать этот звук. В гостиницах и многоквартирных домах обычно глухо гудит система кондиционирования, а иногда слышны звуки машин или дорожных работ за окном – но они приглушены и едва пробиваются через стекло. Во время записи румтона даже режиссер не имеет права говорить. Всем – и съемочной группе, и актерам – приходится затаить дыхание и ждать, пока я закончу запись и остановлю рекордер. В комнате витают бесшумное дыхание множества людей, легкое жужжание кондиционера и еле слышный звук улицы. Отель, жилой дом, даже отдельные комнаты – у каждой свой, едва уловимый румтон. Записывая эти тихие звуки, я начал понимать, что по-настоящему люблю работать со звукозаписью. С этой весны я начинаю учиться в Школе кинотехнологий в Сан-Диего. Все документы для поступления я оформил сам. Когда я сообщил родителям, что поеду в Америку, мама расплакалась. Сказала, что будет скучать. Отец попытался ее утешить: «Ну он же не на тот свет уезжает». А потом мы втроем рассматривали карту западного побережья США и брошюру школы.

Двое в спецодежде поставили корзину на прилавок. Работник на кассе наконец закончил собирать мелочь.

– Ирассяймасэ⁶, – говорит он.

Раздается электронный писк сканера штрихкода. Магазин снова наполняется ярким светом, и я вижу, как мимо стеклянных окон во всю стену проезжает очередной автобус. Внутри видны неясные силуэты пассажиров. Слышно, как две домохозяйки двигаются вдоль полок с чулками, колготками и носками. Одна обута в сандалии на твердой подошве, другая – в туфли на резиновой. Солнечный свет, отраженный от стекла автобуса, на мгновение освещает два профиля на фоне полок с товарами. Силуэты накладываются друг на друга, и вместо двух лиц как бы возникает одно расплывчатое. Пожилой мужчина щурится, возможно из-за яркого света, и снова поворачивается в сторону полки с молочными продуктами.

Раздался характерный звук открывающейся автоматической двери – в магазин вошла мать с малышом на руках. Работник на кассе, сканировавший штрихкод упаковок с лапшой, громко сказал:

– Ирассяймасэ!

Второй, проверявший количество сырных шариков и маринованного тунца, почти с такой же громкостью повторил:

– Ирассяймасэ!

С улицы внутрь залетел ветер, и через весь магазин потянуло запахом одэна. Мать с ребенком, направляясь к прилавку с бланками для отправки курьерской почты, провела пальцем по обложке женского журнала и пробормотала:

– Взять или не взять…

Малыш что-то сказал, но с такого расстояния я не расслышал.

На днях я пошел в бар, где работает мой брат, и рассказал ему, что еду в Сан-Диего. Он очень обрадовался и тут же сообщил всем посетителям, которые были в баре:

– Это мой младший братишка. Он едет в Америку учиться кино снимать!

Брат достал из холодильника бутылку шампанского с красивым узором на боку, разлил по бокалам: для меня и для клиентов, сказал, что угощает. В баре было четверо посетителей. Один из них, по фамилии Сайто, хозяин цветочного магазина, начал рассказывать про Америку. Он, оказывается, прожил какое-то время в пригороде Чикаго и сказал, что те самые маленькие магазины с продуктами и хозяйственными мелочами, которые часто показывают в фильмах, действительно существуют. Перед каждым обязательно стоит телефон-автомат, и когда поднимаешься по деревянной лестнице, входишь в магазин – там пахнет Америкой. Сайто рассказывал, что этот запах – от горчицы на хот-догах и сливочного масла на попкорне. В Японии такого запаха нет.

С яичным салатом или с тунцом? Мальчишка-школьник все еще не решил, какой сэндвич ему купить. Когда две домохозяйки и мать с малышом на руках проходили мимо друг друга, их взгляды на мгновение встретились. Пожилой мужчина взял питьевой йогурт с полки и положил его в корзину. Оранжевая, отмеченная логотипом комбини корзина чуть дрожала у него на правом локте. Капельки влаги, скопившейся на бутылке йогурта, немного намочили обложку еженедельного журнала.

