Читать книгу: «Медвяный голос»

Name: Медвяный голос
Author: Роман Кубов

Шрифт:

Глава 1. Липа над бродом

Липа над Старым Бродом стоит на самом берегу, и когда вода в Медвянке падает к июлю, из неё становится видно корень — он держит берег, как рука держит край стола.

Мне двадцать шесть лет, и я знаю это дерево дольше, чем помню себя.

Дед водил меня к ней, когда мне было четыре. Он поднимал меня на руки, чтобы я дотянулась до зарубки: у бортников на каждой липе своя метка, чтобы чужой не полез. Наша метка — коса, три чёрточки вкось. Отсюда и фамилия: Коса. Не от девичьей красоты, как думают приезжие, а от зарубки.

— Смотри, — говорил дед. — Слышишь?

Я прикладывала ухо к коре и слышала: в липе гудело. Не громко, ровно, как будто внутри дерева кто-то держит длинную низкую ноту и не отпускает.

— Это что? — спрашивала я.

— Это улей, — говорил дед. — Он поёт.

Мирской улей. Так его зовут в Семиключье, потому что он не мой и не дедов. Он мирской: общий. Он в этом дупле триста лет, и всё это время оброк — двенадцать пудов мёда и четыре пуда воска к Покрову — шёл отсюда, из этой одной борти, и город на этом стоял.

И вот в то утро, в конце июня, к липе подъехали на телеге трое, и один из них вылез с верёвкой и мерной палкой.

Я как раз была на своём путце: перебирала ход к борти, потому что верёвка за зиму подгнила.

— Эй, — сказала я сверху. — Тут люди.

Мужик с палкой поднял голову.

— Приказчик Косма, — сказал он. — От Бурмилы.

— И что тебе тут?

— Считаю.

— Что ты тут считаешь?

— Лес, — сказал он. — И дерево, которое самое прямое.

Он приложил палку к стволу и отмерил, потом отошёл на десять шагов и посмотрел оттуда, прищурившись, как смотрят на лошадь при покупке.

— Прямое, — сказал он. — Самое прямое на весь брод.

Я спустилась. Пока спускалась, у меня от злости дрожали руки, и это было неудобно, потому что по путцу нельзя спускаться злой: верёвка чувствует.

— Косма, — сказала я. — Это мирской улей.

— Знаю.

— Ему триста лет.

— Знаю, — сказал он. — И мост нам нужен до первого льда. И брёвен надо сорок. И сорок два приказ мне велел найти, чтобы два в запас.

— И ты нашёл это дерево.

— Я нашёл сорок два дерева, — сказал Косма. — Но самое прямое — вот это. И староста уже смотрел. И Бурмило смотрел.

Он записал что-то в книжицу и пошёл к телеге, и у телеги обернулся.

— Заряна.

— Чего?

— Тебе бы оброк собрать, — сказал он. — Не до липы тебе.

И они уехали, и мерин Бурмилин тащил телегу по песку медленно, как будто ему было стыдно.

Я стояла на берегу и смотрела, как мелкий ручей впадает в Медвянку и уносит мою тень.

Кудлай подошёл и ткнулся мне в колено мокрым носом.

— Ничего, — сказала я. — Ничего, Кудлай.

И соврала.

Оброк я собирала всегда в августе, к Медовому Спасу, а отдавала на Покров. Так делали все бортники Семиключья: снимали медвяные рамки в две руки, чтобы не выдрать гнездо, везли на телеге в город, ставили горшки в мирской амбар, и староста Ратша считал с тобой пуды.

Я арендовала тринадцать бортей в Осиновом Груду и шесть в Липках. Своей у меня была одна — у меня не было земли. За аренду я платила половину меда хозяину дерева, и это было справедливо: дерево его, а работа моя.

Мирской улей не принадлежал никому и поэтому принадлежал всем.

Вот это я и думала весь день, пока ходила по своим липам: что за триста лет город обобрал одну липу до нитки и не подумал, что липа не вечная.

— А она не вечная, — сказала Любава вечером, когда я пришла к её лотку. — Конечно, не вечная.

— Ей триста лет.

— Вот именно, — сказала Любава. — Ты посмотри, у неё же в комле дупло будет к осени. Ей уже тяжело.

Любава торгует мёдом в Бортном посаде, ей двадцать девять, и она умеет говорить вещи, которые я думаю, но не произношу.

— И что? — сказала я.

