Читать книгу: «Кокон. ОВУМ»

1

Мелкая холодная взвесь дождя оседала на лице, затекала за воротник, делала мир размытым и безнадежно серым. Дэвид стоял у края могилы и смотрел, как гроб опускают в землю. Механическая рука держала ящик, ржавые тросы травились с натяжением, монотонно гудели сервоприводы. Людей почти не было. Священник, сухой старик с выцветшими глазами, читал молитву без интонации, словно озвучивал инструкцию. Сзади переминались двое в униформе городской службы. Они приехали на электромобиле с логотипом «Утилизация» и ждали своей очереди заполнить бумаги и забрать документы по аренде ячейки в морге.

Дэвид стоял неподвижно. Слез не осталось.

Гроб опустился на дно, и механическая рука замерла. Священник захлопнул книгу и, не прощаясь, побрел к служебному выходу. Работяги из «Утилизации» переглянулись, один показал на часы.

Дэвид смотрел на крышку гроба, на дешевый пластик под дерево. Эльза ненавидела пластик. Говорила: «Мы станем пластиковым миром, и никто не заметит». Она оказалась права.

‒ Гражданин Корр, ‒ окликнул его один из утилизаторов. ‒ Подпишите.

Дэвид взял планшет. Пальцы не слушались ‒ задубели от холода и от всего остального. Он поставил подпись под цифрами в чеке: стоимость захоронения, аренда ячейки, счет за использование механизма.

‒ Соболезнуем, ‒ равнодушно бросил второй, забирая планшет.

Они ушли. Автомобиль зашуршал шинами по мокрому гравию и скрылся за рядом чахлых, облысевших тополей. Дэвид остался один.

Кладбище тянулось на километры. Ряды одинаковых плит с QR-кодами, редкие венки из искусственных цветов. Горизонт закрывали трубы ТЭЦ и силуэты жилых башен ‒ однотонные, бесконечные, бетонные громады с редкими огоньками в окнах. Люди экономили электричество, экономили себя, экономили свою жизнь.

Дэвид вспомнил, как они с Эльзой хоронили ее отца десять лет назад. Тогда еще были живые цветы, слова и священник, который умел плакать вместе с родными. Теперь священников научили не затягивать. Вообще всё научились делать быстро. «Сорок минут на человека», ‒ гласила инструкция. Сорок минут, включая доставку и оформление.

Он посмотрел на часы. Прошло тридцать восемь. Он выбивался из графика.

Дэвид развернулся и пошел к выходу. Ноги вязли в размокшей земле, кроссовки промокли насквозь. Он забыл сменить обувь, выбежал утром в чем был. Эльза всегда смеялась над его рассеянностью. «Ты гений, Дэви, но уследить за своими носками не способен». Она смеялась так, что хотелось жить.

Теперь не хотелось.

Город встретил его запахом выхлопов редких машин. Общественный транспорт почти не ходил ‒ топливо дорогое, электричество давали по расписанию. Люди передвигались пешком или на муниципальных велосипедах, ржавых и раздолбанных. На скамейках сидели старики, смотрели в одну точку. Молодежь либо работала, либо лежала в центрах реабилитации, где за государственный счет можно было получить дозу снотворного и не просыпаться сутками. Официально это называлось «профилактический сон». Неофициально ‒ «серая спячка». Люди не выдерживали. Мир стал слишком тяжелым.

Дэвид шел по проспекту мимо пыльных темных витрин, заколоченных кафе, остановок, где под навесами жались люди в одинаковых серых куртках. Они смотрели на дорогу. Контакт с другими людьми стал опасен, контакт требовал эмоций, а эмоции кончились.

Он свернул в арку, поднялся на свое крыльцо. Дом, где они жили с Эльзой, был старым, еще довоенной постройки, с высокими потолками и трещинами на стенах. Лифт не работал вторую неделю. На двери висела табличка «Экономия ресурсов». Дэвид поднялся пешком на пятый этаж. Сто восемь ступенек. Он считал их каждый день.

Квартира встретила его абсолютной, вакуумной тишиной, в которой было слышно, как оседает пыль. На кухонном столе лежал ее дневник. Эльза оставила, знала, что он придет.

Дэвид сел. Долго смотрел на выцветшие листы, на ее аккуратный, чуть наклоненный почерк. Потом начал читать.

«Дэви говорит, что всё наладится. Он всегда так говорит. Верит в прогресс, в технологии, в то, что мы всё починим. Я раньше тоже верила. Но вчера пыталась вспомнить наше утро на море. Помнишь, Дэви? Тот месяц, когда мы сбежали ото всех? Ты говорил, что это лучший месяц в твоей жизни.

Я пыталась вспомнить, как пахнет море. Какой он, этот запах? Знаю, что был. Помню, что мне нравилось. Но не могу его вызвать. В голове только серая картинка, как старая фотография. Без звука и без запаха. Без тебя.