Идзакая⁷

Был вечер, начало девятого. Я сидела в пивной. Рядом со мной сидел мой парень. Напротив него – его коллега по работе. А напротив меня – моя коллега по работе. Коллега моего парня хотел найти себе девушку, а моя коллега – молодого человека, поэтому мы с моим парнем решили их познакомить.

Меня зовут Юко Мидзутани, а моего парня – Тосио Сакаи, или Тоси. Его коллега представился в самом начале вечера. Кажется, Сакагами – но я не уверена. За это время к нему еще ни разу никто и не обратился по имени, так что проверить, правильно ли я запомнила, мне не удалось. Возможно, он – Накагами. Судя по всему, Тоси с этим Сакагами или Накагами не особенно близко знаком. Моя коллега с работы – Наоми. Ей двадцать пять, она на два года младше меня.

Мы сидели и пили разливное пиво, закусывая жареной курицей, сашими из кальмара, бобами-эдамамэ и охлажденным тофу. Сакагами – или Накагами – привел с собой какую-то женщину, якобы школьную подругу. Она была одета как работница ночного клуба: блестящее короткое розовое платье, обильный макияж. Ее звали Саёко Ёсимото. Наоми, стесняясь идти одна на встречу с потенциальным партнером, привела с собой друга по секции плавания. Я его не знала. Друга звали Цуёси.

В этой пивной я была впервые. Она находилась примерно на полпути между станциями Хигаси-Накано и Накано по линии JR⁸. Вроде бы это место выбрал Тоси, но бывал ли он тут раньше, я не знала. За стойкой стоял, судя по всему, хозяин пивной, а заказы принимали подрабатывающие у него девушки в традиционной рабочей одежде и с повязками хатимаки⁹ на головах. За столиком рядом с нами сидела группа офисных служащих. А за соседним столиком с другой стороны – компания из семи человек, которые обсуждали кино и театр. Они уже порядком выпили и разговаривали очень громко. Один парень в этой компании был бритоголовым, а другой наоборот – с длинными волосами, собранными в хвост. Из семи человек только двое – женщины, обе в черной одежде типа рабочей униформы.

На стене сбоку висел телевизор, он работал, но никто не смотрел в его сторону. Шла трансляция бейсбольного матча. Как раз подавал Кувата из «Гигантов», а отбивал – Судзуки из «Иокогамы». Может быть, телевизор смотрели те посетители, которые сидели за стойкой и пили в одиночестве. Стойка была за моей спиной, так что я не знала, кто там сидит.

Я работаю в офисе транспортной компании в Синагаве. Рабочий день – с девяти утра до пяти вечера. До того как устроиться в эту компанию, я работала хостес в баре в Ниси-Адзабу. Тоси работал в сети мебельных магазинов. Мы познакомились месяца три назад, когда выбирали диски в магазине Tower Records. Я уже не помню, о чем мы тогда говорили, но точно не о живописи. И до сих пор о ней не говорим. Наоми я тоже не рассказывала, что рисую.

Наоми, окончив старшую школу, приехала в Токио из области Санъин в Западной Японии и поступила в колледж модного дизайна, но, кажется, быстро бросила учебу. Говорят, ее обманул какой-то мужчина, но подробностей я не знаю. Она была зарегистрирована в интернет-клубе знакомств, пару раз ходила на офлайновые встречи и на вечеринки по поиску брачного партнера, но постоянно жаловалась, что там нет нормальных мужчин. Поэтому мы и решили познакомить ее с коллегой Тоси. Но почему-то Наоми привела с собой друга. Цуёси-кун, кажется, недавно окончил университет и сразу начал работать в какой-то компании в районе Маруноути. Он сказал, что они с Наоми еще ни разу не встречались вне бассейна.

– Вот все и говорят: ты не видишь реальности! – сказал кто-то недалеко от нас, но с какого именно столика донеслась эта реплика – было непонятно.

