Читать книгу: «Точка контакта»

Глава первая. Обещание под Новый год

Если бы Рому Фёдорова спросили, чего он хочет на Новый год больше всего на свете, он бы не задумался ни на секунду. Не нового нейробраслета, хотя старый давно тормозил и показывал прошлогодние карты звёздного неба. Не поездку на лунный курорт, куда собирался улететь на новогодние каникулы весь его класс. И уж точно не хорошие оценки по биоинженерии, которые упорно требовала от него классная руководительница.

Рома хотел увидеть отца.

Это, если разобраться, было желание не из простых. Потому что отец Ромы, Артём Михайлович Фёдоров, находился в этот момент примерно в шестистах миллионах километров от московской кухни, где его сын сидел и грыз карандаш над домашним заданием. Шестьсот миллионов километров - это, на минуточку, расстояние от Земли до Юпитера, и преодолеть его не помогал ни один, даже самый дорогой, новогодний подарок.

Карандаш, кстати, был самый настоящий, деревянный - Рома любил старые вещи. Весь класс давно писал прямо в воздухе, водя пальцем по светящимся строчкам, а Рома таскал в рюкзаке бумажную тетрадь и грифельный карандаш и терпел насмешки. «Фёдоров, ты из какого века выпал?» - хохотал Дима Кравцов, первый задира и первый бездельник. Рома не обижался. Ему нравилось, что карандаш не нужно заряжать, что он пахнет деревом и что им можно чертить схемы прямо на полях - кривые орбиты, разрезы ледяной коры, стрелочки течений. Учителя ворчали, но терпели: по астрономии и биологии у Ромы всё равно не было равных во всей школе, а по всей Москве он входил в десятку лучших.

Просто он знал то, чего не знали и не хотели знать другие. Он знал, как выглядит край Солнечной системы. Ему рассказывал отец.

Отец был биологом. Не из тех, что разводят в пробирках светящиеся помидоры или выводят котов без аллергенов, - таких в две тысячи девяносто девятом году было пруд пруди. Артём Фёдоров занимался работой куда более странной и, как считал Рома, в тысячу раз более интересной: он изучал жизнь, которая зародилась не на Земле. Чужую жизнь. Подо льдом.

У Юпитера есть спутник по имени Европа. С виду - гладкий ледяной шар, исчерченный рыжими трещинами, холодный, как сердце двоечника перед контрольной: минус сто шестьдесят градусов на поверхности. Но подо льдом, на глубине в десятки километров, плещется океан. Настоящий, жидкий, солёный океан - воды в нём вдвое больше, чем во всех морях Земли, вместе взятых. Лёд не даёт ему замёрзнуть, а тепло идёт изнутри: огромный Юпитер своей чудовищной тяжестью мнёт и тискает маленькую Европу, и от этого вечного сжатия её недра греются, как греются ладони, если их быстро-быстро потереть.

А где есть вода и тепло, там есть и жизнь - это давно доказали. Вопрос был в другом: насколько та жизнь сложна.

Большинство учёных считали, что не очень. Ну, микробы. Ну, рачки да черви у донных источников - всё, на что способна тёмная вода. Стоило ли ради придонной мелочи мечтать о большем и год за годом мотаться через половину Солнечной системы? Артём Фёдоров считал, что стоило: он один из немногих верил, что в таком огромном и древнем океане может скрываться кое-что посерьёзнее червей. Над ним посмеивались. Отец только улыбался в ответ и улетал снова. Вахта за вахтой, год за годом. Полгода на Европе, потом домой, отъесться и отоспаться, - и опять туда, на станцию «Гляциос», к своим трещинам и батискафам.

Рома знал про Европу всё. Он мог с закрытыми глазами начертить карту её трещин, перечислить состав льда и объяснить, чем приливный разогрев отличается от радиоактивного. Он знал про отцовскую работу больше, чем про самого отца. Потому что отца он видел всего лишь по шесть месяцев в год, между двумя вахтами. И каждый раз, когда Артём Михайлович снова собирал свой потёртый кофр и уезжал в космопорт, внутри у Ромы что-то сжималось и долго не отпускало.

- Опять считаешь дни? - спросила бабушка, заглянув на кухню.

- Считаю, - честно сказал Рома. - Папа прилетает двадцать девятого. Осталось восемь дней.

- Если ничего не сорвётся, - проворчала бабушка, но тут же осеклась, заметив, как вытянулось лицо внука. - Прилетит, прилетит. Куда он денется. Делай уроки.

Уроки в этот вечер не делались совершенно. Рома сидел, подперев щёку кулаком, и вспоминал, как сегодня в школе всё опять началось.

- А мой отец, между прочим, на Луне отель строит, - хвастался Дима Кравцов на перемене. - Настоящий, на сто этажей, с видом на Землю. На каникулы полетим - закачаешься. А твой - всё со своими микробами возится? За тыщу миллиардов километров - и ради козявок?

Класс посмеивался. Рома мог бы сказать многое. Что до Юпитера не тыща миллиардов, а всего шестьсот миллионов, и неплохо бы Кравцову подтянуть астрономию и математику. Что эти «козявки» живут в океане, который вдвое больше всех земных морей, в немыслимой древней тьме, - и что один такой океан интереснее тысячи лунных отелей, потому что отель может построить кто угодно, а целый живой мир под чужим льдом не построишь, его можно только найти. Что его отец не просто «считает червяков», как смеются за глаза, - он ищет в той бездне что-то посложнее. И верит, что найдёт.

Но Рома ничего не сказал. Он давно понял: объяснять бесполезно. Кто чувствует - тот и так поймёт, а кто не чувствует - тому хоть весь океан Европы вычерпай, он увидит только воду. Поэтому Рома просто пожал плечами и отвернулся к окну, где над школьным двором кружили снежинки, медленные и крупные, совсем как органический «снег», что вечно падает в глубинах Европы - мёртвые крошки жизни, опускающиеся из верхних слоёв океана на тёплое дно. Об этом «снеге» ему тоже рассказывал отец.

Мама Ромы, Екатерина Александровна, работала врачом в городской клинике - лечила людей и вечно опаздывала с дежурств, зато умела одним словом успокоить и разогнать любую беду. А бабушка, Татьяна Аркадьевна, мамина мама, давным-давно перебралась к ним помогать с хозяйством, да так и осталась: ворчала, пекла настоящие, не синтезированные пироги и страшно не любила космос. Космос, по её твёрдому убеждению, был выдуман нарочно, чтобы отнимать у матерей и бабушек их мальчиков - сначала забирал зятя на полгода, а теперь, чего доброго, нацелился и на внука.

- Свернёшь ты себе шею со своими звёздами, - вздыхала она, поглядывая на отца, но за этим ворчанием пряталась такая любовь, что на бабушку никто никогда всерьёз не сердился.

Рома отодвинул тетрадь и наконец посмотрел в окно. За окном лежала зимняя Москва две тысячи девяносто девятого года - над крышами бесшумно скользили беспилотные аэрокары, расцвечивая снег цепочками огоньков, да висели в воздухе мягко светящиеся объёмные витрины. «С наступающим две тысячи сотым!» - переливалось над площадью. Круглая дата, стык веков. Весь город готовился к большому празднику.

А Рома готовился к двадцать девятому декабря.

Отец прилетел двадцать девятого.

Он ввалился в квартиру под вечер - огромный, обветренный, пропахший тем особым, ни на что не похожим запахом, который Рома про себя называл «запахом космоса»: смесью металла, озона и регенерированного воздуха. Кофр он бросил прямо в прихожей, и Рома врезался в отца с разбегу, как маленький, хотя ему уже стукнуло тринадцать и он считал себя совершенно взрослым.

- Ого, - крякнул отец, поднимая его на секунду в воздух - в земной тяжести это далось ему с трудом, мышцы за полгода отвыкли. - Да ты вырос на голову! Скоро меня перерастёшь.

- Не скоро, - счастливо пробубнил Рома ему в плечо. - Ты вон какой.

Следом отца обняла мама - крепко, молча, прижавшись щекой к его плечу, как прижимаются, когда полгода ждали и боялись поверить, что дождутся. Екатерина Александровна успела примчаться с дежурства, ещё пахнущая больничным антисептиком, и теперь стояла, не отпуская мужа, и смотрела на него так, будто проверяла, весь ли он тут, целиком, ничего не растерял по дороге через половину солнечной системы.

- Живой, - сказала она тихо. - Загорел даже. Это где же ты на Юпитере загорел?

- Кварцевые лампы, Катюш, - рассмеялся отец. - Чтоб совсем не одичать в темноте.

Вечер был лучшим за полгода. Бабушка наготовила столько, что стол трещал. Отец рассказывал - про то, как корабль идёт всю дорогу с постоянным ускорением, разгоняясь до середины пути и тормозя вторую половину, так что под ногами всю неделю держится вес, почти как дома, а в час разворота наступает короткая невесомость и можно, хохоча, ловить в воздухе оторвавшиеся от стола крошки; про то, как Юпитер из дрожащей жёлтой звёздочки к концу пути распухает в гигантский полосатый шар на полнеба, а Солнце за кормой, наоборот, съёживается до яркой точки; про то, как в одном из юпитерианских вихрей - Большом Красном Пятне - целиком утонула бы вся Земля; про то, как на Европе ходишь, будто во сне, потому что тяжесть там в семь раз меньше земной, и неосторожно подпрыгнув, можно улететь под потолок.

Рома слушал, боясь моргнуть. Мама слушала, подперев подбородок ладонью, и улыбалась - больше мужу, чем его рассказам. Бабушка слушала, поджав губы, и подкладывала зятю добавки, словно хотела за один вечер откормить его на все полгода вперёд.

- А жизнь? - не выдержал наконец Рома. - Пап, ну что жизнь? Нашли что-нибудь новое?

Отец помолчал, гоняя вилкой по тарелке кусок бабушкиного пирога.

- И да, и нет, - сказал он наконец. - Жизнь там есть, это давно не новость. У донных источников, где тепло, целые оазисы: всякая мелочь - крохотные членистоногие вроде наших рачков, примитивные черви, ползучая придонная живность. Их открыли ещё мои предшественники, я лишь описываю новые виды да слежу, как они живут. - Он усмехнулся. - Знаешь, как теперь говорят? «Фёдоров считает европейских червяков». Обидно даже.

- Но это же здорово! - возмутился за отца Рома. - Целый живой океан на другой планете!

- Здорово, - согласился отец. - Только, во-первых, Европа не планета, а спутник, не путай. А во-вторых… видишь ли, сынок, мы уже не первый год знаем, что мы во Вселенной не одни. Ещё до Европы простейшие микроорганизмы нашли на Венере - в облаках над полярными областями, единственное место, где у этого пекла терпимая температура. Микробы в венерианских тучах, рачки в европейском океане - жизнь, оказывается, цепляется за любую щель, где есть тепло и вода. Это уже доказано, к этому привыкли. - Он подался вперёд, и глаза у него загорелись. - А мне мало.

- Мало? - удивилась бабушка. - Тебе мало, что ты бога за бороду поймал?

- Мне кажется, там есть кто-то сложнее, - тихо сказал отец, и глаза у него стали такие, каких Рома почти не помнил, - горящие, молодые. - Понимаешь, мать, океан огромный. Глубже земного. Тёмный, тёплый, древний - он там плещется миллиарды лет, в полном мраке, под ледяной крышей. У жизни было сколько угодно времени. Я нутром чую: там, в глубине, есть что-то ещё. Что-то, что мы пока не разглядели, потому что смотрим не туда и не так. Но я разгляжу. Дайте срок.

- А как же они там живут, без солнца-то? - спросил Рома, хотя прекрасно знал ответ. Ему просто хотелось, чтобы отец рассказывал ещё и ещё.

- А им солнце и не нужно, - оживился отец, и было видно, как он соскучился по тому, чтобы говорить о своём деле с тем, кому это и вправду интересно. - Вот в чём чудо, сынок. У нас на Земле почти всё живое держится на свете: трава ловит солнце, травой кормится зверь, зверем - другой зверь. Убери солнце - и всё погаснет. А там, на дне Европы, солнца никогда не было и не будет. Зато есть горячие источники - трещины в каменном дне, откуда бьёт прогретая, насыщенная минералами вода. Целые подводные печи. И вокруг них кишит жизнь, которая ест не свет, а тепло и химию недр. Оазисы во тьме. У нас на Земле такие тоже есть, на дне океанов, - «чёрные курильщики», слыхал? Так вот, вся Европа - это, может быть, один сплошной чёрный курильщик размером с целый мир.

- И там темно? Совсем-совсем? - Рома знал, что темно. Но ему нравилось представлять.

- Чернее не бывает, - кивнул отец. - Ни лучика. Хотя не то чтобы там совсем без огней: мы уже не первый год ловим там сотни видов светящейся мелочи - рачки, черви, всякая мелкота, у которой в темноте свой собственный маленький фонарик вместо солнца. Дело обычное, у нас на Земле, на такой же глубине, то же самое. Но знаешь, что я думаю? - Он понизил голос, будто делился великой тайной. - Если там, в этой тьме, кто-то всё-таки доплыл умом до того, чтобы замечать друг друга, договариваться, - тот свет, которым остальные просто светятся не думая, он возьмёт и превратит в слова. Вот бы и там так. Вот бы спуститься - а навстречу из мрака выплывает не просто огонёк, какой я хоть сейчас тебе на видео покажу, а самое настоящее слово.