Пыталась представить твое лицо в то утро. Ты стоял на балконе, заспанный, смешной, с чашкой кофе. И не смогла. Твое лицо расплывается, Дэви. Я теряю тебя.

Если бы я могла вернуться туда. Хотя бы на миг. Хотя бы чтобы вспомнить, каково это ‒ быть счастливой. Может, тогда смогла бы жить дальше. А может, я просто слишком устала».

Дата. Три дня назад.

Он перевернул страницу. Последняя запись была короче.

«Прости. Я больше не помню, как пахнет море. Не помню, как выглядит счастье. Остался только этот серый свет. Я хочу домой».

Дневник выскользнул из рук и упал на пол. Дэвид сидел неподвижно, глядя в стену. За окном смеркалось. Город зажигал редкие огни. Где-то гудел трансформатор. Где-то плакал ребенок. Где-то в тысячах одинаковых квартир люди ложились спать, чтобы забыться подольше.

Он не помнил, сколько просидел так. В какой-то момент наклонился, поднял дневник и снова открыл на последней странице, перечитал фразу: «Если бы я могла вернуться туда».

Вернуться.

Дэвид был нейроинженером. Занимался интерфейсами «мозг-компьютер», работал над протезами памяти для ветеранов. Знал, как устроен гиппокамп, как кодируются воспоминания. Знал, что нейронные следы можно усиливать, стабилизировать и закреплять.

Он встал, подошел к окну и уперся ладонями в подоконник. В стекле отражалось его лицо ‒ осунувшееся, серое, с провалившимися глазами.

‒ Если бы ты могла вернуться, ‒ прошептал он.

За окном дождь наконец пошел по-настоящему. Крупные капли били по стеклу, стекали мутными дорожками. Город исчез за пеленой воды. Остался только серый свет и стук дождя.

Дэвид простоял у окна до самой ночи, глядя в никуда. В голове уже рождалась схема. Та, что через годы станет «Коконом». Та, что подарит миллионам людей возможность вернуться в прошлое.

Но сейчас он этого не знал. Сейчас он просто хотел вернуть запах моря. Вернуть лицо жены, вернуть цвет в этот серый, умирающий мир.

Свеча догорела почти до конца, когда Дэвид наконец оторвался от бумаг. За окном все еще было темно или уже снова темно? Он потерял счет времени. На столе, среди пустых чашек и коробок из-под сухпайков, лежали листы, исписанные мелким, летящим почерком: схемы, расчеты, графики.

Он не спал вторые сутки. Глаза слезились, спина затекла, пальцы, державшие карандаш, свело судорогой. Но внутри горел безудержный огонь ‒ тот, который включался всегда, когда задача стоила того.

Эльза называла это «Режимом Бога». Она говорила: «Ты становишься другим, Дэви. Уходишь туда, где нет меня, нет ничего, только твои схемы. Я тебя там теряю». Он не слушал тогда. А теперь слушать было некого.

Дэвид откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове проплывали нейронные сети, синапсы, потенциалы. Он знал это всё наизусть. Двадцать лет исследований, десять практической работы. Гиппокамп мог нарисовать с закрытыми глазами.

Гиппокамп. Вот где всё начиналось.

Он снова склонился над чертежом. Хорошая бумага, довоенная, берег как зеницу ока. На чистом листе возникала схема. В центре ‒ стилизованное изображение мозга. От него тянулись линии к блоку, который Дэвид обозначил как «Модуль считывания». Принцип был прост. Гиппокамп кодирует воспоминания, а каждое воспоминание ‒ уникальная последовательность нейронных импульсов. Если эту последовательность считать, расшифровать и записать, то теоретически её можно подать на вход заново и воспроизвести, заставив мозг пережить момент еще раз. Он уже делал нечто подобное с протезами памяти для ветеранов. Но там речь шла о восстановлении утраченного ‒ подсадить недостающие связи, чтобы человек вспомнил забытое лицо матери. Здесь было другое. Нужно было сохранить воспоминание, законсервировать его в виде последовательности импульсов.

Проблема была в мощности.

Дэвид вывел на полях формулу. Потом еще одну, потом зачеркнул и написал снова.

‒ Нужен усилитель, ‒ пробормотал он вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно ‒ он не разговаривал ни с кем уже несколько дней.

Считываемый сигнал слишком слаб. Чтобы создать стабильную, воспроизводимую запись, его нужно усилить минимум в тысячу раз. А для передачи и сохранения формы импульса нужен широкополосный усилитель с цепями ВЧ-коррекции и мощный ретранслятор. Нужна энергия, много энергии.

Он перелистнул страницу. На схеме появился новый блок: «Модуль усиления». И сразу стрелка вниз, к примечанию: «Требуется внешнее питание. Мощность ‒ не менее 2 кВт. Автономность ‒ минимум 6 часов непрерывной работы. Варианты: сеть (нестабильна), генератор (нет топлива), аккумуляторы (истощены)».