В этом заведении очень шумно. Все вокруг наполнено звуками. По телевизору Кувата готовился подать мяч, но почему-то этот момент сопровождался музыкой – кажется, ее передавали по кабельному радио. При этом разобрать мелодию было невозможно. Четыре девушки в хатимаки бегали туда-сюда, разнося еду и напитки. Тоси секунду назад взглянул на одну из них – и я подумала: «Наверное, его тип». У нее была большая грудь. До того как Тоси начал встречаться со мной, у него была девушка по имени Сатоми – тоже с большой грудью. И даже после того, как мы начали встречаться, он все равно иногда с ней видится. Когда мы с ним вдвоем и он, ответив на звонок по мобильному, говорит: «Я потом перезвоню», я точно знаю, что это она. Мы с Тоси не живем вместе, и он, кажется, испытывает по отношению ко мне что-то вроде чувства вины, в том числе из-за этой Сатоми.

Наоми обута в сандалии. Я заметила какую-то букашку у ее ног. Еще мне были видны пухловатые, мягкие на вид пальцы в открытой обуви. Мужчина по имени Сакагами – или все же Накагами – как раз что-то сказал, но никто на его слова не отреагировал. Я ела жареную курицу. Из-за чеснока вкус был немного резким, но почему-то этим вечером мне хотелось чего-то с высоким содержанием белка.

Среди моих подруг еще со времен работы хостес была девушка, которую на работе звали Каэде. Она в частном порядке практиковала БДСМ. Каэде держалась как королева. Она была высокая, но не особо красивая. По рассказам Каэде, ее лечащий стоматолог оказался мазохистом и открыл ей целый мир. Еще она рассказывала, что они использовали стоматологические инструменты во время своих БДСМ-свиданий, но я как-то не расспрашивала, что именно они с этими инструментами делали.

Когда я объяснила Тоси про Наоми, он – из чувства вины – предложил познакомить ее с одним из своих коллег. Когда я передала это Наоми, она очень обрадовалась и сказала, что согласна. Так все и устроилось. Но если честно, я хотела поговорить с Тоси наедине. Это был важный разговор, и мне не хотелось вести его в пивной. Похоже, Тоси собирается на мне жениться. Да, у него есть и другие женщины, но он сказал, мол, «если жениться, то на Юко». Это было три недели назад. И еще Тоси сказал про Сатоми, мол, у нее, кроме большой груди, никаких достоинств нет. «Мрачная она какая-то, эта Сатоми, – так он сказал. – Она вроде бы в секс-индустрии работает. Вообще-то, меня возбуждает, когда я думаю, что она берет мой член в рот, которым до этого обслуживала других мужиков, но с такой женщиной я не хочу связывать свою жизнь…»

– Вот все и говорят: ты не видишь реальности. Видеть реальность – значит отказаться от ожиданий, от предвзятости, не выдавать желаемое за действительное, видеть все как есть. Это невероятно сложно, но никто об этом даже не задумывается. Пойми, никому не интересны твои рассуждения о творчестве. Никто от тебя ничего не ждет, посмотри уже правде в глаза! Что, разве не так?

Кто это говорит? Неужели кто-то из офисных работников за соседним столиком? А может, кто-то из той компании с бритоголовым и длинноволосым? Наоми, похоже, не особо нравится этот Сакагами или Накагами. А вот он, видимо, ею заинтересовался. Все время на нее смотрит и полностью игнорирует Саёко Ёсимото – женщину, которую сам же сюда привел. А Саёко Ёсимото курит. Курит тонкую сигарету с ментолом. Было время, когда я тоже курила. Интересно, почему Саёко вообще решила пойти с этим Сакагами-или-Накагами в пивную? После того как он представил ее нам как свою знакомую и она с нами поздоровалась, она только и делает, что курит сигареты и пьет. Допила раньше всех свою кружу пива и спросила, можно ли перейти на виски с водой. Теперь у нее в руке стакан с виски. Сквозь кожу на тыльной стороне ее ладони отчетливо просвечивают голубые вены. Из-за обильного макияжа ей можно дать все сорок или даже чуть больше сорока.

