Читать книгу: «Ада из ада»

«Изначально смертных грехов было пять — по числу лучей пентаграммы. Остальные добавили на Небесах, чтобы расширить клиентскую базу»

Везельвул, «Краткая история корпоративного Пекла».

Глава 1. Это же так просто

Стремительный прокол крыши мира — позади. Ада сбавила скорость, вернулась в зримый мир, и теперь летела низко, почти над домами. Рваный ветер большого города трепал её длинные волосы, и любой, кто в этот тёмный час поднял бы голову к небу, увидел бы крылатую летящую женскую фигуру с развивающейся шевелюрой.

Ведьма, подумал бы он, и не сильно бы ошибся. Если бы, конечно, в самом деле мог увидеть демона похоти — суккуба. Но, к сожалению для охотников до сенсаций, Ада оставалась невидимой.

Она не думала о том, как остаться незамеченной. Её разум занимала куда более интересная задача — как сформулировать свой провал в очередном задании.

«Срыв задания обусловлен…». Тупая отмазка.

«Минорный бог не был в зоне гарантированного доступа …» — это даже для Владыки слишком умно, а Луциан терпеть не мог, когда она умничала. В последние десятилетия он любил цифры и диаграммы, а не объяснения.

— У тебя сейчас дым из ушей пойдет, — фыркнул из-за спины Пиццикато.

Как обычно, его голос прозвучал подобно скрипу несмазанной тележной оси. Он страдал от аллергии на скрипичную канифоль, и это сказывалось на тембре.

— Я думаю, — сказала Ада.

— Здесь это опасно, — заметил бес, но в подробности опускаться не стал.

Ада тоже промолчала. И не за чем, да и много чести для беса ложного вдохновения. Пиццикато жил в скрипичной душке, а сама скрипка покоилась в старинном — хоть и не таком древнем, как сам инструмент, — чехле, что был закинут на спину. За четыреста с лишним лет она так и не привыкла к этому весу, но ей нравилось, что всегда есть, с кем можно поговорить. По душам, хотя её душа давно уже в залоге у Владыки…

«По душкам», — однажды уточнил Пиццикато.

Ада нашла нужный адрес, сложила крылья и камнем пошла вниз.

Отель нашелся быстро — по запаху. Нудная, приторная нота дешёвого освежителя воздуха, которая разбивалась вдребезги и затухала, не в силах даже прикрыть затхлый дух плесени — во всём: и в реальности и духовном мире. Она ненавидела такие места. Не из-за бедности или грязи, а из-за отсутствия жизни.

Лифт не работал, поэтому с чердака пошла пешком. Спустившись на четвёртый этаж, ритмично зашагала по вытертому ковролину, который старался делать вид, что не помнит ничьих ног.

Вот и номер, куда её отправили секретари Пекла, когда она потребовала связать её с Владыкой. Старая бронзовая табличка, позеленевшая краями, содержала цифры 4, 1 и 2. В сумме семь. Странно, обычно Луциан тяготел к классической шестёрке.

Она толкнула дверь — не заперто.

Тьма внутри атаковала одинокий, придушенный абажуром огонёк торшера у окна. В номере курили — ароматы забитой пепельницы смешивались с приторной вонью освежителя, образуя обонятельный абсурд.

Луциан стоял у окна, спиной в комнату. Без одежды, в своем земном теле — искусителя высшего уровня. Не гигант, не богатырь, даже не спортсмен. Его сила — в естественности и натуральности настоящего Мужчины Мечты. На правой ягодице Ада разглядела печать Сатаны — неизбежная, чтобы удержать поток дьявольской мощи и не привлечь внимания сверху.

Рядом, на краю кровати, в похотливой позе, выгнув спину и чуть расставив ноги, была та, ради которой Владыка посетил Землю. Девушка тянулась полураскрытым ртом куда-то к пояснице Луциана. Глаза закрыты, одна рука упирается в смятую простынь, вторая скользит по животу и тянется к своей промежности. Ада от двери чуяла запах женского возбуждения.

И вся эта картина — как стоп-кадр старого кино. И сам Владыка, и его очередная жертва — неподвижны.

Ну да, конечно. Луциан вывел их из потока времени, едва Ада толкнула дверь.

— Подождать не могла? — он развернулся к ней и лениво потянулся за сорочкой на спинке стула.

Его член — обычный, человеческий, — неестественно быстро опадал, и это выглядело еще более мерзко, чем истекающие влагой половые губы женщины.

— Хотите уединения — вешайте галстук на дверную ручку, — ответила она.

— Я не развлекаться сюда. — Луциан закончил с сорочкой и теперь деловито натягивал брюки. — Рассказывай, что хотела.