Бабушка фыркнула:

- Начитался ты, Артёмка, сказок в детстве. Тебе бы не в учёные, а в сочинители.

- Одно другому не мешает, мать, - рассмеялся отец. - Хороший учёный наполовину сочинитель. Сначала вообрази невозможное, потом иди и проверь. Так все великие открытия и делались.

Рома слушал, боясь моргнуть, и где-то глубоко внутри у него уже зрело, разгоралось то, чего он сам ещё не сознавал, - будущее всей его жизни. Огонёк во тьме. Слово, выплывающее навстречу.

- Свернёшь ты себе шею со своими глубинами, - буркнула бабушка и пошла за чаем.

А Рома смотрел на отца и думал, что вот за это, наверное, его и любит больше всего: за то, что отец, взрослый, серьёзный человек, до сих пор верит в невозможное - и не стесняется этого.

Гром грянул на самый Новый год.

Они сидели вчетвером перед большим экраном, наклеенным на стену, по которому шла традиционная новогодняя трансляция - с курантами, с видами праздничных городов Земли, Луны и марсианских куполов. До полуночи оставалось меньше часа. Бабушка дремала в кресле. Отец возился со своим рабочим планшетом - даже в праздник он то и дело проверял сводки со станции, ничего не мог с собой поделать.

И вдруг он замер. Нахмурился. Перечитал что-то на экране. Потом тихо, очень странным голосом, позвал:

- Рома. Иди-ка сюда.

Рома подошёл. Отец смотрел на него снизу вверх, и на лице у него было написано такое, что у мальчика ёкнуло сердце: смесь растерянности, вины и чего-то ещё, чему Рома пока не знал названия.

- Тут вот какая штука, - медленно сказал отец. - Пришёл график на следующий год. И вахта на этот раз особенная - короткая. Всего три месяца, с первого июня по конец августа.

- Короткая? Почему? - не понял Рома.

- Точно не знаю, но скорее всего, потому что планеты удачно встают, - отец оживился, как всегда, когда речь заходила о небесной механике. - Летом Земля и Юпитер окажутся по одну сторону от Солнца, почти в одну линию, - это называется противостояние. Дорога между ними укорачивается чуть не вдвое. В такие окна иногда гоняют короткие смены: туда-сюда успеваешь, пока окно открыто. Осенью планеты разойдутся, путь растянется - и следующая вахта будет уже длинная, как обычно. А эта - летняя, быстрая.

- Лето, - повторил Рома. И тут же похолодел, поняв. - Это же… это мои каникулы. Все. С первого июня по тридцать первое августа.

- Это твои каникулы, - кивнул отец. - Все три месяца, день в день. И первого сентября ты - за парту, как штык. Ничего не пропустишь.

Вот оно. Опять. Рома уже знал этот разговор наизусть, они проходили его каждый год, только с разными временами года. «Прости, сынок, работа. Прости, сынок, далеко. Прости, сынок, в следующий раз». Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы сказать, как всегда, бодрое и взрослое «да я понимаю, пап, всё нормально», за которым прятал каждый раз одно и то же тоскливое детское «не уезжай».

Но отец вдруг сделал то, чего не делал никогда. Он взял Рому за плечи, развернул к себе и посмотрел прямо в глаза - серьёзно, без всякой взрослой снисходительности, как смотрят на равного.

- Я подумал, - сказал Артём Михайлович, - что, может, хватит уже мне летать одному. Раз вахта выпала на твои каникулы… - Он перевёл дыхание, словно сам не верил тому, что собирался сказать. - Полетели со мной, Ром. На Европу.

В комнате стало очень тихо. Только куранты на экране отсчитывали последние минуты старого века.

Рома стоял и молчал. Внутри у него всё обрушилось и тут же взлетело - так бывает, когда лифт слишком резко трогается вниз, а потом вверх. Ему показалось, что он ослышался. Что это новогодняя шутка, и сейчас отец рассмеётся и скажет «да куда тебе, мал ещё».

- На… Европу? - выдавил он наконец шёпотом. - По-настоящему? Туда?

- По-настоящему. Туда. - Отец улыбался, но в глазах у него была тревога - он явно ждал, что сейчас вмешаются мама и бабушка, и вмешаются громко. - Понимаешь, я ведь сколько лет об этом думал - и всё не решался: вахты длинные, по полгода, по школе ты бы целый класс пропустил, какая уж тут поездка. А тут - короткая, летняя, аккурат в твои каникулы. Будто специально для нас с тобой окно открыли. Грех не воспользоваться. Тебе будет тринадцать с половиной, медкомиссию пройдёшь, подготовку - тоже, времени навалом. Детей на станцию пускают, если с родителем и если здоров - там, на «Гляциосе», народ со всего света, и семьи бывают, не первый случай.

- Что?! - Бабушка, дремавшая в кресле, проснулась мгновенно, будто и не спала. - Куда пустят? Кого пустят? Артём, ты в своём уме? Ребёнка - к чёрту на рога, за шестьсот миллионов вёрст?!

- Мама, погоди, - Екатерина Александровна подняла руку, и голос её был тих, но в нём звякнул металл, какой бывает у врачей и у матерей. - Артём. Ты понимаешь, о чём говоришь? Это не на дачу свозить. Это три месяца. Радиация, давление, твои батискафы, до ближайшей больницы - недели лёту. Я врач, я знаю, чем это пахнет.

- Знаю, Катя, - отец не отвёл взгляда. - Поэтому и не решался все эти годы. Но станция надёжнее любого города на Земле - там по-другому нельзя, там за каждую жизнь держатся обеими руками. Со всего мира лучшие люди, лучшая медицина. А риск… риск есть и здесь, когда он через дорогу в школу идёт.

- И слышать не желаю! - снова вступила бабушка. - Там холод, там твои железные гробы, в которых вы тонете! Я тебя одного-то каждый раз как на войну провожаю, а тут - дитя!

- Бабушка! Мама! - Рома наконец обрёл голос, и голос этот зазвенел так, что обе разом осеклись. - Миленькие, пожалуйста!

Он сам не заметил, как оказался посреди комнаты - между отцом в кресле, привставшей бабушкой и мамой, застывшей с прижатой к груди рукой. И столько всего сразу было в его лице - мольбы, восторга, ужаса, что вот сейчас, сию секунду, мечта всей его жизни может сбыться или лопнуть, - что обе женщины запнулись.

За окном с тихим шипением взлетела первая новогодняя ракета. Потом вторая. Небо над Москвой начало расцветать огнями.

- Катя. Татьяна Аркадьевна, - сказал отец тихо, и в голосе его не было больше ни вины, ни сомнения - одна спокойная твёрдость. - Я понимаю ваш страх. Я сам боюсь, поверьте. Но я там не первый год. Я знаю эту станцию как свои пять пальцев. И я не прощу себе, если так и буду всю жизнь улетать от сына, вместо того чтобы хоть раз взять его с собой и показать… показать ему то, ради чего живу. Он же наш. Он всё это понимает лучше иных взрослых. Пусть увидит своими глазами.

Мама долго молчала. Потом подошла к Роме, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза - своим особым, врачебным и материнским разом взглядом, от которого ничего не утаишь.

- Ты ведь без этого теперь не сможешь, да? - сказала она тихо. - Я же вижу. Ты уже там, весь, до последней косточки.

Рома только кивнул, боясь спугнуть.

Екатерина Александровна вздохнула - глубоко, как перед прыжком в холодную воду, - и повернулась к мужу.

- Если хоть один волос с его головы, Артём … - начала она, и не договорила, и это было страшнее любой угрозы. А потом вдруг разом обмякла, обняла сына и прошептала ему в макушку: - Лети. Только возвращайся. Оба возвращайтесь.

Бабушка посмотрела на дочь, на зятя, на внука с его горящими, упрямыми глазами - и поняла, должно быть, что осталась в меньшинстве, а спорить со всей семьёй разом бесполезно, как бесполезно спорить с ветром.

- Шею себе свернёте, - сказала она наконец слабым голосом и махнула рукой. - Все вы. Только чай горячий сначала допейте, путешественники.

И тут грянули куранты.

Двенадцать ударов, гулких и торжественных, поплыли над притихшей комнатой, над ворчащей бабушкой, над мамой, что украдкой смахнула слезу, над отцом и сыном, которые стояли, обнявшись, и смотрели в окно, где над Москвой, над Землёй, над стыком двух веков распускались, как огромные светящиеся цветы, новогодние огни.

Начинался две тысячи сотый год.

И где-то невообразимо далеко, за шестьюстами миллионами километров чёрной пустоты, в вечной тьме под многокилометровым льдом, в тёплом солёном океане спутника по имени Европа, что-то медленно поднималось из глубины к свету. Что-то, чего ещё не видел ни один человек.

Но Рома пока об этом не знал. Рома просто стоял, прижавшись к отцу, и впервые в жизни не считал дни до его отъезда.

Потому что на этот раз - он улетал вместе с ним.

Глава вторая. Пять месяцев ожидания

Если бы кто-то спросил Рому, что такое время, он бы не стал, как учитель физики, рассказывать про относительность и про то, что для разных наблюдателей секунды текут по-разному. Он бы просто сказал: смотря чего ждёшь.

Время от Нового года до конца учебной четверти тянулось как нагретая на солнце смола. Время от каникул до следующих каникул обычно пролетало со свистом. А вот время от двенадцатого удара курантов, когда отец сказал «полетели со мной, Ром», до первого июня, когда им предстояло наконец отправиться к Юпитеру, - это время вело себя как-то совсем по-особенному. Оно тянулось медленно, мучительно медленно - и одновременно почему-то стремительно таяло, как лёд в кулаке: вроде только что было пять месяцев в запасе, а оглянулся - остался месяц, потом две недели, потом семь дней.

Рома прозвал эти пять месяцев «большой подготовкой» и с первого же января взялся за дело так, как не брался ни за одну школьную четверть.

Началось с книг - точнее, с того, что Рома называл книгами, хотя бабушка ворчала, что это «не книги, а одно недоразумение»: объёмные обучающие модули, которые разворачивались прямо в воздухе над столом и позволяли не просто читать про Европу, а ходить вокруг неё, увеличивать, заглядывать внутрь. Школьную астрономию Рома знал назубок уже давно - трещины, состав льда, приливный разогрев он мог пересказать хоть среди ночи, разбуди его. Теперь он шёл дальше: выпросил у мамы доступ к настоящему университетскому курсу астробиологии, а потом, осмелев, и к закрытой научной библиотеке - той, что для специалистов, со свежими статьями, спорами между лабораториями и вопросами, на которые пока ни у кого не было ответа.

Эти пять месяцев у отца, к счастью, выдались на удивление свободные от перелётов: между вахтами его пригласили читать спецкурс по астробиологии в большом международном научном институте - туда съезжались студенты и стажёры со всего света, готовившиеся когда-нибудь сами полететь к дальним лунам. Каждое утро отец уезжал читать лекции и сидеть на семинарах, а Рома то и дело отпрашивался у мамы или у бабушки после уроков и ехал к нему - не столько слушать студенческие занятия, сколько ловить отца в перерывах, в институтской столовой или прямо в опустевшей аудитории, и забрасывать вопросами, до которых не докопался сам.

- Пап, - спросил он однажды, устроившись на краю преподавательского стола, пока отец взмахом ладони сворачивал повисшую в воздухе голограмму с формулами - экран сложился, мигнул и растаял, - а правда, что вы до сих пор толком не знаете, что там, на самом дне? Я читал три статьи про последние погружения - и в каждой свои цифры, спорят чуть ли не до драки.

- Чистая правда, - отец отпустил погасшую проекцию и сел рядом, явно довольный, что разговор не про школьную программу. - Понимаешь, поверхность мы излазили вдоль и поперёк, тут и спорить давно не о чем - карты, составы, возраст льда, всё разложено по полочкам. С дном сложнее. Рачков и червей у источников нашли ещё мои предшественники, лет за десять до меня, но нашли на самых верхних, самых доступных участках дна, там, где океан не такой страшный, давление терпимое и беспилотным дронам туда добраться по силам. А вот что там, ниже, - настоящая тайна. Каждый год техника совершенствуется, дроны и батискафы ныряют чуть глубже прежнего, на километр-другой, и каждый раз с новой глубины приходят новые, ещё более странные данные. Год за годом мы как будто спускаемся по лестнице, ступенька за ступенькой, и конца этой лестницы пока не видно.

- А в новой статье писали, что данные с последних дронов вообще не складываются ни в одну из старых моделей, какие-то всплески, которые никто не может объяснить. Это правда, или просто шум в приборах?

Отец помедлил с ответом, чуть дольше, чем обычно, но рассмеялся, не снисходительно, а тем особым смехом, каким смеются, когда понимают, что ученик вот-вот их перегонит.