— И то, что ты, если чем к ней и приросла, то не корой, — сказала Любава. — Ты ещё в третьем году говорила, что её надо перегнать.

Я молчала. В третьем году я ещё много чего говорила.

Лабаз пахнет воском и липой, и этот запах я узнаю, даже если мне завяжут глаза и увезут за сто верст.

Вечером я сидела в лабазе и резала восковые круги на продажу, и Кудлай спал, положив морду на порог, и всё было как всегда, кроме одного: во мне сидела липа.

Дверь стукнула.

В дверях стоял Ждан — сирота с Кузнечного, двенадцатилетний, длинный и тощий, как будто его вытягивали, а он сопротивлялся.

— Заряна.

— Чего тебе?

— Я слышал, — сказал он. — Про липу.

— И что ты слышал?

— Что её под мост.

Он стоял и переминался.

— Ты есть хочешь? — спросила я.

— Хочу.

— Хлеб в углу, мёд на полке. Горшки не бить — мне бить не на что.

Он сгрыз половину каравая. Я смотрела, как он ест, и думала о том, что в этом городе за еду работают, и что я тоже когда-то так пришла к одной старой бортнице, и что та меня накормила и ни о чём не спросила.

— Заряна.

— М.

— А куда пчёлы денутся, если липу под сруб?

Вот так: ребёнок спросил то, чего не спросил ни Косма, ни Бурмило, ни староста.

— Не знаю, — сказала я. — Умрут, наверное.

— Ага, — сказал Ждан и вытер рот рукавом. — Я тогда к тебе пойду.

— Куда?

— В подручные. За хлеб, — сказал он. — Я на дерево залезу. Мне вон двенадцать, я легче тебя.

Я засмеялась. Впервые за день.

— Тебе двенадцать, — сказала я. — Ты на путец с сорока саженей вниз смотреть будешь через надзора.

— А с чего ты взяла, что ты надзор? — сказал Ждан.

Я посмотрела на него и поняла, что не знаю, что сказать.

Ночью я вышла из лабаза и пошла к броду.

Кудлай шёл рядом, не брехал. Он знает, куда мы идём: мы ходим туда с тех пор, когда дед ещё был дома.

У липы я остановилась и приложила ладонь к коре, а потом ухо.

Внутри гудело.

Я слушала долго, минуту, две.

И вот тут я поняла вещь, которую мне не хотелось понимать.

Гул в липе был ровный, усталый, как дыхание у человека, которого разбудили слишком рано. Голос, который я слышала в четыре года, звучал выше и задиристее. Теперь он был ниже — и, главное, он был не для меня. Он не подстраивался. Раньше, когда я подходила к борти, гул менялся: делался чуть урчащим, как будто улей отвечал. Теперь он шёл ровно, никак.

Как будто я пришла в дом, где меня больше не знают в лицо.

— Ну и что, — сказала я вслух. — Ну и пусть.

Голос мой сорвался на первом «ну».

Я села на траву у дерева, и Кудлай лёг рядом и положил голову на лапы.

Три весны. Три весны я не подходила к этой борти.

В первую весну дед собрал сумку и ушёл к сыну в Заречье: сказал, что ему хватит лип и хватит меня. Ушёл и не вернулся, и это оказалось хуже любой другой беды, потому что про другую беду я хотя бы знала, как себя вести.

Во вторую весну я взяла долг у Бурмилы на четыре колоды и уехала работать на его дальнюю пасеку, где борти не в липах, а в привозных колодах, и где мёд качают насосом через трубу, и он пахнет медом так же, как сахарный сироп пахнет воском.

В третью я выплачивала.

Три весны. Пчёлы забывают голос за три весны. Это не поговорка, это правило: я его знала и всё равно не думала, что оно про меня.

Домой я вернулась в темноте.

В сенях стоял Ждан, которого я не звала, и спал на моём полушубке.

— Ты чего тут?

— А вы же не сказали, чтобы я ушёл, — сказал он.

— Я сказала тебе взять хлеб.

— И всё равно не сказали.

Я постояла, потом сказала:

— Ложись на лежанку. И утром пойдёшь со мной.

— Куда?

— К старосте, — сказала я. — Просить, чтобы липу не рубили.

Ждан сел на лежанке, и глаза у него стали как два фонаря.

— А они не согласятся, — сказал он.

— Не согласятся, — сказала я. — Поэтому я буду просить не так.

— А как?