Ада вообще уже не хотела ничего рассказывать. Но пока Владыка — он, а не она. Поэтому присела на кровать и, стараясь не глядеть на задницу девушки в полуметре, спокойно и обстоятельно рассказала о том, как её выперли из Рая по причине «закрытия на спецобслуживание». Луциан выслушал молча, и когда она закончила, поправил узел на галстуке.

— Совратить только что овеществленного бога — это же так просто, Ада, — сказал он. — И ты не справилась.

— Рай был закрыт, — напомнила она.

— То есть они тебя отшили, — сделал он точно такой же вывод, что и Ада несколькими часами раньше.

— Именно так. Несмотря на официальный запрос.

— Писать бумаги они умеют, — усмехнулся Луциан. — А что тот новоявленный божок?

— Не знаю, вообще не видела.

Владыка накинул пиджак и, подойдя к замершей на кровати девушке, с силой повернул ей голову. Послышался мерзкий хруст из шеи, Ада не удержалась и дернула плечом.

— Смотри, твоя коллега. — Луциан хлопнул её снизу по челюсти, закрывая рот. Из прокушенного языка тут же заструилось алым. — Пианистка. Виртуоз.

— В музыке? — поинтересовалась суккуб.

— Не понял.

— В музыке виртуоз? Или в этом? — Она кивнула на откляченную задницу.

— Не проверял, — Луциан не смотрел — мыском ноги он переворачивал обратно сброшенную на пол туфлю. — Но по отчётам аналитиков, это перспективная душа.

— Чем? — вырвалось у неё.

На взгляд Ады, ничего сверхъестественного в пианистке не было.

— Неважно. — Луциан подошел к искусственному камину в ногах кровати. — Раз в Раю тебе не обломилось, давай, заканчивай с этой особой, и завтра отчёт мне на стол. С этим недобогом я разберусь.

— Лучше разберитесь, почему закрыли Рай.

Луциан, уже почти ступивший в фальшивый камин, остановился и удивленно повернулся. Ничего не сказал — говорить должна была Ада.

И она сказала. Точнее, рассказала о том, что впервые за четыреста лет увидела Врата рая закрытыми. Не заблокированными, а именно закрытыми — наглухо. С издевательской табличкой поверх.

Владыка сделал нейтральный вид, хотя было понятно — он заинтересован. И, ухмыльнувшись, ступил в нарисованный LED-огонь.

Беззвучный хлопок, и Ада осталась наедине с пианисткой. Тишину взорвал сначала крик, затем стон — девушка рванулась обеими руками к кровящему рту, потеряла равновесие и рухнула рядом с демоном. На спину. Возбужденные соски окружали отчетливые ореолы, а подвздутый животик говорил без слов.

«Да ты в конец рехнулся», — подумала Ада про Владыку. — «Соблазнять за тебя беременную?»

Девушка наконец увидела гостью и, не открывая рта и не прекращая стонать через нос, судорожно начала отползать в сторону. Растянутые мышцы шеи заставляли её кривиться.

— Ну-ну, — вздохнула Ада, расстёгивая блузку. — Не бойся, о боли ты сейчас забудешь. Всё будет хорошо, коллега. Давай закончим начатое начальством…

Пианистка до сих пор была безгрешной, если не считать зачатие в браке — но это уже мутная история, тут даже классификатор степеней греховности не даёт точного ответа, что уж говорить про богословов. В любом случае в женщине не было ничего такого, ради чего соблазном будет заниматься сам Владыка. Вот ни-че-го. Даже неизбежный гомосексуальный опыт она приняла с покорностью, достойной какой-нибудь серой офисной мышки, которую взяла в оборот женщина-начальник.

Профессиональным чутьём Ада ощущала, что музыкальным талантом девушка не обделена. Но… ни-че-го. Только поджатые колени в попытке защитить плод, когда Ада решительно перевернула пианистку на спину.

Это и было последней каплей. Потому что даже у демонов есть душа — пусть и в залоге.

Ада сбросила с несчастной дурочки наваждение, а сама рывком ушла из её субъективного времени. Язык и шею починила ей еще раньше, поэтому всё, что увидела девушка, когда очнулась — себя на разобранной кровати дешевого гостиничного номера. И немного крови от прокушенного языка. И воспоминания о страшном, каком-то средневековом сне…

Ада уже стояла в коридоре, попирая скрипичным чехлом обшарпанную стену.

— Странный он сегодня какой-то, — скрежетнул Пиццикато. — Заметила?

— Заткнись.

— Я серьёзно, — не унимался бес. — Ушёл, когда ты явилась. Будто планы ему нарушила.