- Тоже читал, значит. Да, всплески есть, фиксируются не первый месяц, и чем глубже забираются наши аппараты, тем их больше. Половина коллег говорит - шум, погрешность аппаратуры, ничего интересного. Другая половина не спит ночами, пытаясь понять, что это. Я пока воздерживаюсь - слишком мало данных. А вот этим летом данных должно прибавиться сразу и сильно: тем же рейсом, которым полетим мы с тобой, на станцию везут новую партию дронов и батискафов - куда более глубоководных, рассчитанных на давление, какое прежняя техника просто не вынесла бы. Если повезёт, мы первыми в истории спустимся туда, куда раньше не доходил вообще никто. Так что, может, и узнаем этим летом - вместе с тобой.

Рома записывал. У него завелась отдельная тетрадь - да-да, бумажная, как и положено, куда он заносил не азы, а именно нерешённое, спорное, непонятное даже взрослым: то, что предстояло распутывать уже там, подо льдом. К концу января тетрадь была исписана наполовину мелким, торопливым почерком, испещрена стрелочками, схемами и жирно подчёркнутыми вопросительными знаками.

Но одно дело - знать про Европу всё из учебников, и совсем другое - оказаться готовым туда полететь по-настоящему. И тут начиналось то, что Рома про себя называл «скучной частью», хотя на деле скучно ему не было ни секунды.

Сперва - медкомиссия. Целый день в большой светлой клинике, куда Рому привезла мама, и привезла не как врач, везущий пациента, а как мама, которая весь день держала себя в руках, чтобы не показать, до чего ей тревожно. Рому просвечивали, обследовали, заставляли дышать в трубочки и приседать под разными приборами; молодой улыбчивый врач с весёлыми глазами объяснил, что ищут самое важное, как организм переносит длительные перегрузки и долгое пребывание в искусственной гравитации, и нет ли в крови ничего такого, что радиация могла бы разбудить не в лучшую сторону.

- У вас отличное сердце, молодой человек, - сказал врач под конец, разглядывая объёмную картинку, висящую в воздухе. - И лёгкие как у спортсмена. Космос вас примет.

Рома чуть не запрыгал на месте, но вовремя вспомнил, что ему тринадцать с половиной, а не семь, и сдержался, почти.

А вот мама не сдержалась. Когда они вышли из клиники, она вдруг остановилась посреди улицы, обняла сына и прижала к себе так крепко, что у Ромы хрустнули рёбра.

- Мам, - пробормотал он, - все же хорошо. Сердце отличное.

- Знаю, - сказала Екатерина Александровна, и голос у неё был странный, будто она одновременно улыбалась и боролась со слезами. - Знаю, лучше всех знаю, я ж сама врач. Просто, понимаешь… - Она помолчала, подбирая слова. - Я каждый день в больнице вижу, как хрупко устроен человек. Самое крепкое сердце на свете не защитит тебя от всего. А ты летишь туда, куда я не могу долететь за тобой, если что-то случится. Туда даже скорая не долетит, Рома. Понимаешь?

Рома кивнул, вдруг посерьёзнев. До этой минуты Европа была для него картой, цифрами, тайной подо льдом. А тут, на полной людей московской улице, она вдруг стала чем-то ещё - местом, куда мама не сможет дотянуться рукой, если ему станет плохо.

- Я буду осторожным, - сказал он. - Честное слово.

- Знаю, что будешь стараться, - вздохнула мама. - Только в тринадцать лет ещё не очень понимаешь, что значит «осторожным» там, где сама земля под ногами - чужая.

После медкомиссии началась настоящая подготовка - та, ради которой стоило вставать по утрам затемно.

Дважды в неделю Рома ездил в Центр подготовки - невзрачное с виду здание на окраине Москвы, которое внутри оказалось похоже на огромный механический конструктор. Там был зал с настоящей центрифугой: длинная рука, на конце которой крепилась кабина, и эта рука раскручивалась всё быстрее и быстрее, вжимая человека в кресло. Технологии этой было больше века - придумали её ещё в позапрошлом, двадцатом столетии, когда людей только-только начинали готовить к первым орбитальным полётам, - но за сто с лишним лет никто так и не изобрёл ничего надёжнее: тело по-прежнему училось терпеть перегрузку точно так же, как училось это делать тело самого первого космонавта. Старо - не значит плохо, любил повторять отец. Инструктор - крепкая, коротко стриженная женщина по имени Альбина Витальевна, прошедшая когда-то больше двух десятков вахт на Марсе и Луне, - гоняла Рому по нарастающей.

- Не бойся перегрузки, бойся паники, - повторяла она, как мантру. - Тело перегрузку выдержит. А вот голова, если запаникует, наделает глупостей. Дыши. Считай вдохи. Смотри в одну точку.

Первые разы у Ромы темнело в глазах и сжимало грудь так, что хотелось закричать «стоп». Но к началу марта он уже спокойно переносил перегрузки разгона - те самые, что ждали его на корабле по пути к Юпитеру, - и даже начал находить в этом странное мальчишеское удовольствие: вот тело вжимается в кресло, а ты, вопреки всему, дышишь ровно и считаешь про себя «раз, два, три», и центрифуга, рычащая и грозная, тебе уже не страшна, а почти что подвластна.

Но самым потрясающим - без всяких сомнений - оказалась невесомость. Настоящая.

Рома, по правде говоря, в космосе бывал и раньше - дважды летал с родителями на Луну, в прошлые папины отпуска, и оба раза прыгал там в одну шестую земного веса, как кузнечик, восторженно визжа. Была, конечно, невесомость и в те разы - корабль и до Луны шёл на тяге с постоянным ускорением, разгон, торможение, и в краткий миг разворота тяжесть на секунды пропадала. Но длилось это всякий раз не дольше пары минут, да ещё пристёгнутого в кресле, между мамой и папой, среди общего «ой, смотри, смотри!» - толком прочувствовать ничего не успевалось, только ёкало в животе, и всё. Настоящей же, обстоятельной, прожитой от и до невесомости - той самой, что ждала его на неделю пути к Юпитеру в час разворота корабля, он не испытывал ни разу.

А устроилось все на удивление просто - впрочем, чему тут удивляться: в наше время свозить подростка в космос ради нескольких часов тренировки не сложнее, чем свозить в бассейн. В конце концов, школьные классы возили на Луну экскурсиями не реже, чем когда-то возили на Чёрное море, - почему бы не отправить будущего покорителя Юпитера на орбиту, благо до неё рукой подать. Рому с группой таких же ребят, готовившихся к дальним вахтам с родителями, посадили в кабину орбитального лифта прямо на окраине Москвы - того самого лифта, что вознёс человечество к звёздам без единой ракеты, и того самого, который сорок лет назад своими руками строил родной Ромин дедушка по отцовской линии, инженер Михаил Фёдорович. Об этом Рома, забравшись в кабину, не преминул с гордостью напомнить соседям.

Подъём занял меньше часа - тихий, плавный, без всякого грохота стартующих ракет, только тяжесть в теле понемногу слабела. Зато на самой верхней станции, куда в конце концов прибыла кабина, Рому со всей группой сразу же перевели на борт небольшого орбитального челнока - а тот уже не висел на тросе, а летел сам по себе, по кругу, в свободном падении вокруг планеты. И вот тогда, отстегнув ремни в учебном модуле челнока, Рома впервые в жизни оттолкнулся от стены и поплыл.

Это было не похоже ни на что. Ни на прыжки по Луне, ни на папины рассказы, ни на видео, которые он пересматривал десятки раз. Тело вдруг переставало быть тяжёлым, переставало вообще что-либо весить, и весь мир становился странно правильным: верха и низа не существовало, существовало только направление, в котором ты решил плыть. В большом круглом иллюминаторе модуля висела Земля, целиком, вся, синяя с белыми разводами облаков, и Рома, зависнув посреди воздуха, смотрел на неё, и в груди у него что-то переворачивалось - медленно, торжественно, как сама планета за стеклом.

- Вот теперь, - сказала инструктор станции, наблюдавшая за ним с лёгкой улыбкой, - у тебя будет с чем сравнивать, когда дойдёт до настоящего разворота. Большинство пугается в первый раз. А ты, я гляжу, сразу освоился.

Рома только засмеялся в ответ и сделал ещё один плавный кувырок - просто потому, что мог.

Дома же тем временем шла своя, тихая подготовка - без центрифуг и орбитальных вылетов, зато с куда большим количеством переживаний.

Бабушка, поначалу решительно настроенная против всей этой затеи, постепенно сдавала позиции - но сдавала по-своему, упрямо и ворчливо. Она вдруг взялась штудировать всё, что только можно найти про устройство станции «Гляциос», и теперь за ужином засыпала отца вопросами не хуже Ромы - только спрашивала не про радиацию линий, а про то, сколько врачей на станции, что будет, если кончится еда, и правда ли, что «эти ваши батискафы» хоть раз да тонули.

- Татьяна Аркадьевна, ну какие батискафы тонули, - урезонивал её отец. - Они не подводные лодки, они спускаются под лёд на тросе и с полным резервированием систем…

- Ты мне не заговаривай зубы, Артём, - отрезала бабушка. - Я уже два месяца это всё читаю. Знаю, что такое резервирование. Хочу знать - кто и как часто проверяет эти ваши тросы.

Отец, надо отдать ему должное, не отмахивался: подробно, терпеливо, иногда смеясь, иногда сам не на шутку напрягаясь под перекрёстным допросом, объяснял всё снова и снова. И постепенно, слово за словом, страх бабушки не исчез - настоящий страх никогда не исчезает совсем, - но стал другим: из слепого, того, что кричит «нет, ни за что», он превратился в зрячий, тот, что знает опасность по имени и потому уже не так оглушает.

Волновались, впрочем, не только в Москве. Из Петербурга, из загородного дома с яблоневым садом, каждую неделю звонили бабушка Юля и дедушка Миша - родители отца. Звонок обычно начинался одинаково: сперва в кадре возникала встрёпанная мордочка Дони, которая, едва заслышав знакомые голоса из динамика, вспрыгивала на стол и принималась облаивать экран с таким азартом, будто собиралась лично разобраться с угрозой; потом из-за собачьего гвалта выныривали смеющиеся бабушка с дедушкой и долго утихомиривали свою чихуахуа, прежде чем начать разговор всерьёз.

Бабушка Юля, отдавшая судам и безнадёжным делам не один десяток лет, расспрашивала с адвокатской дотошностью - какие у станции допуски, кто несёт ответственность за безопасность детей на борту, есть ли страховка. А дедушка Миша, всю жизнь простоявший у чертежей орбитального лифта, неизменно сворачивал разговор на технику и, в отличие от московской бабушки, тревожился как-то спокойнее, по-инженерному: расспрашивал не «а вдруг что случится», а «какая там у вас система резервного жизнеобеспечения и сколько у неё степеней защиты» - и, получив исчерпывающий ответ, удовлетворённо кивал, будто сам только что подписал станцию в эксплуатацию.

- Я ведь лифт свой тоже без единой аварии тридцать лет держал, - говорил он Роме под конец почти каждого звонка. - Не потому что повезло. Потому что каждый болт я знал в лицо. Ты там, Рома, тоже всё знай в лицо, что вокруг тебя стоит и работает. Тогда и бояться нечего.

- Дедушка у нас фаталист от инженерии, - фыркала бабушка Юля. - А я по старой привычке всё равно подстрахуюсь сразу с трёх сторон. Профессиональная деформация - что поделать.

Рома эти звонки очень любил - особенно ту минуту, когда Доня, не выдержав долгого молчания людей, снова влезала мордой в камеру и преданно сопела прямо в объектив.

А мама… мама готовилась по-своему - тише всех, незаметнее всех, и оттого, может быть, труднее всех. Рома однажды ночью, встав попить воды, увидел свет в её комнате и осторожно заглянул. Екатерина Александровна сидела за столом, обложившись медицинскими справочниками - настоящими, бумажными, древними, доставшимися ей, кажется, ещё от собственной бабушки, - и выписывала что-то в блокнот убористым врачебным почерком.

- Мам? Ты чего не спишь?

Она вздрогнула, обернулась, и Рома увидел на столе список - длинный список симптомов, лекарств, доз, написанный для кого-то, кто, очевидно, не она сама.

- Аптечку тебе собираю, - сказала мама просто, не пытаясь спрятать листок. - На станции, конечно, своя медицина, хорошая медицина, лучше нашей городской, наверное. Но мне так спокойнее. Хочу, чтобы у тебя в рюкзаке было то, что я сама проверила и сама подписала.

Рома подошёл, сел рядом, обнял маму за плечи - неловко, как обнимают подростки, которым кажется, что они уже слишком взрослые для объятий, но которым объятия всё равно нужны.

- Я вернусь, мам, - сказал он. - Целым и невредимым. Обещаю.

- Обещай лучше, что будешь слушаться отца, - улыбнулась она сквозь усталость. - Это вернее любого обещания вернуться целым и невредимым.

На майские праздники вся семья - отец, мама и Рома - выбралась наконец в Петербург, повидать вторых бабушку с дедушкой перед долгой разлукой. Дорога заняла от силы час: скоростной поезд на магнитной подушке нёсся между городами так плавно, что чай в стакане даже не подёргивался.