В телевизоре Кувата сделал наконец подачу, а Судзуки проводил мяч взглядом. Букашек на полу у ног Наоми прибавилось. На губе у Тоси налип кусочек холодного тофу – но со стороны это не очень похоже на тофу. Наоми одета в серую майку и кремовые обтягивающие брюки. Еще до этого она спрашивала меня, в чем сегодня лучше прийти. Я сказала, что подойдет обычная одежда.

– Вот все и говорят: ты не видишь реальности. Видеть реальность – значит отказаться от ожиданий, от предвзятости, не выдавать желаемое за действительное, видеть все как есть. Это невероятно сложно, но никто об этом даже не задумывается. Пойми, никому не интересны твои рассуждения о творчестве. Никто от тебя ничего не ждет, посмотри уже правде в глаза! Что, разве не так?

Я любила рисовать еще в детском саду, а потом в какой-то момент разлюбила. Когда я работала хостес в баре в Ниси-Адзабу, к нам как-то раз зашел один мужчина, которому вместо визитки от заведения я дала другую, нарисованную собственноручно. Почему именно ему – до сих пор точно не знаю. Я начала работать хостес, чтобы накопить денег и съехать из родительского дома в Тибе, и я стеснялась этих маленьких визиток с закругленными уголками, которые были у всех работниц бара. Я смотрела на них по ночам в одиночестве, и мне становилось так грустно. И вот однажды я пошла в комбини, купила блокнот для эскизов и цветные карандаши и нарисовала шарж на саму себя, подписав особым шрифтом свое имя. А потом решила, что сделаю себе визитки своими руками.

Я ушла в это занятие с головой – оно до того меня захватило, что я вдруг отчетливо вспомнила, как любила рисовать в детстве. Я рисовала по ночам и иногда сидела над этими визитками до самого рассвета. Но кому мне было их давать? Некому. Так и накопилось у меня почти двести штук, дать которые я никому не могла. Но я все равно носила их с собой в сумочке. Пока они были со мной, казалось, что я не забуду свое настоящее имя. И когда тот мужчина пришел к нам в бар, мне вдруг захотелось вручить ему свою визитку. Почему именно ему – я так и не поняла. Я не знала, чем он занимается, и имени его не знала. Знала только одно: мужчины как он никогда не приходят в такие вот пивные, как та, в которой мы сейчас сидим.

И до того, как начала встречаться с Тоси, и после я часто заходила в пивные. Пивная-идзакая – место, где можно расслабиться. Там вкусно и надежно. Гораздо приятнее, чем во всяких непонятных заведениях со «средиземноморской кухней». Вот сейчас я ем жареную курицу. И, честное слово, думаю, что она вкусная. Тоси ест лук с уксусом. Мужчина, которого зовут не то Сакагами, не то Накагами, ест притушенное мясо с картошкой. Наоми подцепляет палочками кальмара. Женщина по имени Саёко Ёсимото ест эдамамэ¹⁰. А Цуёси-кун – кукурузу с маслом, аккуратно выуживая ее ложкой из тарелочки. Каждый ест то, что хочет, никто не изображает из себя гурмана, не старается произвести впечатление. Есть такое слово – «соразмерный». Идзакая всегда остается соразмерной тебе. Она не превзойдет твои ожидания, но и не обманет их.

При этом в пивной обычно нет «инородных» людей, людей как бы из другого теста. Когда я впервые увидела того мужчину в баре в Ниси-Адзабу, я сразу подумала: «Он не такой, как я». Это ощущение, что он совсем другой… так реагируешь на запах чужого тела. Почти сразу возникло чувство, будто между нами стоит чисто вымытое стекло, слегка матовое. С Тоси – не так. Хотя, конечно, мы с ним тоже разные. Но когда мы рядом – даже если мы не прикасаемся друг к другу, – границы между его телом и моим как бы стираются. Вот я смотрю телевизор. И Тоси тоже смотрит. И мы смеемся одновременно над одним и тем же. И я уже не понимаю – я смеюсь потому, что смотрю телевизор, или я смотрю телевизор, чтобы вместе с ним смеяться. Или, например, я читаю журнал, а Тоси – мангу. Журнал и манга – это ведь разные вещи, а ощущение – будто мы с Тоси сливаемся. Может, дело в том, что квартирка у него маленькая. Но когда я остаюсь у Тоси, граница между мной и им стирается – это касается не только тела, но и мыслей. И тогда начинают расплываться даже границы времени. Прошлое, настоящее и будущее сливаются. Будто я уже миллиарды лет вот так сижу рядом с ним, смотрю телевизор, листаю журналы – и буду делать то же самое еще целую вечность. Это меня пугает.