— Ждать утра, — сказала я. — Утро умнее меня. Утром я придумаю, как — так.

Кудлай вздохнул, лёг на пороге и заснул, и я лежала в темноте и думала про три весны, про мост, про Косму с его палкой и про то, как тонко поёт улей, когда тебя не узнают.

Утро, правда, ничего не придумало.

Зато оно привело ко мне человека с воском.

Глава 2. Воск и свет

Человек с воском пришёл в лабаз, когда солнце встало над Осиновым Грудом и в щелях заиграли пылинки.

— Заряна Коса? — спросил он.

— Я.

— Радим Светень. Свечной ряд.

Я знала свечной ряд. Я двадцать лет возила туда воск и знала всех, кроме этого.

— Вы у нас два года не были, — сказала я.

— Я два года не был, — согласился он. — Я был на Соли.

— Зачем?

— Варил свечи для соляных амбаров, — сказал Радим. — Там свеча должна гореть в мокром. У меня получилось.

Он сказал это без хвастовства, как сообщают, что река вскрылась.

— И что вам нужно? — спросила я.

— Воск, — сказал он. — Хороший. Не тот, что вы давали в третьем году.

Вот это было уже обидно.

— В третьем году я давала хороший.

— В третьем году вы давали воск, перетопленный два раза, — сказал Радим. — Он жёлтый и пахнет медом, а свеча из него идёт косо и заливает фитиль. Я его весь переварил в тот раз и всё равно потерял три долины.

Я стояла с ножом в руке, и в лабазе стало очень тихо.

— Радим Светень.

— Что?

— А вы знаете, почему он был перетопленный дважды?

— Потому что вы экономили.

— Потому что я брала воск с чужой пасеки, — сказала я. — У Бурмилы все рамки идут через сушилку, а сушилка у него тёплая, и воск из неё выходит уже тёмный. Я перетапливала его второй раз, чтобы он был хоть какой-то, а не тёмный. И я вам за это ничего не прибавила в цене.

Радим помолчал.

— А зачем вы брали у Бурмилы?

— Затем, что у меня долг Бурмиле. Двести сорок гривен.

Он посмотрел на полки, на круги воска, на Кудлая, на Ждана, который стоял в дверях и доедал вчерашний хлеб.

— А свой воск у вас есть?

— Есть, — сказала я. — Своих бортей у меня пять. С них воску выходит пуд с четвертью. Мне надо четыре пуда на оброк.

— Значит, три пуда вы покупаете.

— Покупаю, — сказала я. — У Бурмилы.

Радим сел на лавку у двери и стал смотреть на свои руки.

— Я вам скажу, зачем я пришёл, — сказал он. — Я вам скажу прямо, и вы на меня не обижайтесь, а потом обижайтесь, если захотите.

— Говорите.

— Мне надо к Покрову сто двадцать свечей, — сказал он. — Это не на продажу. Это на переправу и в ночное: чтобы у паромщика было чем светить, чтобы на Старом Броде стояла свеча и люди не ехали вброд в темноте. Двадцать лет на броду стоял фонарь со свечой, и свечу ставил мой отец, а теперь он в Заречье живёт с сестрой, и свечу ставлю я.

— И что?

— А то, — сказал Радим, — что в этом году моста нет, льда нет, и до Покрова на броду будут ездить в темноте. И мне нужно сто двадцать свечей, которые не плывут.

Я села напротив.

— Хорошо, — сказала я. — У меня есть пуд воска, который я держала для себя. Он двойной очистки, я его варила с водой и с липовым углём, он белый.

— Белый?

— Светло-кремовый, — сказала я. — Если вам нужен белый, вам нужен не мой воск, вам нужен отбельщик.

— Мне нужен тот, который держит фитиль, — сказал Радим. — И ещё мне нужен тот, кто скажет мне правду про липу.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вам Косма уже сказал? — спросила я.

— Косма мне сказал, что липа — это сорок брёвен, — ответил Радим. — И что если не будет моста, воск с левого берега будут возить вброд, как возили двадцать лет, и я каждую весну буду терять две долины, и свечи в Семиключье будут косые.

— А я вам скажу, — сказала я, — что если эту липу срубят, то у Семиключья не будет ни моста, ни мёда, потому что второго такого улья нет и не будет.

— Почему?

— Потому что мирской улей — это не пчёлы, — сказала я. — Маток можно купить, пчёл можно перегнать, колоды можно наделать. Улей — это место. У него своё место, и оно не переносится.