Михаил Федорович встречал их на станции лично - за джойстиком собственного аэрокара, видавшего виды, но ухоженного до последнего болтика, как и положено машине бывшего инженера. И первое, что он сделал, едва обняв внука, сына и невестку, - усадил всю семью в кабину и торжественно объявил, что устраивает им «экскурсию длиной в полгорода», раз уж следующая встреча случится теперь нескоро.

Экскурсию эту дедушка устраивал, честно говоря, при каждом их приезде - из года в год, одним и тем же маршрутом, теми же байками, той же присказкой про «экскурсию длиной в полгорода». Мама с папой давно знали наизусть, в каком месте он скажет про пустырь и гироскутер, а в каком - про зубы древнего зверя. Но раз за разом все послушно занимали свои места в кабине и слушали заново с таким же удовольствием, как в первый раз, - потому что дедушка Миша рассказывал так, что даже отлично известная история звучала свежей, а виды на майский Питер с высоты птичьего полёта - те и вовсе никогда не приедались, каждый раз казались новыми: город внизу лежал весь в цветущих скверах, в солнечных бликах на воде, и от этой красоты неизменно перехватывало дыхание, сколько бы раз её ни видел.

Аэрокар бесшумно скользил над Невой, и дедушка, как заправский гид, показывал то, что видел своими глазами - настоящий, не книжный - целый век. Облетели стороной шпиль Адмиралтейства, повисели над сверкающим куполом восстановленного после очередной реставрации Исаакия, заглянули сверху во двор Эрмитажа, где у входа, как и сто, и двести лет назад, толпились туристы - только теперь среди них попадались и гости с Луны, легко узнаваемые по характерной, чуть подпрыгивающей походке людей, отвыкших от полной земной тяжести. Облетели вереницу дворцов вдоль набережных, а потом дедушка повернул машину к заливу - показать Кронштадт с его старинными морскими фортами, потемневшими от времени, но всё ещё гордо торчащими из воды, как зубы древнего зверя.

- А вот это, - сказал он, закладывая широкий вираж над сверкающей на солнце чашей купола, - выросло уже при мне. Институт Глубокого Космоса, видишь? Раньше тут пустырь был, я подростком тут на гироскутере гонял. А теперь отсюда людей на Марс отправляют, между прочим.

Показал он им и Звёздную арку - высоченное, в полнеба, кольцо из тонких опор, перекинутое через залив, под которым теперь проходили учебные суда курсантов космофлота, и плавучий квартал Новой Голландии, давным-давно отстроенный заново и теперь покачивавшийся прямо на воде огнями кафе и мастерских.

Бабушка Юля всю экскурсию просидела позади, держа на коленях вырывающуюся Доню, и то и дело подавала с заднего сиденья ехидные адвокатские реплики - мол, «осторожнее, Миша, а то прокатим внука перед Юпитером, а до самого Юпитера не довезём». Но когда аэрокар наконец сел во дворе родового дома и все высыпали наружу, размяться после полёта, бабушка вдруг крепко-крепко обняла Рому и долго не отпускала.

- Знаешь, - сказала она тихо, ему одному, - я ведь полжизни доказывала в судах, что справедливость есть, даже когда кажется, что её нет. А вот справедливо ли это - отпускать тебя так далеко - я для себя так и не решила. Просто буду ждать. И верить, что ты там окажешься нужнее, чем здесь, дома.

Вечером, за большим столом в саду, возле баньки, среди яблонь, дедушка разлил всем чай и поднял свою чашку, как бокал.

- За инженеров и за тех, кто строит будущее, - провозгласил он. - И за тех, кто летит туда первым. Возвращайся со своими открытиями, Рома. А мы тут будем держать оборону на земле - мы привычные.

Доня, как будто понимая торжественность момента, тявкнула один раз и улеглась Роме точно на ноги - и он ещё долго потом вспоминал тяжесть её маленького тёплого тела, стрекот майских жуков в траве и две пары встревоженных, любящих глаз, провожавших его на следующее утро на перроне Московского вокзала.

К середине мая подготовка набрала такой ход, что дни замелькали совсем уж быстро. Учебный год Рома закончил как обычно, день в день со всем классом, - все контрольные написал, все зачёты сдал в срок, никаких поблажек и никакого отставания: каникулы есть каникулы, а на первое сентября он должен быть за своей партой, как обычно. Разве что классная руководительница, узнав о планах на лето, только руками развела и сказала на прощание, что такого сочинения «как я провёл лето», как будет у Ромы этой осенью, не случится, наверное, ни у кого в школе. Дима Кравцов, услышав об этом, неожиданно перестал задираться и вместо этого завистливо засыпал Рому вопросами - видно, лунный отель отца внезапно показался ему не таким уж и крутым рядом с настоящим спутником Юпитера.

Был собран и не раз пересобран багаж - лёгкий, продуманный до последней мелочи: термобельё особого плетения, личный планшет с закачанной библиотекой (бумажную тетрадь и любимый деревянный карандаш Рома, конечно, тоже не забыл - куда же без них), мамина аптечка, амулет на удачу - потёртый медный пятак неведомого происхождения, который, по уверению бабушки Юли, прошёл с их семьёй три войны и плохого ещё никому не приносил.

И вот настал последний день мая. Чемоданы стояли в прихожей. Билеты, точнее, посадочные коды, мерцающие на запястье у каждого синей полоской - были оформлены: Шереметьево, утренний рейс, вылет к орбитальной станции, а оттуда, через сутки пересадки на корабль «Стрела», уходящий прямым курсом к Юпитеру.

И именно в этот вечер, когда оставалось, казалось бы, только лечь спать и проснуться уже почти что космонавтом, пришло письмо.

Рома увидел, как изменилось лицо отца, когда тот развернул сообщение в воздухе над столом, - и сердце у него оборвалось ещё до того, как он успел прочитать хоть строчку.

- Что там? - спросила мама, мгновенно уловив перемену.

Отец долго молчал, вглядываясь в текст.

- Накладка, - сказал он наконец, и голос у него был не похож на обычный, ровный, отцовский голос. - диспетчерская служба пишет, что на наши стартовые дни может лечь мощный выброс с Солнца - прогноз радиационной обстановки резко ухудшился. Если он пройдёт через нашу трассу перелёта, лететь неделю насквозь через такое будет просто небезопасно. Тогда старт придётся отложить, переждать бурю, а пока ждём, нужное расположение планет разъедется, и вахту сдвинут на осень.

В кухне стало очень тихо. Рома стоял, не дыша, и смотрел на отца так, будто от одного взгляда могло что-то измениться.

- Это значит, что мы не летим? - выдавил он наконец.

- Это значит, - медленно сказал отец, - что прямо сейчас я узнаю.

И, не дожидаясь ответа, бросился к коммуникатору - звонить на диспетчерскую станцию, в управление полётами, кому угодно, кто мог бы сказать наверняка: состоится ли завтрашний вылет, или вся большая подготовка, все пять месяцев ожидания, медкомиссия, центрифуга, орбитальный лифт, мамины списки лекарств и бабушкин медный пятак - окажутся пустыми хлопотами перед долгим, бесконечно долгим летом без всякой Европы.

Рома сидел на краешке стула, сжимая в кулаке холодный пятак, и впервые за пять месяцев по-настоящему боялся.

Не радиации. Не перегрузок. Не чёрной бездны подо льдом.

Он боялся, что никуда не полетит.

Глава третья. Шереметьево. Курс - на Юпитер

Ответ пришёл через сорок мучительных минут.

Отец вернулся на кухню молча, и по его лицу несколько секунд нельзя было понять решительно ничего - а для Ромы эти несколько секунд растянулись, кажется, на отдельную маленькую вечность. Потом отец улыбнулся - устало, но по-настоящему.

- Летим, - сказал он. - Солнце и правда пошалило, но диспетчерская пересчитала траекторию заново: выброс пройдёт стороной, наш коридор перелёта не заденет. Если стартуем, как и планировали, завтра утром, - успеваем, и радиационный фон всю дорогу останется в норме. Отменять нас не отменили. Просто, - он усмехнулся, - постарались как следует напугать напоследок.

Рома выдохнул так, что у него закружилась голова. Мама тихо охнула и села на табуретку, будто из неё разом вынули все кости. А бабушка Таня, дремавшая было в кресле, встрепенулась, оглядела всех и, не разобравшись толком, что произошло, на всякий случай проворчала:

- Ну наконец-то. А то расселись тут, как на похоронах.

Спать в ту ночь никто толком не ложился.

Утро прощания выдалось нежным и совсем не по-московски тихим - будто сам город, зная, что происходит, старался не шуметь. Из Петербурга ещё затемно позвонили бабушка Юля с дедушкой Мишей: собственно прощание случилось на майских, но проводить внука хотя бы по видеосвязи они не могли себе позволить пропустить. Доня, узнав знакомые голоса в динамике, устроила прощальный концерт такой звонкости, что заглушила добрую половину напутствий дедушки про «каждый болт знать в лицо». Бабушка Юля, напротив, говорила тихо и коротко - только и сказала: «Возвращайся с открытиями, мы будем ждать», - и Рома понял, что она изо всех сил не даёт голосу дрогнуть.

А дома, в прихожей, прощание вышло куда более шумным.

Бабушка Таня сунула Роме в рюкзак - поверх и без того безупречно уложенных мамой вещей - свёрток с сушёными яблоками собственной сушки, «на всякий случай, мало ли что у вас там на станции с настоящей едой». Мама застегнула на нём лёгкую куртку, просто чтобы ещё несколько секунд подержаться за него руками. Отец нёс оба чемодана сразу, хотя один был вполне себе по Роминым силам, - тоже, видимо, чтобы руки были заняты хоть чем-то, кроме нервного сжимания в кулаки.

- Ну, - сказала бабушка на пороге, и голос у неё всё-таки дрогнул, несмотря на всё утреннее ворчание, - летите уже. И правда летите. Хватит тянуть кота за хвост, я уже все нервы себе истрепала.

Она обняла Рому крепко-крепко - раз, другой, - а потом легонько подтолкнула его к двери, будто боялась, что если продержит ещё секунду, то не отпустит вовсе.

Космопорт Шереметьево встретил их гулом, светом и совершенно особым, ни на что не похожим настроением - тем, что бывает только в местах, откуда люди улетают по-настоящему далеко. Не в отпуск на две недели, а туда, откуда возвращаются другими.

Само здание давно перестало быть просто аэропортом. Залы поднимались ярусами, каждый под свою дальность - местные орбитальные челноки, лунные рейсы, марсианские, и совсем особый, самый строгий и малолюдный сектор - для тех, кто улетал дальше пояса астероидов. Именно туда, миновав три проверки подряд - на допуск, на здоровье, на психологическую готовность, - и направлялась семья Фёдоровых.

Регистрация заняла не больше минуты: система узнала всех троих по лицам ещё на входе в зал и высветила в воздухе персональные маршруты, мерцающие синим над каждым запястьем. Рома старался запомнить каждую мелочь - гул голосов на десятке языков сразу, огромные окна во всю стену, за которыми на лётном поле один за другим бесшумно уходили в небо челноки, оставляя за собой лишь дрожащее марево нагретого воздуха, - потому что чувствовал: вот с этой самой минуты начинается настоящее, то, ради чего были и медкомиссия, и центрифуга, и орбитальный лифт, и пять месяцев ожидания.

Прощание с мамой случилось у самого шлюза - дальше провожающим хода не было.

- Мам, - Рома, не выдержав, всё-таки обнял её первым, чтобы опередить собственные слёзы, - не переживай. Мы позвоним, как только можно будет.

- Обязательно, - сказала мама, и голос у неё был твёрдым, хотя глаза блестели предательски ярко. - Каждый день. Это не обсуждается, молодой человек, это условие полёта.

Она обняла отца - крепко, коротко, по-деловому, будто боялась, что долгое прощание разрушит с трудом собранное самообладание, - и легонько подтолкнула обоих к шлюзу точно так же, как утром это сделала бабушка. Видимо, решил Рома, это у них семейное - отпускать любимых, подталкивая их в спину, чтобы самим не передумать.

Подъём на орбитальную пересадочную станцию прошёл привычно - тем же челночным лифтом, каким Рома поднимался на тренировку месяц назад, только теперь рядом сидел не инструктор, а отец, и в кабине набралось человек двадцать таких же пассажиров дальнего следования - с тем же особым выражением на лицах, смесью взбудораженности и тихой грусти, какое всё утро было и у его собственной семьи.

На станции им предстояло провести сутки - пересадка на межпланетный корабль занимала время: проверка багажа, финальный медицинский осмотр, инструктаж по технике безопасности. Рома, впрочем, эти сутки почти не запомнил в подробностях - слишком велико было нетерпение, слишком крепко сидела в груди одна-единственная мысль: завтра. Завтра - «Стрела».

«Стрелу» он увидел сперва через иллюминатор пересадочного шлюза - и застыл.

Он видел этот корабль десятки раз - на роликах, на голографических макетах, даже разбирал его отсеки по инженерным схемам, которые находил в открытом доступе, пока готовился к полёту. И всё же вживую, через иллюминатор шлюза, корабль оказался совсем не таким, каким жил в его воображении все эти месяцы.