Тоси, сам того не желая, чувствует вину передо мной и потому старается быть особенно деликатным, притом что он и так никогда не поднимал на меня руку. У Наоми с ее бывшим все было иначе. Он часто ее бил. Однажды заехал ногой по челюсти, и у нее вроде даже сломался коренной зуб. Мы с Тоси часто ругаемся, но он меня ни разу не ударил. Когда Наоми была с тем бывшим, она жила в постоянном напряжении. Все время ждала, когда он сорвется. Но как-то она мне сказала, что, когда теперь вспоминает о том времени, понимает, что это напряжение не было для нее таким уж неприятным. «Между нами как будто было невидимое стекло, и я не знала, когда оно треснет», – так она сказала.

Вот и мне тогда почудилось, что между мной и тем мужчиной из бара – невидимое стекло, и я почувствовала напряжение. Когда я протянула ему свою нарисованную от руки визитку, он спросил:

– Ты художница?

– Что вы, совсем нет, – засмеялась я.

Слово «художница» меня дико смутило. Я не очень понимала, кто они такие – эти «художники», какой они породы, и спросила его:

– А художник – это кто, по-вашему?

– Это тот, кто может рисовать каждый день по двадцать часов в сутки, и все равно ему не надоест.

Вот как ответил мне тот мужчина.

Коллега Тоси по работе Сакагами или Накагами едва слышно напевает в такт мелодии, которую передают по кабельному радио. Интересно, он действительно ее слышит, несмотря на шум вокруг? После подачи Куваты, которую Судзуки просто проводил взглядом, судья на экране показывает жестом: страйк. Букашек на полу у ног Наоми теперь три. Сначала была только одна – это я точно помню. Откуда они взялись? Компания офисных служащих за соседним столиком снова хохочет. Каждый раз, стоит кому-то из них что-то сказать, все остальные заливаются хохотом.

– Вот все и говорят: ты не видишь реальности. У тебя, как ни посмотри, уровень – помоечный, даже хуже. И твоя игра никому не сдалась вообще. С чего вдруг ты думаешь, что кто-то обратит на тебя внимание? Откуда это самодовольство? – доносится откуда-то сзади. Может, все-таки это говорит кто-то из той компании с бритоголовым и длинноволосым? А может, этот голос звучит только в моей голове?

Бывает, проснешься оттого, что кто-то кричит на тебя во сне, а потом вдруг понимаешь, что это вовсе не крик, а звук отбойного молотка за окном, где как раз идут дорожные работы. Вот и сейчас – я точно слышу, как кто-то произносит эти слова, обращаясь к кому-то. Но этот кто-то не из нашей компании. За нашим столом Тоси ест лук. Мужчина по имени то ли Сакагами, то ли Накагами жует мясо с картошкой и поглядывает на мою коллегу Наоми, в вырез ее майки. Наоми подносит ко рту кусочек кальмара. Цуёси-кун роняет на стол несколько зерен кукурузы с ложки. А Саёко Ёсимото держит в левой руке стакан с виски, в правой у нее сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами. Голос снова повторяет, мол, «ты не видишь реальности». Но если подумать – среди моих друзей и знакомых нет никого, кто бы мог сказать такое.

Телевизор, музыка из радиоприемника, шипение масла на сковороде, звук льющейся воды, смех, плеск напитков в бокалах – все это сливается в единый нестройный шум. Это голос пивной. Девушки в хатимаки снуют между столиками, постоянно находясь в поле зрения. Вокруг стоит густой запах еды и алкоголя.