— Переносится, — сказал Радим. — Перегон.

В лабазе стало так тихо, что слышно было, как в углу капает воск с ножа.

— Вы знаете про перегон? — спросила я.

— Я воскобой, — сказал Радим. — Я двадцать лет варю воск и знаю, что пчёлы идут на голос. И знаю, что перегон делается на рассвете, по росе, в одно утро, и второго утра не будет.

— Знаете, — сказала я. — А ещё вы знаете, что голос может только тот, чей голос улей помнит?

— Знаю.

— А вы знаете, чей голос помнит этот улей?

Радим посмотрел на меня очень внимательно.

— Ваш, — сказал он.

— Мой, — сказала я. — Только он его забыл.

Ждан, который всё это время стоял в дверях, сказал:

— А что, так бывает?

— Бывает, — сказала я. — Пропусти три весны — и всё.

— И как вернуть?

— Три весны работать, — сказала я. — Три весны рядом. А у меня одна.

Радим встал и подошёл к полке.

— Хороший воск, — сказал он, взяв круг. — Вы его варили с углём?

— С липовым.

— А зимой он белеет?

— Белеет, если стоять на морозе, — сказала я. — Но я вам не об этом. Я вам об улье.

— Я понял, — сказал Радим. — Вы думаете, что я пришёл сказать: рубите, мне нужен мост.

— А вы пришли сказать не это?

Он положил круг на место и вытер руки о штаны — вот тут я впервые увидела, что он всё-таки воскобой, потому что у настоящего воскобоя руки всегда чуть жёлтые у ногтей.

— Я пришёл сказать вот что, — сказал он. — Я в этом городе живу весь год. Мне мост нужен не для воска. Мне мост нужен потому, что на этом броду каждую весну рвёт телеги, и двадцать лет люди платят паромщику по три гривны, а у кого нет трёх гривен, тот едет вброд по пояс в воде. И когда в позапрошлом году у Кузнечного снесло телегу с горшками, — сказал он, — горшечник сидел на том берегу и плакал. Я его видел, потому что я шёл за воском и не мог перейти.

Я молчала.

— А теперь вы мне скажите за липу, — сказал Радим. — Вы правда можете её перегнать?

— Могу, — сказала я. — Если верну голос.

— А сколько на это надо?

— Три весны.

— А у вас?

— Одна.

— И что?

— А то, — сказала я, — что голос возвращается не только веснами. Он возвращается работой. Если я буду рядом каждый день, с утра, и делать всё правильно, — может быть, он вернётся за одно лето. Может быть. Никто не пробовал так.

— А если не вернётся?

— Тогда пчёл придётся выводить с дымом и надеждой, — сказала я. — И тогда я вам скажу честно: я не знаю, что будет с ульем.

Радим долго смотрел на меня, потом сказал:

— Вы прядете воск?

— Что?

— Простите, — сказал он. — Я говорю «прясть воск», у нас так говорят. Это когда из воска тянут.

— Я знаю, как у вас говорят, — сказала я. — Я двадцать лет вожу вам воск.

— Прядите тогда, — сказал Радим. — Я у вас возьму весь, который у вас есть, а за белый дам девять гривен с половиной, а не девять.

— Зачем?

— Затем, что труду надо платить, — сказал он. — И ещё затем, что я хочу взять у вас ещё один воск — тот, который будет, если вы перегоните улей. Мне интересно, что выйдет из липового улья. Он стоял на липе триста лет, он пил липовый цвет, и воск из него должен быть…

Он не нашёл слова.

— Светлый, — сказала я.

— Светлый, — согласился он.

Он ушёл, унося два круга воска в мешке, и Кудлай увязался провожать его до ручья и вернулся очень довольный, как будто ему дали то, чего я не видела.

Ждан сел на лавку и сказал:

— Заряна.

— Что.

— А он к нам придёт ещё?

— Придёт, — сказала я. — Наверное.

— Он купил два круга, — сказал Ждан. — Это восемнадцать гривен. А до взноса тебе надо двадцать. Тебе четыре не хватает.

Я посмотрела на него.

— Ждан.

— Что?

— А ты считать умеешь?

— Умею, — сказал он. — Меня дьяк учил. Я могу в колонку.

Я не знала, что сказать, поэтому сказала:

— Мёду не ешь больше ложки в день.

— Я и не ем, — сказал он. — Я уже третий день считаю.

Вечером я пошла к липе ещё раз.