На видео «Стрела» всегда казалась Роме кораблём - вытянутым, стремительным, летящим стрелой, как и полагается по имени. А тут перед ним висела исполинская, сияющая огнями башня - высокая и узкая, с тёмным, почти чёрным корпусом, отливающим глубокой синевой, будто кусок беззвёздного неба, и с рядами тёмных иллюминаторов, идущими вдоль всего корпуса ярус за ярусом, будто светящиеся строчки текста, написанные снизу вверх. Вдоль этой башни, от двигателей у основания к самому носу, огромными белыми буквами тянулось название - сперва кириллицей, «СТРЕЛА», а чуть ниже, помельче, латиницей - «STRELA», для тех на борту, кто кириллицы не знал. Ниже - россыпь флагов, эмблем и надписей на разных языках: корабль строило не одно государство, а добрый десяток сразу, международный консорциум космических агентств, и каждое участвовавшее агентство считало своим долгом оставить на борту память о себе. Про это Рома тоже читал. Но одно дело - читать список из двенадцати стран в статье, и совсем другое - увидеть все эти гербы и надписи разом, тесно налепленные друг на друга, как переводные картинки на школьном пенале.

Внутри «Стрела» оказалась целым маленьким миром.

Первое, что поразило Рому, - звук. Не гул двигателей, которого, собственно, и не должно было быть слышно, а именно звук человеческих голосов: в переходах, у стоек регистрации, в очередях к каютам звучала речь на добром десятке языков сразу - русский мешался с английским, тот с китайским, где-то рядом кто-то раскатисто смеялся на испанском. Мимо, оживлённо переговариваясь на хинди, прошли двое в форме индийского космического агентства - Рома не разобрал ни слова из их разговора.

А вот у стойки регистрации, куда они с отцом наконец подошли, всё оказалось иначе. Молодой сотрудник в форме экипажа расплылся в улыбке и что-то быстро, звонко произнёс - на языке настолько незнакомом, что Рома даже не взялся бы угадать, какой это. И тут же, с едва уловимым отставанием, прямо у Ромы за ухом чуть слышно затрещал крошечный микронаушник - и в голове зазвучал перевод, спокойный и разборчивый, голосом сотрудника - будто он по-русски и говорил: «Добро пожаловать на борт, семья Фёдоровых! Каюта номер семнадцать, двенадцатый ярус, ваш багаж уже в каюте».

Микронаушник этот - устройство размером с песчинку - в его веке ставили детям едва ли не с пелёнок, и не носили его, пожалуй, одни только самые древние старики, всю жизнь прожившие без него и не пожелавшие привыкать на старости лет. Наушник был разом и микрофоном для связи через коммуникатор, и переводчиком, и крошечным компьютером - улавливал речь, обращённую именно к тебе, и превращал её прямо в ухе в понятный родной язык. А вот с разговором индийцев минуту назад, да и с любым чужим бормотанием вокруг, он бы себя утруждать не стал: обращались-то не к Роме, значит, и переводить незачем, не то устройство захлёбывалось бы переводом от каждой прошедшей мимо парочки, обсуждающей планы на вечер.

- Спасибо, мы поняли - по-русски ответил отец, привычно, будто и не заметил заминки, и сотрудник, судя по его кивку и короткому запозданию в ответе, услышал это уже на своём языке.

Второе, что удивило Рому чуть меньше - просто потому, что он был к этому готов заранее, - был вес под ногами. «Стрела» ещё стояла пристыкованной к станции, маршевые двигатели молчали, и настоящего ускорения, которое повезёт их к Юпитеру, никто пока не создавал. Но ходить по кораблю вполне можно было и без него: пока шла посадка и заселение пассажиров, весь корпус медленно вращался вокруг своей длинной оси - той самой, вдоль которой этажами, ярусами, а не горизонтальными палубами, как на морском судне, были расположены все помещения «Стрелы», от нижних, ближе к дюзам, до самых верхних, у носа. Вращение создавало ту же самую привычную тяжесть - не такую честную, как от разгона, а взятую как бы взаймы у центробежной силы, только действовала она не вдоль этажей, а поперёк каждого из них: чем дальше от центральной оси - тем тяжелее, чем ближе к ней - тем легче. Рома забавы ради прошёлся по своему ярусу от служебного колодца в самом центре к внешней стене - и с каждым шагом чувствовал, как наливаются весом собственные ноги.

- Международный экипаж, - пояснил отец, заметив, как сын вертит головой рассматривая членов команды. - На такие дальние рейсы одна страна корабль давно не строит и не водит - слишком дорого, слишком сложно, а главное, незачем: наука-то у нас одна на всех. Капитан у «Стрелы» бразилец, старший штурман - из Кении, а в команде - представители доброго десятка разных стран сразу. Привыкай, сынок. На Европе будет ровно то же самое, только помноженное на сто.

Столовая - просторный светлый зал с обзорными окнами во всю стену - оказалась, пожалуй, самым красноречивым подтверждением его слов. За соседними столами одновременно ели плов, борщ, лапшу в остром соусе и что-то невероятно ароматное, судя по запаху - африканское; из динамиков негромко играла музыка, каждые несколько минут сменявшая не только мелодию, но и, кажется, саму культуру, откуда та была родом. Рома, оглядываясь по сторонам с открытым от восторга ртом, налетел прямо на женщину с подносом.

- Осторожнее, юный космонавт, - сказала та с улыбкой, ловко удержав поднос от падения. Русская речь, чуть картавая, тёплая. - А ты, я так понимаю, и есть тот самый Рома Фёдоров? Наслышана.

Женщина оказалась доктором Еленой Сорокиной - молодым биологом, летевшей на ту же станцию, что и отец, и, как выяснилось за обедом, давней его коллегой и, кажется, лучшим на всём «Гляциосе» другом.

- Лена много лет работает с пробами из глубины, - сказал отец, подсаживаясь к её столу с подносом. - Если меня интересует, кто там внизу шевелится, то Лену интересует, из чего эти существа, собственно, сделаны. Мы с ней вечно спорим на этой почве.

- Не спорим, а дополняем друг друга, - поправила Лена, подмигнув Роме. - Твой отец - мечтатель, ищет сложные организмы там, где я честно вижу только химию. Но должна признать, за девять лет знакомства он мне ни разу не дал заскучать. Летишь, значит, на всё лето? Готовься, скучать тебе тоже не придётся.

Рома тут же засыпал её вопросами - про пробы, про придонных существ, про то, правда ли, что в её лаборатории есть садки с живыми рачками с глубин Европы, - и не заметил, как пролетел весь обед.

А вот вечером того же дня случилось нечто, чему Рома тогда не придал особого значения и вспомнил гораздо позже, когда значение это стало пугающе ясным.

В соседнем от их каюты отсеке разместилась группа сотрудников какой-то компании - не учёных, судя по одежде и разговорам, а людей делового, начальственного сорта, из тех, кто и в космосе умудряется выглядеть так, будто вышел из офиса на пять минут. Один из них, высокий мужчина с гладким, ничего не выражающим лицом, представившийся за ужином просто Вадимом Германовичем, оказался за соседним столиком.

- …конечно, если результаты сезона подтвердят прогнозы, - донёсся до Ромы обрывок его разговора с соседом, - вопрос об эксплуатации ресурса встанет уже не гипотетически. Консорциум ждёт от вахты не столько открытий, сколько внятной коммерческой целесообразности. Наука наукой, но кто-то ведь должен платить за эти дроны.

Собеседник Вадима Германовича что-то тихо ответил, и разговор ушёл в сторону, а Рома, толком не понявший, что означает «коммерческая целесообразность» применительно к живому океану, отложил эти слова куда-то на дальнюю полку памяти - так и не подумав вслух пересказать отцу. Мало ли о чём говорят взрослые за соседними столиками.

Вспомнит он об этом позже. Гораздо позже.

«Стрела» отошла от станции ночью, пока Рома спал, и начало разгона он проспал целиком, а проснулся уже с тем самым, знакомым по тренировке ощущением привычного, устойчивого веса под ногами - тем, что давало непрерывное ускорение корабля.

Дни на «Стреле» потекли размеренно и быстро одновременно - так же странно, как тянулись и таяли те пять месяцев ожидания дома. Рома быстро освоился: подружился с несколькими такими же детьми учёных, летевшими с родителями на дальние станции - с девочкой по имени Амара, чей отец работал инженером на Ганимеде, и с молчаливым, но невероятно рукастым парнем из Кореи по имени Джун, летевшим ещё дальше, на Каллисто, и строившим из подручных деталей крошечных, но вполне рабочих роботов. Вместе они облазили весь корабль, какой только позволяли облазить правила, - от обзорной палубы до тренировочного отсека, где Рома, к вящей своей гордости, освоился в гимнастике на стропах - том самом снаряжении, что имитирует тяжесть Европы, в семь раз слабее земной, - быстрее даже нескольких взрослых.

Первый день пути он поговорил с мамой вживую - позвонил ей коммуникатору, и она ответила чуть ли не с первого гудка, будто всё это время держала коммуникатор наготове именно для его звонка. Разговор шёл почти без задержки, как дома, - только едва уловимая полусекундная заминка между словом и ответом напоминала, что они уже не на одной планете.

С каждым часом «Стрела» уходила всё дальше, и вместе с расстоянием росла и эта заминка. На второй день пути живой разговор сделался попросту невозможен: сигнал теперь брёл через пустоту добрую минуту в одну сторону - скажешь «привет» и две минуты ждёшь ответа.

И тогда, как и большинство пассажиров дальнего следования, Рома перешёл на видеосообщения. Каждый вечер, перед сном, он садился перед камерой коммуникатора и записывал маме короткий ролик: как прошёл день, какую новую фотографию Юпитера показали сегодня на большом экране в столовой, с кем из ребят познакомился. Отправлял - и ложился спать, зная, что где-то там, на Земле, спустя долгие минуты пути сигнала, мама включит это видео между двумя дежурствами, и что ответ он посмотрит лишь утром: такой же короткий ролик, снятый явно второпях, но неизменно тёплый, с неизменным «я тебя обняла бы, если бы могла дотянуться». Разговор растянулся во времени, но не потерял ни капли близости - превратился из беседы в неспешный обмен весточками, где вместо строчек на экране - голос и лицо.

К моменту, когда до Европы оставалось всего ничего, задержка сигнала перевалила уже за тридцать пять минут в одну сторону - ровно столько, по расчётам отца, свет и шёл теперь от Юпитера до Земли. Получить ответ на простое «как дела» стало занятием на целый час. Но Рома не жаловался. Он утыкался носом в иллюминатор перед сном, разглядывая всё ту же неспешную звёздочку, и думал о том, что дом теперь далеко не только в километрах, но и во времени.

Сам Юпитер за огромным стеклом в обзорном зале носового отсека, вопреки всем ожиданиям, почти не менялся. В первый день пути это была просто чуть более яркая, чем прочие, звёздочка - и такой она оставалась почти всю неделю, разве что к середине пути самый придирчивый глаз различил бы едва заметное дрожание точки, не больше. Отец объяснял это просто: скорость нарастает быстрее, чем сокращается расстояние, а значит, весь настоящий рост ещё впереди - сжатый в последние сутки, а то и часы перед самой Европой.

Зато на больших информационных экранах по всему кораблю - в столовой, в переходах, в детской зоне - целыми днями крутились свежие снимки с корабельных телескопов, и там Юпитер представал во всей красе: рыжий, полосатый, с медленно кружащимся тёмно-красным пятном где-то в южных широтах, таким огромным, что в нём, как любил повторять отец, целиком утонула бы Земля.

- Красный Глаз смотрит на нас, - сказала однажды Амара, разглядывая очередной снимок на ближайшем экране. - У меня папа так его называет. Говорит, старейший ураган на свете - крутится уже который век без остановки.

- А по мне, он больше на цветок похож, - заметил Рома. - На гигантскую розу, если сверху посмотреть.

- Вот когда прилетим, тогда и посмотрим сверху, - фыркнула Амара. - Я, как ты знаешь, до Ганимеда лечу - соседняя дверь по космическим меркам. В гости заходи как-нибудь, если время найдётся.

День разворота настал ровно посередине недельного пути, и весь корабль к нему готовился заранее, с той же деловитой обстоятельностью, с какой на Земле готовятся к большому празднику.

Смысл манёвра Рома знал назубок ещё с зимы: чтобы не влететь в систему Юпитера на безумной скорости в более чем две тысячи километров в секунду, корабль на полпути обязан был развернуться двигателями вперёд и вместо разгона начать торможение. Развернуться быстро такая махина, впрочем, не могла и не должна была: маневровые двигатели ворочали всю эту массу - десятки ярусов, обзорные залы, антенны - бережно и неспешно, чтобы не перегрузить корпус резким кручением. На сам разворот, по расчётам, уходило без малого сорок минут - и всё это время, пока двигатели погашены, а корабль медленно, по инерции, поворачивается носом назад, тяга отсутствует полностью. И тяжесть на добрых сорок минут пропадает совсем.

Объявление разнеслось по всему кораблю разом: капитанский голос пришёл каждому лично в ухо, и наушник тут же, без задержки, перевёл его на родной язык слушателя.

- Внимание пассажирам. Через двадцать минут - манёвр разворота. Просьба надёжно закрепить все вещи, находящиеся вне багажных отсеков. Желающих наблюдать невесомость приглашаем пройти в обзорные отсеки.