Но ничто из этого – ни звуки, ни запахи, ни зрительные образы – не вызывает отторжения. Ничто не выбивается из общего фона. Даже это повторяющееся «ты не видишь реальности» воспринимается как шум: будто это просто строительный гул, отбойный молоток, бессмысленный гам у меня в голове, который лишь по ошибке кажется словами. Букашки у ног Наоми начали расползаться по полу в разные стороны. Наверное, их с самого начала было три штуки. Они даже меньше, чем хлопья пепла от сигареты, которые роняет на пол женщина по имени Саёко Ёсимото. Они просто сидели, прижавшись друг к дружке вплотную, и я приняла их за одно существо. Наоми сделала светло-голубой педикюр, но из-за приподнятой кожи вокруг ногтевого ложа лак лежит неровно. У Саёко Ёсимото личико как у ящерицы.

На экране телевизора кэтчер собирается вернуть мяч Кувате. У меня меж коренных зубов застрял кусочек куриного мяса. Когда Тоси ест нарезанный маринованный лук, он подставляет левую ладонь под палочки, которые держит правой рукой. Точно так же делал мой отец. Отец был бухгалтером. Когда я поняла, что люблю рисовать, и сказала ему об этом, он ответил: «Да ты вообще не понимаешь, каких усилий требует профессия художника и сколько всего надо выстрадать!» Еще сказал что-то вроде: «С чего вдруг тебе рисовать?» – и рассказал еще историю про Ван Гога, который отрезал себе ухо. Я была маленькой, и эта история меня испугала. Я подумала: «Неужели все художники должны отрезать себе ухо?» Постепенно мое рисование сошло на нет. Мне было легче от мысли, что раз я не рисую, то и ухо можно оставить на месте. Хорошо помню, что, когда совсем перестала рисовать, я и правда испытала облегчение. Это было похоже на то, как отступает простуда – жар спадает, тело становится легким.

После встречи с тем мужчиной в баре в Ниси-Адзабу в первое же свободное воскресенье я снова засела за визитки, рисовала двадцать часов подряд. За день сделала около тысячи. В следующее воскресенье рисовала открытки. А еще через неделю я решила нарисовать собственную руку. Скетч руки занял в десятки раз больше времени, чем визитки или открытки. Так я – впервые за почти двадцать лет – снова начала рисовать. Но я никому об этом не рассказывала. Боялась, что кто-нибудь скажет мне то же самое, что когда-то сказал отец: «С чего вдруг?» И правда – как ни крути, ни одного веского повода рисовать у меня нет. Вот все и говорят: ты не видишь реальности. А реальность – она как эта пивная. Полна звуков, образов, запахов – и все на своих местах, ничто не вызывает раздражения.

Коллеге с работы Тоси, которого зовут то ли Сакагами, то ли Накагами, на вид немного за тридцать. Под темно-синий пиджак он надел поло в красно-белую полоску. Наверное, днем он тоже носит униформу работника мебельной сети, как и Тоси. Головной офис их компании находится в Гумме, они сотрудничают с китайскими поставщиками и торгуют недорогой мебелью.

Тоси работает в филиале в городе Футю. Я однажды побывала в этом филиале. Хотела купить стол для рисования. В этом четырехэтажном здании были – что вполне естественно для мебельного – огромные торговые залы, где кровати, полки, диваны стояли почти вплотную друг к другу. Тоси помогал мне выбирать. Я помню, как увидела в его глазном яблоке отражение сотен предметов мебели, – это было похоже на глобус. Когда мне доставили новый стол, я положила на него лист ватмана формата B3 и первым делом нарисовала карандашом большой круг. Я собиралась нарисовать отражающуюся в глазу мебель – кровати, полки, диваны, завихренные, как туманность в межзвездном пространстве. В одно из свободных воскресений я потратила на рисование двадцать один час, и у меня получилась картина. Я назвала ее «Мебельная туманность».