Пришла, села на траву спиной к стволу, и не стала слушать — слушать надо на восходе, когда улей идёт с облёта и всё слышит. Я просто сидела.

Потом подняла голову и сказала:

— Ну здорова.

Улей гудел.

— Я знаю, что я виновата, — сказала я. — Я знаю, что три весны. Я тебе не про это.

Кудлай тихо подвывал, потому что он не любит, когда я говорю с деревом.

— Я тебе скажу, что будет, — сказала я. — Я приду завтра на восходе. И послезавтра. И через год. И если ты меня не узнаешь к Покрову — ладно, я буду приходить, пока не узнаешь.

Мне не ответили.

Я встала, отряхнула подол и пошла домой, и на первом шаге от берега мне показалось, что в стволе что-то дрогнуло — совсем чуть-чуть, на полтоны.

Я не обернулась. Бортники не оборачиваются.

Но я запомнила.

Глава 3. Три весны

Улей слушают на восходе.

Я пришла затемно, легла на траву и стала ждать. Роса легла на рукава и на волосы, Кудлай свернулся у меня под боком и засопел.

Солнце встало, и улей заговорил.

Я слушала полчаса. Потом встала и пошла домой, считая деревья, на которых работаю: тринадцать. Из них двенадцать — чужие.

И если считать по-настоящему, то в Семиключье две бортницы: я и старая Устинья из Липок, которой семьдесят девять и которая не лазает на деревья с тех пор, как ей стукнуло шестьдесят. Всё остальное — омшаники, колоды, воскобойни и Бурмило.

Сходы в Семиключье бывают в двух местах: у мирского амбара и у часовни. Большой сход — у амбара, на досках, которые кладут на два чурбака.

Староста Ратша сидел на чурбаке, рядом стоял Косма с книжицей, а Бурмило сидел на телеге и не слезал — это чтобы все видели, что он может и не приезжать.

— Первое, — сказал Ратша. — Оброк.

Он читал по листу: сколько с кого, у кого сколько бортей, кто когда сдаёт.

— Бортный посад: Заряна Коса, тринадцать бортей в Груду и шесть в Липках, оброк двенадцать пудов мёду и четыре пуда воску.

— Двенадцать, — сказала я.

— Двенадцать, — сказал Ратша и посмотрел на меня. — Тебе бы в этом году… — он не договорил.

— Что?

— Ничего, — сказал староста. — Пиши, Косма.

Я поняла, что он хотел сказать: тебе бы в этом году оброк вполовину. И не сказал, потому что Бурмило рядом, а при Бурмиле в Семиключье не говорят ничего, что можно потом вспомнить на торгу.

— Второе, — сказал Ратша. — Мост.

Вот тут все повернулись.

— Нам надо сорок брёвен, — сказал староста. — Чтобы до льда. Прокоп-мостовик взялся ставить, но брёвна надо дать лесом. Я смотрел Груд: на мост из Груда уйдёт сорок два дерева и ещё два кузнецам на настил. Но в Груду деревья кривые у воды, весной их рвёт.

Он помолчал и постучал палкой по доске, чтобы слышали задние.

— А на Броду стоит липа, — сказал он. — Прямое дерево, по сухой земле, вырыть под неё можно легко. И вот с этим деревом — беда.

— Беда не в дереве, — сказала я.

— Дай сказать, — сказал староста.

Я замолчала и села обратно: на сходе бортник говорит один раз и старосту не перебивает, иначе сход перестаёт быть сходом.

— С этим деревом беда, — повторил Ратша, — потому что в нём мирской улей. Триста лет. Оброк с него шёл, сколько я помню, и батя мой помнил.

— Триста, — сказал кто-то из задних. — Значит, пора и честь знать.

— Честь, — сказала я, — у всех разная.

— Заряна.

— Дай мне сказать, — сказала я. — Раз я бортница.

Ратша посмотрел на Бурмило. Бурмило не двинулся, но кивнул, и это было хуже, чем если бы он запретил.

Я вышла на доски.

— Улей можно перегнать, — сказала я. — Это делается. Перегон — это не сказки, это работа: вырубить новую борть в живой липе, принять её на сходе, положить в неё щепу из старого дупла и перегнать рой на рассвете, по росе, при трёх свидетелях.

— И в чём беда? — спросил Ратша.

— В том, что перегон делает тот, чей голос улей знает, — сказала я. — А мой голос этот улей забыл.