Рома, разумеется, уже был в обзорном отсеке - вместе с Амарой, Джуном, и десятком других детей, прилипших к широким иллюминаторам. Рядом, посмеиваясь, устроились и взрослые: отец, доктор Лена, ещё несколько учёных со станции.

Тяга погасла резко, будто выключили свет.

И тело - сначала лёгкое, потом всё легче и легче - вдруг перестало вообще что-либо весить.

Это было не то же самое, что орбитальная тренировка. Там всё случилось в маленьком учебном модуле, тихо и почти по-домашнему. А здесь, посреди огромного обзорного отсека, среди десятков людей, вдруг совместно потерявших вес, началось что-то вроде организованного хаоса: кто-то, не удержавшись, взмыл к потолку с воплем восторга; кто-то из взрослых, посмеиваясь, ловил за шиворот особо разлетевшихся детей; чей-то забытый на столе стакан с недопитым чаем неспешно всплыл в воздух аккуратным дрожащим шаром жидкости, вызвав дружный хохот всего отсека. Шар провисел в воздухе едва ли секунду - тут же откуда-то сбоку, из незаметной ниши в стене, бесшумно вылетел плоский кругляш размером с ладонь и деловито, без всякой суеты, втянул в себя всё до последней капли, не оставив в воздухе ни следа. Разделавшись с чаем, дрон-уборщик так же спокойно развернулся и юркнул обратно в свою нишу - видимо, поджидать следующую шалость невесомости.

- Красота, а не техника, - усмехнулся кто-то из взрослых рядом. - Раньше, говорят, в старину, такие вот утечки жидкости в невесомости чуть ли не авариями считались - то в электронику зальёт, то в лицо кому-нибудь прилетит. Теперь вот убирают быстрее, чем успеваешь испугаться.

Амара с Джуном тем временем затеяли соревнование - кто дальше долетит от одной стены отсека до другой одним лёгким толчком, не зацепившись по дороге ни за кресло, ни за чужой локоть. Джун, летевший на Каллисто уже не в первый раз, раз за разом побеждал с обидной лёгкостью, а Рома, не рассчитав силу третьего толчка, эффектно впечатался в мягкую обивку у самого потолка под дружный хохот всего отсека.

А за огромным иллюминатором висела, никуда не торопясь, всё та же неяркая, чуть подрагивающая звёздочка Юпитера - обманчиво скромная, будто и не она ждала их в конце пути исполинским, затягивающим взгляд гигантом. Верилось в это с трудом.

Рома парил у самого стекла, раскинув руки, и чувствовал, как в груди у него разливается что-то огромное и звенящее - то же самое чувство, что он поймал ещё месяц назад в маленьком учебном модуле над Землёй, только теперь оно было в сто раз сильнее, потому что где-то там, за этой обманчиво скромной точкой света, ждали и станция, и лёд, и целое лето, которое ему предстояло прожить.

- Красиво, правда? - тихо сказал отец, оказавшийся рядом - тоже парящий, тоже с сияющими глазами. - Я это вижу уже который раз, а всё равно каждый раз замирает сердце.

- А с какой скоростью мы вообще сейчас летим? - не удержался Рома, разглядывая, как медленно вращается в воздухе забытая кем-то ручка.

- С самой большой за весь полёт, - улыбнулся отец его любопытству. - Что-то около двух тысяч семидесяти семи километров в секунду. Разгонялись мы плавно, всего на трёх четвертях обычной тяжести, зато три дня подряд - вот и набрали такую скорость, что дальше уже некуда, разве что тормозить. Через несколько минут двигатели зажгутся снова, и мы примемся гасить эту скорость - так же неспешно и старательно, как набирали.

Остаток пути - те же три с половиной дня, что вели до разворота, только теперь корабль тормозил, а не разгонялся, пролетел незаметно: были заняты последними инструктажами, последними сборами, последней болтовнёй с Амарой и Джуном, обменом номерами для будущей связи. Расставаться было немного грустно: «Стрела» довозила Рому только до Европы, а сама летела дальше - сперва к Ганимеду, высадить Амару с отцом, потом ещё дальше, к далёкому холодному Каллисто, куда направлялся Джун.

- Ты первый из нас на месте, - сказал Джун на прощание, вручая Роме какую-то крошечную, размером с ноготь, деталь от одного из своих роботов. - Держи на удачу. Долетишь до своей Европы - вспомни меня, того кто так и не построил приличного робота за весь полёт.

- Приличного не построил, а два маленьких вполне рабочих - построил, - фыркнула Амара. - А тебе, Рома, я пришлю фотографии Ганимеда, как долечу. Сравним, чей спутник красивее. Спорим, мой выиграет.

- Спорим, - улыбнулся Рома, пряча подарок Джуна в карман. - Только сначала я должен ещё сам долететь.

Последний манёвр случился ночью, пока почти все спали, - короткий, резкий, совсем не похожий на долгие дни ровного, размеренного торможения. Двигатели дали один сильный, точно рассчитанный импульс, подгоняя скорость корабля под орбиту Европы, - и умолкли совсем. Не на сорок минут, как при развороте, а насовсем, до самой пересадки. «Стрела» больше не разгонялась и не тормозила: теперь она просто падала - падала вокруг Европы, по широкому кругу, вечно промахиваясь мимо её ледяной поверхности, точно так же, как падали вокруг Земли все орбитальные станции. А вместе с этим последним импульсом ушла и вся привычная тяжесть - на этот раз до самого конца путешествия.

Рома проснулся оттого, что подушка вдруг перестала давить на затылок, а сползшее с кровати одеяло лениво поплыло к потолку. Невесомость. Настоящая, теперь уже не праздничная, на сорок минут, а самая обыкновенная, будничная - такой ей предстояло оставаться до тех пор, пока они не пересядут на спускаемый челнок.

А потом настало утро - если слово «утро» вообще имело значение так далеко от родного солнца, - когда по всем отсекам разнеслось объявление о подходе к орбите Европы.

Рома снова подплыл к иллюминатору - теперь уже один, потому что все, кто мог, столпились в этот момент у окон, и протолкаться к отцу через невесомую, медленно ворочающуюся в воздухе толпу не вышло. Да и не нужно было. Он хотел увидеть это сам, первым, своими глазами.

И то, что он увидел, не имело ничего общего со скромной звёздочкой, которую он разглядывал почти всю неделю. Юпитер, ещё вчера бывший размером с Луну, какой мы её наблюдаем с Земли, теперь навалился на половину неба разом - исполинский, рыжий, полосатый, такой близкий, что казалось, протяни руку - и коснёшься его медленно текущих облачных полос. Весь его настоящий рост, растянутый математикой на неделю, оказывается, был припрятан именно на последние сутки - и вот теперь, за одну только ночь, точка превратилась в целый мир, заслонивший собой все звёзды разом.

Европа выплыла из тени этого исполина медленно, торжественно - маленький, гладкий, ослепительно белый шар, весь исчерченный сетью рыжих, будто нарисованных тонкой кистью линий, разбегавшихся по поверхности в самых причудливых направлениях. На таком расстоянии лёд казался идеально гладким, отполированным, словно кто-то огромный отшлифовал целую планету до зеркального блеска. Ни кратеров, ни гор - только эта странная, завораживающая паутина трещин, накрывающая невидимый, спрятанный под коркой льда океан.

Где-то там, в этой ослепительной белизне, уже неделю ждала их станция «Гляциос». А ещё глубже, под многокилометровой толщей льда, в вечной тьме, ждало то, ради чего отец отдал этому миру всю свою жизнь.

Рома парил у самого стекла, прижавшись к нему лбом, и смотрел на приближающийся ледяной шар - и вдруг, неизвестно почему, вспомнил слова того гладколицего человека за соседним столиком, в начале полёта. «Консорциум ждёт от вахты не столько открытий, сколько внятной коммерческой целесообразности».

Он и сам не понял, отчего эта случайная фраза вдруг всплыла в памяти именно сейчас, в самый прекрасный момент всего путешествия. Что-то в ней царапнуло - что-то холодное, чужое, совсем не подходящее к этому сияющему, чистому, невозможному миру за стеклом.

Но додумать эту мысль до конца он не успел. Голос капитана пришёл прямо в ухо каждому на родном ему языке - и торжественно объявил:

- Дамы и господа, встречайте. Спутник Юпитера Европа - первая остановка нашего рейса. Пассажиров, следующих до станции «Гляциос», просим подготовиться к высадке. Для продолжающих полёт до Ганимеда и Каллисто - старт после разгрузки, через шесть часов по корабельному времени.

И Рома, забыв обо всём на свете, прижался к стеклу ещё крепче, жадно вглядываясь в приближающийся ледяной мир, который ему предстояло теперь называть домом - на всё это долгое, небывалое лето.

Глава четвёртая. Гляциос

С орбиты на Европу их спускал маленький, юркий челнок - из тех, что не летают дальше, чем от корабля-матки до поверхности, зато садятся куда угодно, хоть на голый лёд. Атмосферы у Европы не было вовсе - ни облачка, ни ветерка, а значит, не было и того привычного огненного трепета за бортом, которым обычно сопровождается посадка на Землю. Просто тихое, ровное торможение двигателями, всё медленнее и медленнее, и за иллюминатором нарастал, разворачиваясь, ослепительно белый горизонт.

Рома прилип к стеклу так плотно, что чувствовал, как холодит лоб.

Земля, если смотреть на неё с орбиты, была живой, разноцветной, укутанной облаками. Европа оказалась другой - застывшей, стеклянной, будто кто-то однажды нажал на всём этом мире кнопку паузы и забыл нажать снова. Ни морей, ни облаков, ни зелени - только бескрайняя ледяная равнина, исчерченная теми самыми рыжими линиями, которые Рома столько раз разглядывал на голографических картах у себя в комнате в Москве. Вживую они оказались ещё причудливее: не просто трещины, а целые сплетения, тянущиеся за горизонт, местами пересекающиеся под немыслимыми углами, будто кто-то расписал планету гигантским пером, обмакнутым в ржавые чернила.

А над этим застывшим миром неподвижно, тяжело нависал Юпитер.

Рома знал теорию - Европа повёрнута к своему гиганту всегда одной стороной точно так же, как Луна всегда повёрнута одной стороной к Земле, но одно дело знать, и совсем другое увидеть. Юпитер не всходил и не заходил. Он просто висел там, где ему было положено висеть, огромный, полосатый, наполовину скрытый линией горизонта, - и должен был провисеть так все три месяца их вахты, ни на градус не сдвинувшись, только медленно, день за днём, меняя фазу, как гигантская, неспешная луна, наоборот.

Челнок сел мягко - гравитация Европы была слабой, всего одна седьмая земной, и посадка ощущалась скорее как долгий выдох, чем как удар. Выходить наружу, на мороз, никому не пришлось: едва двигатели стихли, к борту неторопливо подполз гибкий гофрированный рукав - герметичный переходный туннель, соединивший шлюз челнока напрямую со станцией, - и пассажиры один за другим шагнули прямо туда, без единого скафандра, в одних рубашках или футболках.

Первый шаг на поверхности ледяного спутника Рома, ещё находясь в челноке, сделал слишком уверенно - по земной привычке, - и тут же взлетел куда выше, чем рассчитывал, неуклюже взмахнув руками. Второй шаг, уже осторожнее, вышел мелким, семенящим, и всё равно унёс его на добрых полметра вперёд. Отец, отлично помнящий эту науку по прошлым вахтам, ловко поймал сына за локоть, не дав впечататься в стенку.

- Не ходи, а планируй, - посоветовал он, сам двигаясь по гулкому полу длинными, плавными, чуть замедленными скачками, будто заправский лыжник. - Здесь не ходьба нужна, а танец. Дней через пять привыкнешь.

Рома, отфыркиваясь, поплёлся следом, чувствуя себя нелепым жеребёнком, только-только вставшим на ноги, и, кажется, именно так со стороны и выглядел.

На стене перехода бесшумно светился информационный экран: температура снаружи - минус сто шестьдесят два, скорость ветра - ноль, состав атмосферы - отсутствует. Рома покосился на эти цифры и поёжился, хотя в самом рукаве было тепло и уютно. Там, за тонкими стенками туннеля, царил холод, при котором любая незащищённая капля воды превратилась бы в камень быстрее, чем успела бы упасть, а он шёл себе преспокойно в одной футболке, будто по переходу московского метро.

За шлюзовым отсеком, куда привёл их туннель, пряталась уже сама станция - и, стоило открыться последней двери, на них хлынул свет и гул её тёплых, обжитых недр. Снаружи, как успел заметить Рома сквозь маленький иллюминатор в стене рукава, «Гляциос» выглядел как приземистые полусферические купола, соединённые между собой крытыми переходами: часть построек утоплена прямо в лёд, часть возвышалась над поверхностью, ощетинившись антеннами и мачтами приборов. Издалека он напоминал Роме то ли инопланетную деревню, то ли выброшенную на берег гроздь морских ежей - только светящихся, тёплых, живых посреди абсолютной ледяной тишины.

Внутри станции их встретил гул. Тот самый гул множества людей одновременно, который Рома уже слышал на «Стреле», только здесь он был гуще, обжитее, домашнее - гул места, где люди не просто пролетают проездом, а живут месяцами и годами.

