Читать книгу: «Мой пасхальный «Кролик»»

Глава 1. Война витрин

В нашем городе Пасха начиналась не с воскресного светлого праздничного утра и даже не с колокольного перезвона начинающейся службы. Нет. На нашей улице царила война витрин, сколько я себя помню.

Тихая, но беспощадная. Она разворачивалась задолго до первых солнечных лучей и затихала лишь тогда, когда последний час настенных часов напоминал о смене суток. Каждый год две кондитерские превращали узкую улочку в настоящее поле битвы. Где оружием служили пастельные, нежные ленты, неоновые, кислотные гирлянды, идеально выверенные украшенные куличи и ароматы свежей выпечки, смешивавшиеся с запахом корицы и ванили.

Это была война двух миров. Двух эстетик. Двух совершенно разных семей.

С одной стороны обороны из сладкого крема — сдержанная, лаконичная, строгая до ошибок красота. С другой — выброс искрящейся карамели — дерзкий, нахальный бунт красок, словно кричащий прохожим: «Смотрите. Обратите на меня внимание. Я как новогодняя ёлка!»

И в центре этого ежегодного противостояния стояли мы.

Я — Пасхалина. И надо ли этим что-то объяснять? К счастью, для друзей, просто Лина, наследница безупречной кондитерской империи. Для меня Пасха была не просто днём в календаре, а настоящей миссией, которую родители возложили на меня ещё в детстве.

Мама часто повторяла, потирая свой лоб:

— Люди приходят не за куличами, Лина. Они приходят к нам за стереотипным ожиданием однообразия. Где каждый эклер вот уже на протяжении двадцати лет лежит на одном и том же месте. Где каждый кусок чизкейка стоит на витрине, словно солдатики, под ровным углом. А каждый маффин с безукоризненно шоколадной шапочкой. Полное ощущение спокойствия. А это ощущение рождается из деталей.

И я верила ей.

Я знала, под каким наклоном должна висеть каждая атласная лента, какой оттенок жёлтого не будет резать глаз и насколько ровно нужно поставить плетёную корзинку в витринный проём, чтобы в её извилистом плетении лозы красиво отражались первые лучи солнца, переливающиеся в витражных стёклах панорамных окон.

Напротив же, прямо через дорогу, располагалась пекарня нашего главного конкурента — Макса.

Парня в кепке с кроликом, который, казалось, ненавидел всё, что я ценила в своей жизни: порядок, симметрию и аккуратность.

Его витрина всегда напоминала последствия небольшого, но очень весёлого урагана. Гирлянды, которые украшали фасад его кондитерской, мигали в непредсказуемом ритме. Корзины с выпечкой, которые уже порядком поистрепались, стояли не по линейке, а так, словно их и вовсе забыли расставить между утренней суматохой перед открытием. Сам Макс моментально вписывался в эту картину хаоса: быстрый, немного резкий и с улыбкой, которая появлялась раньше, чем успевала родиться очередная дурацкая шутка.

Сейчас мы даже не здоровались. Лишь перекидывались смущёнными взглядами. Хотя раньше всё детство были не разлей вода. Казалось, в мире были только мы втроём: я, Макс и Мира.

Хотя…

Вчетвером: я, Макс, Мира и корзинка свежих круассанов.

Мы росли. Интересы менялись. Наши «круассановые» встречи на троих со временем угасали. Вместо посиделок каждое воскресенье осталось хотя бы раз в месяц. Вместо нас троих остались двое. Что и вовсе привело к тому, что Макс отделился от нас.

Мы перестали замечать друг друга. Не из злости, скорее, по привычке. Если не замечать, не придётся признавать, что что-то пошло не так. Не удержались. Не договорились.

А сейчас мы занимаемся одним и тем же: пытаемся подарить нашему маленькому городу праздник. Но по разные стороны сладких баррикад, выстроенных стен из пушистого зефира.

Просто каждый шёл к этой цели своей дорогой. И, судя по всему, наши дороги никогда больше не должны были пересечься.

Но в этом году Пасха, похоже, решила иначе.

***

Я стояла у витрины нашей кондитерской «Весенний сахар», в очередной раз проверяя положение пасхального яйца. Не простого яйца, конечно. Оно было расписано вручную тончайшими золотыми линиями, которые мама называла солнечными нитями. На его создание ушло несколько вечеров, а на правильную установку — почти двадцать минут.

Я чуть наклонилась, оценивая отражение в стекле.

Нет. Немного левее.

Ещё чуть-чуть.

Теперь идеально.

Если яйцо будет смотреть хотя бы на полградуса не туда, мама обязательно заметит. Она всегда всё замечала.

«Люди сразу видят небрежность», — говорила она, обучая меня высшему кондитерскому искусству. «Высшему» — по мнению мамы, естественно.

Я не считала это придиркой. Скорее заботой. Мир и без того был слишком неровным, а наш маленький сладкий островок должен был оставаться местом, где всё находилось ровно там, где и должно быть.

Пока я отчаянно боролась с шоколадным яйцом. С противоположной стороны улицы донёсся подозрительный щелчок.

Я подняла глаза.

Макс стоял на ступенях перед входом и безустанно дёргал за шнур светящейся вывески. Та вспыхивала неровным светом, а дикими, прыгающими вспышками, будто сама кондитерская отчаянно пыталась привлечь внимание каждых мимо бежавших по своим делам городских жителей. Его выражение лица совершенно побагровело, превращая щёки в два пылающих пирожка. Бурча себе под нос, он явно пытался договориться с вывеской на его условиях. Но диодные буквы никак не унимались, словно смеялись ему в лицо своим неровным свечением.