Сход зашептал.

— Как забыл?

— Меня три весны здесь не было, — сказала я. — Я работала на дальней пасеке. Голос возвращается работой, три весны. У меня одна.

— И что? — крикнули из задних.

— И то, — сказала я, — что у меня лето. Если я буду рядом каждый день, с восхода, и работать как надо, — может, и вернётся. А может, нет.

— А если нет?

— Если нет, — сказала я, — то липу вы срубите, а пчёлы уйдут, или их придётся выводить с дымом, и тогда я не поручусь за мирской улей.

— А что если мы найдём голос? — спросил Косма. — Есть же в уезде бортники с голосом?

— Есть, — сказала я. — Двое. Один в Заволочье, у него голос на три улья, но он берёт тридцать гривен за перегон. А второй — мой дед, который в Заречье и говорить с ним не о чем.

— Значит, тридцать гривен, — сказал Бурмило с телеги.

— Значит, тридцать гривен, — сказала я. — Только голос не берут за гривны. В Заволочье бортники выходят к улью с роднёй, и чужой, даже с голосом, для улья — чужой. Улей, который знает мой голос с четырёх лет, — это мой улей, даже если он теперь меня не помнит.

— Скажи просто, — сказал Ратша.

— Просто так, — сказала я. — Я прошу срок. Всё лето. Если к Покрову я не перегоню улей, я сама первая возьму топор.

Сход зашумел.

— А если ты перегонишь, — сказал Косма, — то всем ждать до Покрова, а мост нужен до льда.

— Мост нужен до льда, — сказала я. — И брёвен надо сорок. Так возьмите их в Груду. Груд вы дадите кривыми деревьями — а вы дайте сорок два и наберите с них, сколько надо. Кривое дерево в мост не годится, да? А вы сделайте мостовику из кривого — крабы, перетки, на подпорку. У Прокопа руки не по-другому склеены.

Прокоп-мостовик сидел на чурбаке, старый, с руками, как корни, и я видела, что он уже не первый год думает то же, что сказала я.

— А вторая беда, — сказала я, — у моста будет ведь не только в брёвнах. У моста будет беда в том, что его будут ставить на берегу, где весной рвёт.

— Это ты к чему?

— К тому, — сказала я, — что вы хотите рубить дерево, которое этот берег держит. Липа корнем держит берег, и когда вы её срубите, берег поедет к следующей весне, и мост вы будете ставить уже над оползнем.

На досках стало тихо.

Ратша смотрел на реку, а Прокоп встал и сказал:

— Вот это она верно сказала.

Решение приняли так: мирской улей перегнать, срок — до Покрова; липу рубить после перегона и не раньше.

— А если до Покрова не перегонишь, — сказал Бурмило с телеги, — топор достанешь сама. Слышали все.

— Слышали все, — сказала я.

— И ещё, — сказал Бурмило. — У тебя долг. Сто восемьдесят.

— Сто восемьдесят.

— Взнос в этом месяце двадцать, — сказал он. — Стало быть, до Покрова ещё четыре взноса. Восемьдесят гривен. Где?

— Соберу, — сказала я.

— Собери, — сказал он. — Потому что я тебя к липе близко не подпущу, если ты мне будешь должен.

И вот тогда Радим, который стоял в конце досок и всё это время молчал, сказал:

— А если она соберёт мёдом, а мёд не продаст?

— Что? — сказал Бурмило.

— Мёд сейчас по три гривны горшок, — сказал Радим. — За лето у неё с пяти бортей своих будет четырнадцать горшков, это сорок два гривны. С княжих бортей тринадцати — половину отдаёт хозяину деревьев. Ей надо восемьдесят.

— И что ты предлагаешь? — спросил староста.

— Я предлагаю оброк обернуть воском, — сказал Радим. — Мёд пусть идёт в город, а воск — мне. Я беру у неё весь воск по девять с половиной, и беру не четыре пуда, а шесть, потому что у меня стоят сорок свечей на переправе, которые надо лить сейчас, а не на Покров.

Сход повернулся к Бурмило.

Бурмило долго молчал.

— Оброк я беру мёдом и воском, — сказал он. — Воск — четыре пуда. Остальное — ваше дело.

— Слышали, — сказал Радим. — Тогда я беру у неё шесть.

— Зачем ты это сделал? — спросила я потом, когда сход разошёлся.

— Что?

— При всей улице меня выручил.