Встречал их лично командор станции - крупный, седоватый мужчина с обветренным лицом и рукопожатием, от которого у Ромы едва не хрустнули пальцы.

- Игорь Петрович Вершинин, - представился он, оглядывая Рому с ног до головы придирчивым, но не злым взглядом, каким опытные капитаны смотрят на всё новое, что попадает на борт их корабля. - Комендант «Гляциоса». Значит, это и есть тот самый сын, о котором вы, Артём Михайлович, все уши мне прожужжали?

- Есть немного, - виновато улыбнулся отец.

- Небось, спать не давал вопросами про линии да про источники? - командор перевёл взгляд на Рому, и в углах его глаз собрались смешливые морщинки. - Ну, раз такой любопытный - вижу, приживёшься. У нас тут, знаешь ли, скучающих не держат: либо находишь себе дело, либо дело находит тебя. Обычно - второе.

Рома, ещё не оправившийся от долгой дороги и странной скачущей ходьбы, только кивнул, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

Прежде чем отпустить их осматриваться, командор лично проводил Фёдоровых до жилого сектора - показать каюту, в которой им предстояло провести ближайшие три месяца.

Каюта оказалась маленькой, но продуманной до последнего сантиметра: две узкие кровати, откидной стол, шкафчики, встроенные прямо в стену, чтобы ничего не болталось и не мешалось при слабой здешней тяжести, и самое главное - настоящий, хоть и совсем небольшой, круглый иллюминатор. Рома тут же метнулся к нему и не смог сдержать восторженного вздоха: за толстым стеклом, чуть искажённая кривизной иллюминатора, висела всё та же неподвижная громада Юпитера, а у самого горизонта, там, где ледяная равнина обрывалась в темноту, угадывалась одна из тех рыжих трещин - тонкая, едва заметная царапина на белом полотне планеты.

- Вид, я считаю, королевский, - заметил командор, наблюдая за его реакцией с явным удовольствием старожила, которому до сих пор не надоело хвастаться собственным домом. - Не всем новеньким такой достаётся, но для Артёма Михайловича с сыном расстарались специально. Обживайтесь. Ужин через час в главной столовой, а завтра, - он подмигнул Роме, - вас, юноша, наверное, ждёт полноценная экскурсия. Так ведь, Артём Михайлович?

- Так и есть, - кивнул отец, опуская на пол чемоданы. - Обещал показать сыну лаборатории. Готовься, Рома, - с завтрашнего дня ты официально приступаешь к самой интересной части подготовки.

Командор откланялся, оставив их обживаться, и в каюте вдруг стало очень тихо - той особенной тишиной, что наступает, когда наконец остаёшься вдвоём после долгого, суматошного дня. Рома по-прежнему стоял у иллюминатора, не в силах отвести глаз от неподвижного гиганта.

- Жутковато, да? - заметил отец, подходя ближе и тоже глядя в окно. - Я в первую свою вахту тоже долго привыкал. На Земле привык, что небо живёт быстро - солнце встаёт, садится, звёзды успевают провернуться за одну ночь. А тут Юпитер висит намертво всю вахту в одной точке - а вот остальное небо всё-таки живёт, только в замедленной съёмке.

- А звёзды ведь двигаются? - спросил Рома, вглядываясь в черноту вокруг неподвижного гиганта.

- Двигаются, - кивнул отец, - только медленно, очень медленно. Европа вращается вокруг своей оси точно так же, как Земля, просто делает один оборот не за сутки, а почти за три с половиной наших дня - ровно за то время, какое ей нужно, чтобы облететь вокруг Юпитера. Отсюда, кстати, и неподвижный Юпитер: раз вращение и обращение совпадают, он всегда висит в одной точке неба. А вот звёзды не совпадают ни с чем - им до Юпитера дела нет, - и потому потихоньку ползут по небу, просто целый оборот у них теперь занимает не ночь, а почти четверо суток. За один вечер разницы и не заметишь, а последи несколько дней подряд - увидишь, как всё небо потихоньку провернулось.

- А почему он у самого горизонта висит, а не прямо над головой? - не унимался Рома. - Раз мы смотрим прямо на него, разве не должен он быть в зените?

- В зените он был бы, если бы «Гляциос» стоял точно в центре обращённого к Юпитеру полушария, - объяснил отец. - А станцию в своё время поставили ближе к краю этого полушария - там, где легче было пробить скважину и откуда сподручнее добираться до океанского дна. Чем дальше от той центральной точки - тем ниже Юпитер садится к горизонту. У нас он висит почти на самой кромке, наполовину срезанный линией льда. А выйди мы на самую границу видимого полушария - там его вообще едва видать, торчит одним краешком. Ну а на обратной стороне Европы его и вовсе не видно никогда, хоть всю жизнь там проживи.

- А звёзды здесь светят и днём, и ночью одинаково, - добавил он, помолчав. - Атмосферы-то нет, рассеивать свет нечему. У нас тут, можно сказать, всегда ночь - только с одним неподвижным гигантским торшером в углу, а остальные фонарики на потолке очень, очень неспешно ходят по кругу.

Рома, ещё стоя у иллюминатора, только улыбнулся своему отражению в холодном стекле. Он и сам знал ответы на все эти вопросы, просто хотелось послушать, что скажет папа. А прямо под ним дремал под многокилометровым слоем льда целый чужой океан - и мысль о том, что завтра он окажется на шаг ближе к разгадке его тайн, грела не хуже настоящего домашнего одеяла.

Первая же прогулка по внутренним переходам «Гляциоса» окончательно смешала все его представления о том, что такое станция в открытом космосе. Он ожидал строгих серых коридоров, как в учебных фильмах, а получил что-то вроде маленького, тесного, невероятно пёстрого города, втиснутого под вмурованные в лёд купола.

Отец с Леной, извинившись, убежали сдавать отчёт о прибытии - станция, по всей видимости, не прощала долгих раскачек даже вновь прибывшим её сотрудникам, - и Рома на несколько минут остался один посреди широкого центрального перехода, том самом, что местные, как он уже успел услышать, называли просто «Площадью».

Он стоял, разглядывая указатели на нескольких языках сразу, стенд с фотографиями прежних экспедиций, детский рисунок, прилепленный прямо к стене рядом с суровым техническим предупреждением про герметичность скафандров.

- Ты, наверное, новенький? - раздался голос сбоку, и Рома обернулся.

Перед ним стояла девочка, пожалуй, чуть постарше его самого, с тёмными косичками и решительным взглядом, за плечом у неё висел маленький инструментальный рюкзак, куда солиднее школьного портфеля.

- Прия, - представилась она, протягивая руку почти по-взрослому. Она говорила по-русски свободно, без единой запинки, разве что чуть нараспев, как говорят те, для кого этот язык - один из нескольких родных, а не единственный. - Мой папа здесь инженер по системам жизнеобеспечения, сам он из Индии, а мама - врач, русская, из Новосибирска, между прочим, так что я вообще-то наполовину индианка, наполовину русская, а по паспорту - и то, и другое сразу. Дома у нас говорят на английском, на хинди и на русском - я на всех трёх как на родном, так что наушник мне только объявления слушать да с папой на связь выходить, а вот переводить ему меня не приходится, в отличие от некоторых. Родилась я, кстати, не на Земле, а прямо тут, на станции, четырнадцать лет назад. Так что я тут вроде как коренная жительница Европы.

- Рома, - он пожал протянутую руку, немного оторопев. - Ты серьёзно родилась здесь? На самой станции?

- Абсолютно серьёзно. Мама с папой тут и познакомились, ещё в самые первые годы - их сюда чуть ли не в числе первых строителей прислали, представляешь? Тогда «Гляциос» был раза в три меньше нынешнего - несколько тесных модулей, вмороженных в лёд, и всё. С тех пор родители тут и живут безвылазно - на Землю разве что в отпуск изредка летают. А я, считай, на своих глазах видела, как станция разрасталась: то новый купол пристроят, то ещё один переход прокопают. - Прия пожала плечами с видом человека, для которого это давно перестало быть чем-то удивительным. - Многие так живут семьями, годами. Не переживай, тут быстро привыкаешь. Кстати, - она понюхала воздух, - там, за поворотом, кажется, дядя Такеши сегодня готовит. Пойдём, покажу тут всё, заодно и накормлю - а то с дороги, поди, толком не ел.

Идти оказалось недалеко. За поворотом обнаружился крошечный отсек, больше похожий на уютную кухоньку, чем на служебное помещение, - весь увешанный бумажными журавликами и старыми, пожелтевшими от времени фотографиями японских гор. Пожилой мужчина в фартуке, не отрываясь от плиты, коротко глянул на вошедших и кивнул, будто давно их ждал.

- Новенький? - спросил он по-русски, с сильным, но вполне разборчивым акцентом, и, не дожидаясь ответа, протянул Роме небольшую тарелку с чем-то дымящимся и невероятно ароматным. - Ешь. Первый день на Европе - самый голодный день в жизни. Проверено.

Рома, не чуя подвоха, попробовал - и зажмурился от удовольствия: это оказалось нечто среднее между супом и вторым, острое, наваристое, совсем не похожее ни на что из бабушкиной кухни, но удивительно вкусное.

- Такеши-сан здесь десять лет, - шёпотом пояснила Прия, утаскивая Рому дальше по коридору, пока повар не всучил им добавки. - Он на станции чуть ли не легенда. Говорит, готовит не для сытости, а для того, чтобы люди не забывали, что они всё ещё люди, а не роботы в консервных банках. Красиво излагает, да?

На «Гляциосе» издавна повелось обустраивать свой уголок на национальный лад - не то мода, не то негласная традиция, которой не гнушался почти никто: получил жилой отсек - непременно налепи на дверь что-то родное, домашнее, чтобы за полгода, а то и за десять лет вахты не забыть, откуда ты родом. Они пошли дальше по коридору. За одним из его ответвлений, украшенного гирляндой ярких бумажных фонариков, за низким столиком несколько человек в цветастой домашней одежде играли в какую-то настольную игру, оживлённо переговариваясь по-вьетнамски. Чуть дальше обнаружился настоящий маленький уголок альпийской деревни - деревянная резьба на дверном косяке, связка сухих трав под потолком, и седая женщина в круглых очках на тонкой цепочке, вязавшая у иллюминатора спицами. Зрелище было настолько старомодное, что Рома невольно замедлил шаг, будто перед ним ожил музейный экспонат. А ещё через несколько шагов пахнуло острым перцем - мексиканский повар, весело окликнувший Прию по имени, готовил что-то шкворчащее на маленькой переносной плитке прямо у себя в жилом отсеке, щедро делясь ужином со всеми желающими. В переходах пахло сразу десятком разных кухонь - где-то жарили тесто в масле, где-то заваривали пряный, острый чай, где-то доносился ни с чем не сравнимый дух свежемолотого кофе. Голоса вокруг звучали на добром десятке языков сразу, точно так же как на «Стреле», только здесь, в отличие от корабля, за каждым языком чувствовалась не мимолётная встреча пассажиров, а годы совместной жизни бок о бок.

- Официальный язык станции - английский, для отчётов и общих собраний, - объяснила Прия с видом старожила. - Но говорят у нас на чём угодно - переводчики всех выручают. Хотя они, если честно, иногда жутко тупят. Хочешь байку?

- Хочу, - признался Рома.

- Мой папа лет десять назад попытался через переводчик пошутить с итальянским метеорологом про погоду. У нас тут своя метеорология, между прочим, только не про Европу - какая на Европе погода, минус сто шестьдесят и без вариантов, - а про Юпитер: у нас тут целая группа сидит, изучает его атмосферу, ураганы эти его, пятна. Так вот, папа пошутил что-то про «переменную облачность», а переводчик перевёл дословно и без всякого контекста - итальянец не понял юмора и полдня потом на полном серьёзе, как будто мой папа идиот, объяснял ему тонкости юпитерианской метеорологии, думая, что тот и правда не в курсе. Так и не поняли друг друга. Теперь это у нас вроде местной легенды.

Рома фыркнул, представив эту сцену, и почувствовал, как скованность последних дней - перелёт, прощания, странная скачущая ходьба - понемногу отпускает.

- Двадцать шесть стран, - добавила подошедшая откуда-то сбоку доктор Лена, ловко лавируя между спешащими куда-то коллегами. - Столько сейчас числится на станции постоянным или временным персоналом, а самих людей - под две сотни, дай бог памяти, сто восемьдесят с чем-то по последней сводке. Комендант наш любит повторять: «Гляциос» - это не станция, это маленькая ООН, только с более приличным климатом внутри и куда более скверным - снаружи.

Рома засмеялся - и вдруг поймал себя на странном, двойственном чувстве. С одной стороны, здесь, в этом гудящем, разноязыком, тёплом муравейнике, было невозможно не почувствовать себя своим - потому что здесь все, абсолютно все, оказались когда-то чужаками, приехавшими издалека, и все как-то ужились, притёрлись, перемешались, и вот уже совершенно незнакомая девочка тащит тебя обедать, как старого друга. А с другой - он всё-таки был здесь совсем новым, единственным ребёнком среди взрослых (не считая разве что Прию), не знающим ни здешних порядков, ни здешних шуток про облачность, ни того, где здесь столовая, а где - выход к трещинам. Свой - потому что попал в семью людей, которые понимали, зачем сюда лететь. Чужой - потому что ему предстояло заново учиться здесь всему, начиная с ходьбы.