Ада хотела огрызнуться, но отказалась. Задумай Владыка план — он бы его выполнил хоть бы и на площади собора Святого Петра. Но вот в другом Пиццикато был прав — Луциан сегодня выглядел странно. Она видела его в разных ипостасях — гневного, холодного, насмешливого. Даже ласкового — редко, но бывало, особенно первые двести лет её службы. Но такого рассредоточенного — никогда. Казалось, он и сам рад, что не пришлось соблазнять замужнюю.

«Глупости, — сказала она сама себе. — У тебя просто синдром проваленного задания».

Но на пути в Пекло она никак не могла выкинуть из головы мысль, словно забитую туда молотком — зачем Владыке эта музыкальная моль?

С этой мыслью она прибыла в Ад.

Точнее, в корпорацию «Пекло 2.0» — после ребрендинга.

Преисподняя встретила её уже привычным сухим воздухом из кондиционера и треклятым неизбежным запахом ванили — Ада так и не привыкла к этой находке маркетологов. Другие новшества — светодиодные панели на потолке, стерильная чистота на полу, ресепшене из матового черного стекла — вызывали скорее улыбку, чем отторжение. За стойкой сидела новенькая — молоденькая суккуб, вся такая прилизанная, в белой блузке и со срезанными рогами. Из свеженьких, желающих счастья нахаляву и еще не понявших, во что вляпались в своем посмертии.

— Госпожа Ада! — суккуб поднялась со стула и учтиво склонилась. — Рады вас видеть. Вы по делу, или отдохнуть?

Девушка игриво подмигнула.

— Да, по делу, — сухо произнесла Ада. — Дайте доступ к архиву свеженамеченных таргетов. За последний месяц.

Суккуб сыграла на клавиатуре, затем кивнула в сторону офисов.

— Готово, госпожа Ада.

— Спасибо.

— Ад всегда рад помочь госпоже Аде. — Юмор девушки был таким же безрогим, как она сама. — Хорошего вечера.

«Хорошего вечера в аду, — подумалось Аде. — Приехали».

Зайдя в свой кабинет — стеклянный куб три на три на три — она бросила чехол со скрипкой на подставку, сняла верхнюю одежду и осталась в привычном — то есть в своей угольно-чёрной коже, непробиваемой даже огненными мечами серафимов, и фиолетовом белье. Присела за терминал и открыла сегодняшний список.

Ну вот она. Да, в самом деле пианистка. Да, замужем. Нет, без детей (пока). Двадцать шесть, сто шестьдесят два, пятьдесят семь. И список служебных меток.

Ада прочитала их несколько раз.

Тип: Перспективная недогрешившая.

Статус: Актив.

Сопротивление: Низкое (лабораторно подтверждено).

Управляемость: Высокая (97% по шкале Л.).

Совместимость с KPI: 94%.

Примечание: Рекомендована к переводу в долгосрочную обработку. Исполнитель — Луциан (лично).

Ада сняла руки с клавиатуры, словно та была… нет, не горячей. Грязной.

— Пичи, — позвала она. — Ты это видишь?

— Нет, но да, — по обыкновению абсурдно отозвался Пиццикато. — Не нравится мне.

— У неё KPI выше моего.

— У табуретки под задницей суккуба на ресепшене он выше, чем у тебя в последнее время. Ты стареешь, Ада.

— Демоны не стареют.

— Зато стареют их методы.

Она снова хотела огрызнуться на беса, но не смогла. Пиццикато был прав. А она — нет. Не поняла, что Луциан не соблазнял пианистку, а тестировал. Как замену ей, бессмертному зодчему Храма порока.

Девушка с низким сопротивлением и высокой управляемостью — лучший контейнер для любого профиля. Не надо ломать. Не надо убеждать. Достаточно подтолкнуть, и она сама скатится туда, куда нужно. Идеальный инструмент.

А она — кувалда в мире, где никто уже не строит стен.

Ада закрыла досье и встала.

— Ну, я хотя бы не ускорила своё увольнение из Вечности, — фыркнула она и потянулась за одеждой.

Пиццикато хрипло рассмеялся и чихнул от канифоли.

— Скорее ты продлила её в бесконечность, — констатировал он.

Глава 2. Смерть скрипачки

Четыреста лет назад.

Где-то в Европе времен Позднего Возрождения

Она не всегда была демоном.

Давным-давно по людским меркам её звали Агата, и она была обычной женщиной. Скрипачкой — лучшей в своем городе, а может, и в трёх соседних. Её пальцы бегали по грифу быстрее, чем языки уличных торговок во время ругани, а звуки, которые рождались в недрах её скрипки, заставляли плакать даже безнадёжных циников.