— Я не тебя выручил, — сказал Радим. — Я выручил переправу. Мне нужны свечи до Покрова, а не на Покров. Ты мне нужна работающая, а не сидящая в яме с долгом.

— Спасибо, — сказала я.

— Не надо, — сказал он. — Я тебе ещё вот что скажу. Ты на сходе сказала, что липа держит берег. Это правда?

— Правда.

— А ты знаешь, что мой берег — правый?

— Знаю.

— И что мост нужен с правого на левый, а берег у меня песок?

— Знаю.

Радим посмотрел на Медвянку.

— Тогда я тебе скажу так, — сказал он. — Ты была права на сходе, и это было неудобно, потому что мост я хочу больше тебя. Я хочу мост так, что готов был отдать липу. А теперь я не готов, и я не знаю, что мне с этим делать.

Я посмотрела на него.

— Радим Светень.

— Что?

— Ты сказал «я не готов», а не «мост не нужен».

— Ну.

— Это разное, — сказала я. — Это хорошее разное.

Ждан всё это выслушал, стоя у амбара, и по дороге домой сказал:

— Заряна, а почему дядя Бурмило с телеги не слезает?

— Потому что он думает, что, пока он сверху, все его видят.

— А я его не вижу.

— Вот и я тоже, — сказала я.

Кудлай, который шёл впереди, обернулся и вильнул хвостом.

В тот вечер я впервые за три года достала из лабаза тяжёлый восковой круг, который держала для себя, — белый, с липовым углём, — и понесла его в Восковой посад.

Глава 4. Сход

Сход решил так, и Косма записал это в книжицу, а книжица у Бурмилы, и это само по себе было неприятно.

«Мирской улей над Старым Бродом перегнать в новую борть в Липках. Срок — до Покрова. Перегон делает бортница Заряна Коса. Если к Покрову улей не перегнан — липу рубить под мост, а бортнице быть при том и не мешать».

Последние слова придумал Бурмило, и они мне не понравились больше всего остального.

— «Не мешать», — повторила я на улице.

— Это чтобы ты не легла под топор, — сказал Ратша.

— А я и не собиралась.

— А я думал, соберёшься, — сказал староста и пошёл к амбару.

— Ратша, — сказала я, догнав его. — Скажи мне одну вещь.

— Скажу, если не про липу.

— Про липу.

— Тогда не скажу.

— А ты скажи так, — предложила я. — Не про липу, а про то, почему у нас на весь город одна бортница.

Он остановился.

— Потому что молодые уходят на пасеки, — сказал он. — На пасеках платят в месяц, а бортник получает раз в год и ждёт.

— А почему на пасеки уходят?

— Потому что там колоды, — сказал Ратша. — Колоду можно перенести. Борть перенести нельзя. Борть — это место, а место ничего не стоит, пока не пройдёт триста лет.

Он сказал это и сам удивился.

— Ты это сейчас придумал? — спросила я.

— Нет, — сказал староста. — Я это от твоего деда слышал. Он мне это говорил, когда ты ещё под стол ходила, и я тогда не понял.

В Бортном посаде у меня пять своих бортей, и в тот день я пошла к ним, потому что с улья нельзя начинать злым.

Пять лип на моей аренде, четыре из них старые, одна — молодая, вырубленная в позапрошлом году: дупло ещё маленькое, улей туда не пойдёт, но через три года пойдёт.

Я обошла все пять, потрогала зарубки, прочистила летки от сора, поставила медвяную воду в трёх и поговорила.

С ульями не разговаривают словами. С ульями говорят голосом: тянешь одну ноту, низкую, и держишь, пока не почувствуешь, что внутри тебе отвечают. Голос — это не магия, это работа горла и слуха, и я знаю её с четырёх лет, как знают, как ходить.

На первой липе мне ответили сразу — урчанием, коротким, сердитым. На второй тоже. На третьей молчали: улей был занят.

На пятой — молодой — мне не ответили, потому что там ещё никого не было.

А мирской улей за все два часа не ответил ни разу, хотя я стояла у него дольше всего.

— Ничего, — сказал Ждан, который таскал за мной воду. — Он просто характерный.

— Улей не характерный, — сказала я. — Улей — это улей.

— А Любава говорит, что вы характерные оба.

Я обернулась. Любава стояла на тропе с корзиной, в которой лежали три горшка и один ребёнок: её племянница, которую она взяла на день.

— Любава.

— Заряна.

— Ты зачем сюда?