- Не переживай так явно, я же вижу, - усмехнулась Прия, будто прочитав его мысли. - Через неделю сам будешь готов новеньким дорогу показывать. Тут так у всех.

И сквозь маленькое круглое окошко в потолке перехода - крошечный кусочек внешнего мира - было видно неподвижное, тяжёлое, полосатое пятно Юпитера, глядящее вниз, как всегда, без единого движения.

«Три месяца», - подумал Рома, и от этой мысли внутри у него одновременно похолодело и потеплело. Три месяца в этом невозможном, пёстром, замороженном мире. Три месяца - и что-то подсказывало ему, ещё безотчётно, ещё без единого факта в подтверждение, - что скучать здесь ему точно не придётся.

Глава пятая. Мир науки

Обещанная экскурсия началась на следующее утро - хотя слово «утро» на станции значило вовсе не восход солнца: тот на Европе, конечно, случается, только очень уж неспешно, растянутый на те же без малого четверо суток, что и оборот звёздного неба, - а всего лишь смену показаний на больших часах в переходах, переведённых на условное, куда более удобное человеку станционное время.

Отец разбудил Рому непривычно бодрым голосом человека, вернувшегося на любимую работу после долгой разлуки.

- Вставай, соня. Сегодня я не папа, а экскурсовод - и, между прочим, лучший на всей станции. Гляди внимательно: второй раз такое не покажут.

Лабораторный отсек начинался сразу за жилым сектором, и первое, что поразило Рому, - тишина. Не полная, а какая-то сосредоточенная, рабочая: приглушённые голоса, тихий перестук клавиш, ровное гудение приборов. После вчерашнего гомона на «Площади» здесь, казалось, даже воздух был другим - плотнее, серьёзнее.

Вдоль стен тянулись ряды прозрачных цилиндрических аквариумов - не для рыбок, а самых настоящих научных садков, в которых, подсвеченные мягким синеватым светом, копошилась придонная живность. Рома прилип носом к ближайшему стеклу и разглядел десяток мелких, полупрозрачных существ, похожих на помесь креветки и многоножки, деловито ползающих по искусственному, точь-в-точь как настоящий, куску донной породы. Рядом, в соседнем садке, извивалось что-то длинное, похожее на бледного, начисто лишённого глаз земляного червя, только толщиной с палец и с забавным венчиком тонких, постоянно шевелящихся щупалец на переднем конце.

Рома вгляделся в стенку садка внимательнее и заметил, что она вовсе не такая уж и простая: толстая, чуть желтоватая, с рядом мелких индикаторов сбоку, мигающих ровным зелёным светом.

- А как они вообще тут живут? - спросил он. - Ну, то есть на дне-то там жуткое давление, я читал. А тут - обычный аквариум.

- Хороший вопрос, - одобрительно кивнул отец. - Садок держит давление сам по себе - это, по сути, маленький батискаф наоборот: не человека защищает от глубины, а глубину удерживает внутри. Толстые стенки, компрессоры, что круглые сутки закачивают воду под нужным напором, и автоматика, которая тут же поднимет тревогу, если хоть что-то пойдёт не так. Стоит такой садок, между прочим, дороже, чем иная квартира в Москве. Так что рачков этих, можно сказать, содержат по-королевски.

- Официально их называют Europa cryophila, - продолжил он, останавливаясь у соседнего стекла. - Неофициально - просто рачками. Живут при температуре чуть выше нуля, дышат растворёнными в воде минералами, размножаются с чудовищной скоростью. А вот этот червяк - Europa vermis, куда более скрытный товарищ, поймать живым такого стоило нам трёх экспедиций подряд. Не бог весть какое зрелище, я понимаю. Но именно эти скромные ребята доказали в своё время, что мы не одни сложные организмы во Вселенной. Венера не в счёт - там сложнее микробов и нет ничего. Заслуживают уважения, в общем.

Рома фыркнул и уважительно кивнул рачкам - и тут же был отвлечён шумом дальше по коридору: мимо, толкая перед собой тележку с образцами, торопливо прошла молодая женщина в лабораторном халате, что-то на ходу диктуя в свой коммуникатор. Она ни к кому вокруг не обращалась, так что переводчик у Ромы в ухе остался нем, - и он, напрягшись, разобрал в её скороговорке несколько знакомых слов: китайский он в школе не учил, но кое-что нахватался краем уха то ли из игр, то ли из видео. Не оборачиваясь, она на бегу кивнула отцу, и тот кивнул в ответ с видом человека, здоровающегося с добрым десятком таких же спешащих коллег по десять раз на дню.

Из зала с аквариумами отец, впрочем, не спешил уходить - сперва завернул в маленький соседний кабинет, заставленный приборами настолько мудрёного вида, что Рома даже не взялся бы угадать их назначение. За одним из столов, склонившись над объёмным микроскопом, без единого окуляра, выводящим изображение прямо в воздух, - сидела доктор Сорокина.

- А, будущий стажёр! - она подняла голову и приветливо махнула рукой, приглашая подойти. - Твой отец, поди, уже успел всучить тебе целую лекцию про рачков и червяков? Он всегда так, сперва зоопарк, потом уже всё остальное.

- Есть немного, - виновато улыбнулся отец.

- А я, в отличие от твоего папы, - Лена подвинулась, освобождая Роме место у прибора, - рачками как таковыми не интересуюсь. Меня занимает то, из чего они, собственно, сделаны. Вот, смотри.

На объёмном экране развернулась сложная, ветвящаяся молекулярная структура - множество разноцветных шариков, соединённых тонкими линиями, медленно вращающаяся в воздухе.

- Это фрагмент клеточной оболочки нашего рачка, - пояснила Лена. - Видишь эти связи? На Земле такой химии попросту не существует. Наша, земная жизнь построена на одном наборе решений, отточенном миллиардами лет эволюции. А местная пошла совершенно другим путём, хотя жила в похожих условиях. Для меня это куда интереснее, чем спорить, есть ли тут что посложнее и поумнее. Природа, оказывается, умеет решать одну и ту же задачу выживания десятком разных способов.

- А вы с папой правда вечно друг над другом шутите и спорите? - не удержался Рома.

- Ежедневно, - с гордостью подтвердила Лена. - Он ищет там внизу что-то сложное, может быть даже разум. Я ищу молекулы. Он считает, что я слишком приземлённая - прости за каламбур, - а я считаю, что он романтик, каких поискать. Но знаешь что забавно? За десять лет спора ни один из нас другого так и не переубедил, а дружить это нам почему-то совершенно не мешает. Может, это и есть настоящая наука - когда можно быть в корне не согласным с человеком и всё равно уважать каждое его слово.

Рома посмотрел на отца - тот стоял, привычно скрестив руки, и на лице у него было написано столько тихой гордости за старую подругу, что Рома невольно улыбнулся.

Дальше по коридору обнаружился зал совсем другого рода - просторный, гулкий, с высоким потолком, у которого, будто спящие летучие мыши, рядами висели десятки небольших аппаратов обтекаемой формы, размером кто с чемодан, а кто и с небольшой автомобиль.

- Дроны-исследователи, - с явной гордостью представил их отец. - Автономные, полуавтономные, на прямом управлении - на любой вкус. Ныряют в трещины, картируют дно, берут пробы, снимают видео там, где живому человеку в батискафе делать пока нечего - слишком тесно, слишком опасно. Вот этот малыш, - он похлопал по боку одного из аппаратов, поменьше остальных, - с ним ты, кстати, скоро познакомишься поближе. Учебная модель, специально для таких любопытных, как ты.

Рома тут же представил себя за пультом такого дрона, ныряющим в чёрную бездну подо льдом, и чуть не подпрыгнул на месте - благо низкая гравитация Европы такую радость легко прощала.

Но по-настоящему дух у него захватило в последнем зале экскурсии - огромном, похожем на ангар, с потолком, уходящим на несколько этажей вверх, и с полом, разрезанным широкой прямоугольной прорубью, затянутой сейчас технологическим настилом.

Здесь, в специальных доках, стояли батискафы.

Старые модели Рома узнал сразу - приземистые, основательные, чуть потрёпанные годами службы машины, испещрённые царапинами и заплатками сварки, каждая со своим именем, выведенным вручную на боку: «Тюлень», «Выдра», «Медуза-3». Один из механиков, пожилой индиец в перепачканном смазкой комбинезоне, деловито возился с раскрытой панелью управления «Тюленя», что-то ласково приговаривая машине себе под нос - Рома готов был поклясться, что старик разговаривает с батискафом, как с любимой, но норовистой лошадью.

А рядом с ветеранами, ещё блестящие заводской краской, ещё пахнущие, казалось, самим космопортом, стояли три совершенно новых аппарата - крупнее, обтекаемее, с непривычно толстыми, бронированными бортами. Никаких имён на них ещё не было - только ровные заводские номера и эмблема консорциума-спонсора.

- Вот они, - тихо, почти благоговейно произнёс отец, и в его голосе Рома впервые услышал что-то похожее на трепет. - Прилетели тем же рейсом, что и мы с тобой. «Тритон» - новая серия. Рассчитаны на давление, при котором прежние машины сложились бы, как консервная банка под прессом. Если верить документации, эти способны дойти до самого дна - по-настоящему до дна, а не туда, куда раньше опускались в лучшем случае наши смелые дроны.

Рома подошёл ближе и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся ладонью холодного борта. Металл - или что там было под краской, какой-то невиданный сплав - казался почти живым на ощупь, будто внутри него, свёрнутая пружиной, дремала невероятная сила.

- А кто их… - Рома замялся, подбирая слово, - кто их вообще сделал? Оплатил?

- Международный консорциум, - коротко ответил отец, и что-то неуловимое в его голосе на мгновение сделалось суше, деловитее. - Дорогое удовольствие, дешёвым оно и быть не может. Ладно, пойдём, тут в соседнем зале сейчас как раз должно быть жарко в прямом и переносном смысле.

«Жарко» отец не преувеличил.

В конференц-зале - просторном помещении с большим овальным столом и парящей над ним объёмной проекцией карты океанского дна - собралось человек пятнадцать учёных, и с порога было слышно, что дискуссия идёт отнюдь не мирная. В самом центре проекции, чуть подсвеченная красным, висела одна-единственная отмеченная точка - узкая, вытянутая тень посреди в остальном ровного, скучного рельефа.

- …мы видим эту аномалию седьмой год подряд, профессор Хубер, седьмой! - горячилась сухонькая седая старушка по другую сторону стола, для убедительности постукивая указкой по столу, и голос её звенел от досады, совсем не вязавшейся с благообразной сединой. - Эхо оттуда всякий раз приходит с одним и тем же искажением - будто прямо над этой точкой то и дело подскакивает температура, и вы прекрасно знаете почему: там разлом, и разлом действующий! Ваша «холодная» модель этого попросту не объясняет!

- Ваши всплески - в пределах погрешности аппаратуры, доктор Бруннер, и мы спорим об этом не первый год, - парировал седой мужчина с сильным немецким акцентом, тыча пальцем в ту же красную тень. - При заявленном вами уровне тектонического напряжения такой разлом попросту не мог бы образоваться недавно! Юпитер не мнёт эту кору настолько сильно - не в нынешнюю эпоху. Ваша модель мощных гидротермальных жерл красива, но она противоречит расчётам!

- Тогда что там, по-вашему?! Дыра в приборах?

- Возможно, источник слабый. Едва тёплый. Возможно, эхо искажает сама форма разлома, а вовсе не кипящая внизу вода!

- Семь лет мы гоняем дроны над этой пропастью и спорим о размытом сигнале, - не выдержала доктор Бруннер, - а зайти внутрь ни разу не смогли - ни у ваших дронов, ни у моих не хватало глубины хода! И ладно бы физика была несговорчивой - просто раньше никто не готов был платить за технику, способную с этой физикой совладать. Дешевле было спорить, чем строить.

- Если позволите, - подал голос третий участник спора, невысокий пожилой японец, до того молча делавший пометки в блокноте, - вы оба, при всём уважении, спорите так, будто эта трещина непременно должна быть живой - либо кипящей, либо едва тёплой, но обязательно нынешней. А что, если она попросту старая? Судя по форме эха, разлом слишком глубок и слишком резко очерчен для тихой, остывшей за миллиарды лет коры. Скорее всего, это шрам из тех времён, когда ядро Европы было горячее, а тектоника - куда активнее. Сегодня он, возможно, и правда молчит. Но, доктор Бруннер, профессор Хубер, - важно то, что настоящий ответ лежит на дне этой трещины, а не в наших расчётах.

Это замечание, кажется, не устроило решительно никого - профессор Хубер и доктор Бруннер на мгновение объединились в одинаково скептических взглядах на миротворца, прежде чем снова наброситься друг на друга с прежним азартом.

Рома, стоя в дверях, заворожённо переводил взгляд с одного спорщика на другого, как на теннисном матче. Отец тихонько потянул его за рукав к свободным местам у стены - не мешать, но и не упускать зрелище.