Дэвид отложил карандаш и потер переносицу. Пальцы пахли грифелем.

Электричества в городе не было третью неделю. Иногда давали на пару часов ‒ включали резервные линии для больниц и центров сна. Но рассчитывать на это нельзя. Нужен автономный источник. Мощный и надежный.

Он вспомнил старые армейские разработки. В годы до коллапса военные экспериментировали с портативными источниками для полевых госпиталей. Были модули, которые выдавали до 5 кВт от одного заряда. Но где их взять сейчас?

‒ МИП, ‒ произнес он вслух. Модуль источника вторичного электропитания.

Он видел такие на складах университета, еще когда работал там. Громоздкие ящики с разъемами, способные питать целую лабораторию в полевых условиях. После закрытия университета оборудование должны были списать, продать на запчасти или просто бросить.

Дэвид чиркнул в блокноте: «МИП ‒ универ. Склад № 4. Проверить».

Но даже если он считает сигнал и усилит его, нужно где-то его записать. Обычные носители не подходят. Нейронные импульсы нельзя просто сохранить на флешку. Нужен носитель, способный работать с когерентными состояниями и квантовыми эффектами. Он знал только одно такое устройство ‒ КОР-чип, квантовый обработчик реальности. Он мог закодировать импульсы в фотонах и сохранить информацию в виде спиновых возбуждений.

Проблема была в том, что КОР-чипы выпускала только одна компания, и та обанкротилась два года назад. Остатки распродали с молотка. Где они сейчас ‒ никто не знал.

Но даже если КОР-чип найдется, он бесполезен без сопроводительной электроники. Нужен чип-сет ‒ комплект микросхем, согласованных по характеристикам: тактовый генератор, контроллер питания, интерфейс ввода-вывода. Без них КОР-чип останется просто куском кремния.

Он перечислил всё на отдельном листе:

МИП ‒ модуль источника вторичного электропитания (2-5 кВт, автономный)

КОР-чип ‒ квантовый обработчик реальности (совместимость с протоколом H.2B)

Чип-сет ‒ комплект: тактовый генератор, контроллер, интерфейс (серия 7000)

Дэвид посмотрел на список и усмехнулся. Три года назад он заказал бы это по каталогу и получил курьером на следующий день. Теперь это выглядело как список сокровищ, разбросанных по мертвому городу.

‒ Начнем с МИПа, ‒ решил он. ‒ Остальное потом.

Он встал, разминая затекшие ноги. Подошел к окну. За мутным стеклом брезжил рассвет ‒ серый, безрадостный. Город просыпался. Где-то гавкала собака, где-то хлопнула дверь. В тысячах квартир люди открывали глаза и снова понимали, что проснулись.

Дэвид смотрел на этот серый мир и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много дней не чувствует пустоты. Он знал, что делать. У него был план, цель, задача, достойная инженера.

На одном из листов, в углу, было написано крупными буквами: «Проект „Кокон“». Он просто искал красивое слово. Слово, в котором можно было спрятаться от серости, укрыться и выдохнуть.

Университетский кампус встретил Дэвида тишиной.

Когда-то здесь кипела жизнь. Он помнил эти дорожки, по которым бегали студенты, скамейки, где они сидели с Эльзой в перерывах между лекциями. Теперь скамейки пустовали, дорожки заросли травой, а на фасаде главного корпуса остались лишь выбитые окна. Местные жители растащили всё, что можно было продать или сжечь.

Дэвид шел медленно, огибая груды мусора и битого стекла. Рюкзак за спиной хлопал по лопаткам ‒ он взял только воду и фонарик. Если повезет, МИП еще на месте.

Склад № 4 находился в подвале старого лабораторного корпуса. Тяжелая металлическая дверь была приоткрыта, петли проржавели, замок срезали автогеном. Дэвид посветил фонариком внутрь. Луч выхватил стеллажи, заваленные хламом, разбитые ящики, горы списанного оборудования.

Он шагнул внутрь.

В подвале пахло плесенью. Дэвид прошел вдоль стеллажей, вглядываясь в этикетки. «Лабораторное оборудование». «Оптика». «Расходные материалы». МИПа нигде не было.

Он углубился в коридор, туда, где раньше хранили крупногабаритную технику. Луч фонарика заплясал по стенам, выхватывая из темноты облупившуюся краску, паутину, трубы на потолке.

‒ Кто здесь?

Голос раздался из темноты так неожиданно, что Дэвид вздрогнул и выронил фонарик. Тот покатился по полу, выхватывая то угол стеллажа, то чью-то ногу в стоптанном армейском ботинке.

‒ Стоять, ‒ сказал голос. ‒ Не двигаться.