— Сказать тебе вещь, — сказала Любава. — А потом уйти, потому что я торгую, а не гуляю.

Она поставила корзину на пенёк.

— Слушай меня, — сказала она. — Тебе надо восемьдесят гривен до Покрова. Своих бортей у тебя пять, они дают четырнадцать горшков. Это сорок два гривны. Арендные дают двадцать, и половину ты отдаёшь хозяину деревьев. Воск — шесть пудов Радиму по девять с половиной — это пятьдесят семь. Итого сколько?

— Сто девятнадцать, — сказала я.

— Сто девятнадцать минус оброк, — сказала Любава. — Оброк — двенадцать пудов мёду и четыре пуда воску. Четыре пуда воску из шести, что ты продашь Радиму, это оброк, а не твои деньги.

Я молчала.

— Ты посчитала?

— Посчитала.

— И?

— И двадцать восемь гривен у меня уже есть, — сказала я. — Мне не хватает пятьдесят два.

— И ты просишь лето на улей, — сказала Любава. — А лето — это то же, что деньги: его не два.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Любава. — Ты думаешь, что если много работать, то времени хватит. У тебя от восхода до темноты улей, а мёд когда?

Я стояла и смотрела на неё, и она была права, и это было хуже, чем если бы она была неправа.

— Тогда что? — спросила я.

— Тогда бери подручного, — сказала Любава. — У тебя Ждан таскает воду и умеет считать в колонку. Пусть он берёт мёд и торгует им в городе. Мальчишка двенадцати лет мёд продаст, потому что его всякий пожалеет и купит.

— Я не хочу, чтобы его жалели.

— А он хочет есть, — сказала Любава. — Ты спроси у него, кого он хочет: жалостного или голодного.

И я спросила.

Ждан сидел на лавке в лабазе и слушал меня, а потом сказал:

— Я хочу голодного.

— Почему?

— Потому что жалостные дают один раз, — сказал он. — А торговать — это сколько хочешь раз.

Я засмеялась. Последние дни я часто смеялась, а я не из смешливых. Мне это не нравилось, потому что бортник, который смеётся, хуже слышит.

— Ладно, — сказала я. — Будешь торговать. Условие одно: обвесишь хоть на горсть — больше не пойдёшь.

— Не обвешу.

— А если тебя обманут?

— Тогда расскажу вам, а не совру, — сказал Ждан.

— Вот это уговор, — сказала я. — А теперь слушай, что такое мёд.

Я выучила его за один вечер.

Ждан слушал и кивал и всё выучил с первого раза и ещё добавил про то, что если у горшка скол, то снижай на половину.

— Откуда ты знаешь про скол?

— А вы сами у меня брали горшок со сколом в четверг, — сказал он.

Вечером в лабаз пришёл Радим Светень, и не с пустыми руками: принёс две свечи.

— Что это?

— Свеча из вашего белого воска, — сказал он. — Одна горит восемь часов без отеканий. Вторая — из того, что вы давали в третьем году.

Он поставил обе на полку и зажёг. Белая горела ровно, ровным жёлтым пламенем, и от неё в лабазе стало светлей и как будто тесней. Вторая чадила на третьей минуте.

— Радим.

— Что?

— Зачем?

Он помолчал, а потом сказал:

— Потому что я двадцать лет варю воск, а воск — это не свеча. Воск — это половина свечи.

— А вторая половина?

— Руки, — сказал он. — И тот, кто дал воск.

Он забрал свечи, потушил и поставил в мешок.

— Я вам скажу ещё одну вещь, — сказал Радим. — Я смотрел сегодня Липки.

— Что?

— Я смотрел, где рубить новую борть, — сказал он. — Я не бортник, но у меня пасека есть на правом берегу, для колод. Я хожу по лесу и вижу дерево. Так вот: в Липках три липы годятся. Одна из них ваша, две чужие.

— Устиньи.

— Устиньи, — сказал Радим. — А третья?

— Любавина, — сказала я. — Она не липовую продаст.

— А ты бы не взяла у неё?

— Взяла бы, — сказала я. — Но Устинья мне и так как родня.

Радим смотрел на меня.

— Ты не злишься, что я смотрел Липки без тебя?

— Нет.

— Почему?

— Потому что одна я до Липок не дойду в этом месяце, — сказала я и почувствовала, что это была правда, и не обиделась на это впервые в жизни.

Он уходил и остановился в дверях.

— Заряна.