Кувата в телевизоре готовится к следующей подаче. Человек по имени Сакагами или, может, Накагами глядит на Наоми, прямо в вырез ее майки, и вполголоса подпевает кабельному радио. Наоми втягивает в себя свесившийся с губы кусочек кальмарового сашими. Она красит волосы в каштановый цвет, но у корней уже проступила черная полоска. Женщина за соседним столиком одета в черную одежду типа рабочей униформы. Ее плечи подрагивают – она то ли плачет, то ли смеется, а может, просто так вздрагивает – не очень понятно. В этой обстановке и плакать не так уж странно, и смеяться тоже вполне естественно. Цуёси-кун пытается подцепить палочками рассыпавшиеся по столу зерна кукурузы, чтобы выбросить их в пепельницу.

Движения его похожи на некий ритуал. В одной книге я прочитала, что в какой-то африканской деревне колдун во время праздника надевает львиную маску и исполняет танец льва. Но во время танца он не притворяется львом – колдун уверен, что он и есть настоящий лев. Вот интересно, уверен ли Цуёси-кун, что он именно тот, кто сейчас подцепит кукурузу палочками и выбросит ее в пепельницу? Не чувствуется в нем этой уверенности. Скорее он только играет того, кто это делает. Женщина по имени Ёсимото Саёко – играет курильщицу длинных мятных сигарет. А Сакагами-или-Накагами – играет человека, подпевающего кабельному радио. Наоми исполняет роль женщины, которая старательно пережевывает кальмара, Тоси – роль того, кто во рту перекатывает языком ломтики маринованного лука. Телевизионный Кувата из «Гигантов» – это, в сущности, всего лишь картинка, созданная разницей в плотности пикселей на экране; ведь очевидно, что внутри телевизора не сидит его миниатюрная версия. Впрочем, может быть, и нас самих тут на самом деле нет. Например, когда мы с Тоси лежим голые, обнявшись, у меня тоже иногда возникает такая мысль. На прошлой неделе, ночью, в адскую жару, мы с ним занимались сексом. У меня были месячные. Чуть позже он, показывая на простыню, перепачканную кровью, потом и спермой, сказал: «Вот доказательство, что мы живые». Я кивнула. Но так ли это в реальности? Да, простыня была явно испачкана нашими выделениями. С характерным цветом и запахом. Но кровь, пот, сперма – лишь продукты биохимических процессов в нашем организме. А отдельно от наших организмов это просто еще одна материальная субстанция.

Я все собиралась сказать Тоси, что рисую. Но так и не решилась. Почему я ему не сказала?

По воскресеньям я взяла за правило рисовать по двадцать часов подряд и не встречалась с ним. На звонки его тоже не отвечала. Соврала ему, что отец болен и что каждое воскресенье я уезжаю домой. А он и верит. Сегодня я наконец решилась и собиралась сказать ему и про свои занятия, и про то, что впредь буду с ним честной. Но вместо этого все почему-то превратилось в посиделки, на которых Наоми знакомят с Сакагами или Накагами. Похоже, кроме меня, все просто хотели расслабиться и выпить. А пивная – не самое лучшее место для важных признаний.

Я думаю попробовать поехать в Арль – город на юге Франции. Там жил Ван Гог. Он много раз писал Арль. Вообще-то, я увидела в одном журнале подборку, где сравнивались реальные пейзажи города с тем, как их изображал Ван Гог, и подумала: хочу поехать туда. Внутренний двор психиатрической больницы, где он лечился, ночное кафе, пшеничное поле, оливковые деревья, кипарисы – все это самые обыкновенные городские виды и пейзажи. На фотографиях не было такого, чтобы воздух вокруг кипарисов закручивался спиралью или чтобы стволы оливковых деревьев плавно искривлялись. Но, может, Ван Гог видел их иначе. Может, он слышал, как дерево говорит ему: «Нарисуй меня». По крайней мере, он сам так рассказывал. И я захотела увидеть своими глазами те пейзажи, которые видел Ван Гог. Я подумала, что в сентябре, когда во Франции заканчивается сезон отпусков, надо попробовать снять квартиру в Арле и пожить там. Я узнала, что в городе есть курсы живописи. Начала понемногу учить французский. Психиатрическая больница, в которой держали Ван Гога, теперь, похоже, стала городским учреждением для молодых писателей и художников. Я собираюсь потратить все, что мне удалось скопить, на билет туда-обратно и на то, чтобы прожить в Арле два-три месяца.