Она была молода и честолюбива. И глупа.

— Ты создана для великого, — сказал ей один человек в бархатном камзоле, надевая этот камзол после того, как она провела с ним ночь.

А другая бы не провела?

Импресарио, дворянин, красавец. Мечта талантливой женщины.

А еще, как оказалось, сводник, аферист и подельник многих городских вельмож.

— Твоя музыка должна звучать не в тавернах, а во дворцах! — говорил он, и она поверила.

А другая бы не поверила?

Он организовал её первый концерт в замке графа. Тот плакал, графиня улыбалась, челядь выстаивалась в очередь, чтобы послушать Агату хотя бы через дверь. А через три дня Агата узнала, что её игра заставила графа случайно назвать свою супругу именем своей молодой любовницы.

Любовницу выгнали из города, а граф заплатил солидное вознаграждение импресарио, чтобы тот подтвердил — этим женским именем зовут скрипку Агаты — и она подтвердила.

А другая бы не подтвердила?

Так случалось еще несколько раз. Когда Агата поняла, что её используют, было поздно.

— Ты уже она, — улыбнулся импресарио, когда она сказала, что не собиралась быть шантажисткой. — Когда впервые подтвердила ложь.

— Я просто играла!

— А оно всегда так начинается, — усмехнулся мужчина. — Как игра.

Она попыталась уйти, но импресарио показал ей две бумаги.

Первая — её контракт на десять лет. Всё, что она получила, включая скрипку известного мастера — это все принадлежало не ей.

Вторая бумага была куда серьёзней. Показания нескольких свидетелей, что Агата подтвердила ложь об имени скрипки в присутствии священника.

Лжесвидетельство перед лицом Бога — смерть души. А за телом дело не станет.

— Ты будешь играть, — сказал мужчина, убирая обе бумаги.

Первый год она убеждала себя, что не виновата.

Второй — что спасает души, вынуждая грешников признаваться.

А потом она пришла к выводу, что деньги пахнут не так уж и плохо, если получать их через третьи руки.

А после она уже не считала годы. И они в благодарность проносились мимо, не задевая ни её таланта, ни внешности. Её по-прежнему было чуть за двадцать, она была богата и влиятельна, и влюбляла в себя сильнее, чем в свою музыку. Она играла для судей, которые брали взятки. Для священников во грехе, для мужей женоубийц и для жён, которым нужна была свобода. А многим мужчинам нужна была свобода с ней, и она не отказывала никому, кто мог заплатить за счастье.

Всё кончилось, когда один из слушателей — не дворянин, а богатый купец, — не имел, чего скрывать. Когда он утёр выступившие от её игры слёзы, оказалось, что он к тому же еще информатор другой шайки, которая давно уже разыскивала её импресарио.

— Беги, — сказал он ей, оставив золото на туалетном столике. — Не можешь спасти душу — спасай хотя бы тело. Оно того стоит.

Он еще раз окинул её взглядом, почему-то полным грусти, и покинул дом.

Она не послушалась совета, отправила весть импресарио, чтобы он ей помог. Он не помог. Даже не явился. А через час в её комнату ворвались люди с дубинками. Импресарио исчез — предал.

Они хотели знать, где главарь «их музыкальной шайки». Она не знала — честно не знала. Они избили её, но это не помогло. Когда поняли, что она действительно не знает, то выволокли её, полураздетую, на задний двор, где подельники уже смастерили неуклюжую плаху.

Она думала, что вот она — цена успеха. Сейчас ей отрубят голову, и её жизнь наконец завершится.

Но они сделали хуже. Разбили деревянным молотом все кости в руках. Закончилась не жизнь, но её смысл.

Они ушли, а она осталась в тишине пыточного двора — с размолотыми в дробь кровящими конечностями. Она уже даже не рыдала — просто сидела, облокотившись о плаху, и слушала.

Тишина после испарившейся славы — самая громкая тишина на свете. Куда там бешеным овациям после концерта…

Агата лежала на вонючей продавленной кровати в доме деревенского коновала — единственного, кто взялся облегчить её страдания. В равных долях пахло крестьянской едой и лошадиным навозом. Её руки — те самые, которые меняли позицию быстрее, чем глаза успевали за нотами, лежали вдоль тела как два чулка с сушеным луком. Такие же узловатые и мертвые.

Но хотя бы они теперь не так болели — ей не хотелось отрубить их вовсе. Уменьшить страдания тела — всё, что смогли эти добрые бедные люди. С душой же всё было хуже…

Через некоторое время в дом вошел старик в чёрном камзоле. За спиной у него маячил коновал, почему-то стараясь не приближаться к гостю.

— Так это ты — та скрипачка, — не здороваясь, произнес старик, оглядывая Агату. — Да, теперь я их понимаю.

— Кого? — спросила она.

— Тех, кто покупал твою музыку и тело, — усмехнулся он. — Даже сейчас ты выглядишь лучше большинства молоденьких баронесс на выданье.

Она хотела сказать что-то резкое, но не было сил. Агата не могла есть, с трудом принимала воду, и за время у лекаря похудела и осунулась так, что от неё изначальной остались только глаза. Остальное медленно умирало.

— Я мастер, — представился старик, присаживаясь у кровати. — Делаю скрипки. Лучшие из лучших.

— Я больше не играю.

— А я не предлагаю тебе инструмент. — Он пожал плечами. — Я предлагаю тебе вечность.

— Ты колдун? — догадалась она.

— Так нас называют ленивые бездари, — он усмехнулся. — А я просто талантливый ремесленник, умеющий продавать плоды своего труда. Тебя тоже называли ведьмой, слышала?

Она кивнула.

— Я дам тебе скрипку, — продолжил он. — Будешь играть — руки будут работать. Как раньше, и даже лучше. Но без скрипки — снова боль. Навсегда. Уже не заживёт.

Он посмотрел ей в глаза — и Агата увидела в его взгляде бесконечную цепочку предложений, от которых невозможно отказаться. О, да, он действительно умел продавать.

— Цена? — спросила она хрипло.

— Вечной боли тебе не хватит? — рассмеялся старик.

— Ничто не вечно. — Она пожала плечами. — Я умру, и боль исчезнет.

— Ты ничего не знаешь о посмертии, девочка. — В голосе старика на миг проснулось что-то человеческое. — Ты будешь мечтать об этой, — он кивнул на её руки, — сладкой, почти нежной боли. Ты уже достаточно нагрешила, чтобы встретиться с настоящей болью, что тебя только ждёт.

— Цена, — снова короткий вопрос.

— Душа, — такой же короткий ответ.

— Согласна.

Вот так — сразу и без раздумий, Агата согласилась продать свою душу.

А другая бы не согласилась?

Шли годы — и теперь они пробегали мимо неё не в благодарность, что Агата их не считает. Они боялись, что она прикажет повернуть обратно. А она в самом деле могла. Та скрипка, которую дал ей старик в чёрном, не просто пела и рыдала, она исторгала души, выворачивала естество и, будь на то желание скрипачки, могла воскрешать и убивать одним движением смычка. Это был инструмент, но — не музыки, нет. Инструмент Дьявола.

А еще Агата заметила, что скрипка фальшивит, когда она играет без вдохновения. Агата пошла к скрипичному мастеру и попросила разобраться. Тот мало того, что вернул скрипку на следующий день, так еще и уехал из города.

Руки болели, горели огнём, требовали игры. Она снова взяла скрипку в руки и, поскольку играть было не перед кем и незачем, просто положила пальцы на струны, чувствуя, как стекает боль. От нечего делать она щипнула струны в немудрёном аккорде. В воздух взлетело небольшое облачко канифоли, а изнутри раздался чих.

Прямо из скрипки.

Агата её даже не выронила — она ждала чего-то подобного.

— Ты кто? — спросила она.

— Бесёнок, — пискнули из скрипки. — Я ложный вдохновитель.

— Тебя мастер туда посадил? Он колдун?

— Не знаю. Не помню. Я просто здесь.

Ей очень хотелось разбить скрипку, но она сдержалась. Не потому, что без неё снова заболят и перестанут работать руки. Просто, когда она замахнулась — в голосе бесёнка зазвучал испуг.

— Не надо! — пищало из скрипки. — Я не враг тебе!!!

— Как тебя зовут, не враг? — Агата опустила скрипку.

— Никак. Я ложный…

— Буду звать тебя Пиццикато, — сказала она, вспомнив щипок за струны. — А меня… — Она задумалась. Прошлое осталось там, за Рубиконом. Она уже вступила на чёрную тропу, и не хотела портить прекрасное греческое имя. — Зови меня Ада.

И добавила про себя:

«Потому что я красивая, как этот инструмент. Но уж точно не хорошая и не благая».

— Хорошо, — сказал Пиццикато и чихнул. — Чего ты хочешь, Ада?

— Стать сильной.

«И вернуть душу».

Но этого она тоже не произнесла вслух.

Через два месяца её нашел подельник импрессарио и зарезал во сне как ненужную свидетельницу. Вот только поздно — душа скрипачки уже не принадлежала этому миру.