Дэвид замер. Руки сами поднялись вверх. В темноте что-то щелкнуло.

‒ Я не грабитель, ‒ сказал Дэвид, стараясь, чтобы голос звучал ровно. ‒ Я здесь работал раньше. Мне нужно оборудование.

Пауза. Потом шорох, и в световом пятне появился человек.

Старик. Лет семьдесят, сухой, жилистый. От него пахло так, будто он не мылся несколько месяцев ‒ кислым потом, прелой тканью и ещё чем-то сладковатым, чем пахнут долго не заживающие раны. Руки тряслись, но держали карабин крепко ‒ эти руки явно знали, что такое оружие.

‒ Здесь работать нельзя, ‒ сказал старик хриплым, простуженным голосом. ‒ Университет закрыт. Третий год.

‒ Я знаю. Я здесь преподавал нейроинженерию.

Старик прищурился, всматриваясь в лицо Дэвида. Потом, после долгой паузы, кивнул.

‒ Помню. Молодой, лохматый, с указкой бегал. Ты еще кофе вечно расплескивал в коридоре.

Дэвид не помнил этого, но кивнул.

‒ Можно я подниму фонарик?

Старик махнул стволом.

‒ Валяй.

Дэвид нагнулся, подобрал фонарик и посветил вокруг.

‒ Ты здесь живешь? ‒ спросил он.

‒ А где еще? ‒ старик пожал плечами. ‒ Квартиру опечатали, когда свет отключили. Пенсию не платят полтора года. Дочка уехала, говорят, за границу, но вестей нет. Здесь хоть крыша над головой. И тихо.

Он опустился на ящик, положив карабин на колени. Движения были медленные, выверенные. Старик явно берег силы.

‒ А ты что ищешь?

‒ МИП. Модуль источника вторичного электропитания. ‒ Дэвид увидел непонимающий взгляд и пояснил: ‒ Большой такой ящик с разъемами. Армейский. Должен был быть на складе.

Старик задумался. Потом кивнул:

‒ Было такое. Вон там стояло, в дальнем углу. ‒ Он махнул рукой в сторону коридора. ‒ Только я тебе его так не отдам.

Дэвид внутренне напрягся.

‒ Я заплачу.

‒ Чем? ‒ старик усмехнулся. ‒ Деньгами? Кому нужны эти бумажки. На них даже хлеба не купишь, да и хлеба-то нет.

‒ Что ты хочешь?

Старик долго молчал, глядя в темноту. Потом перевел взгляд на Дэвида, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Дэвида руки покрылись мурашками.

‒ Расскажи мне что-нибудь, ‒ сказал старик.

‒ Что?

‒ Что-нибудь, чего я не знаю. Про мир снаружи. Про то, что будет. Про будущее.

Дэвид растерялся. Будущее? Он сам не знал, есть ли оно. Видел только серый город, очереди в центры сна, самоубийства, ставшие статистикой. Какое будущее он мог поведать этому старику?

‒ Я не... ‒ начал он.

‒ Я три года здесь сижу, ‒ перебил старик. ‒ Выхожу только ночью, воды набрать или консервов поискать в брошенных домах. Днем боюсь ‒ мародеры, банды. Я не знаю, что там, за этим подвалом. Не знаю, есть ли вообще что-то.

Он помолчал.

‒ У меня память уходит, сынок. Я забываю лица. Жены своей не помню ‒ как она смеялась, забыл. Дочь ‒ как звала меня папкой, не помню. Только знаю, что была. А как ‒ не помню.

Дэвид слушал, и внутри холодело. Он узнавал эти слова. Почти те же, что писала Эльза.

‒ Ты ученый, ‒ продолжал старик. ‒ Ты должен знать про память. Про то, почему она уходит. Расскажи мне. Чтобы я хоть понимал, что со мной происходит.

Дэвид опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне со стариком. Фонарик положил на пол ‒ свет бил в потолок, освещая их обоих снизу, как в странном театре теней.

‒ Помнишь что-нибудь из того, что было давно… ощущение про жену?

Старик закрыл глаза.

‒ Тепло. Когда она рядом ‒ тепло.

‒ Вот это и есть память, ‒ сказал Дэвид. ‒ Вот это чувство. Всё остальное ‒ просто способ до него добраться.

Старик кивнул и медленно встал, опираясь на карабин как на трость.

‒ Пошли, ‒ сказал он. ‒ Покажу твой ящик.

МИП стоял в дальнем углу склада, заваленный ящиками и ржавым железом. Массивный агрегат размером с небольшой холодильник, весь в разъемах и индикаторах. Дэвид провел рукой по корпусу ‒ холодный. Выглядел целым.

‒ Работает? ‒ спросил он.

‒ Должен, ‒ пожал плечами старик. ‒ Я его не трогал. Тяжелый, одному не утащить. Да и зачем он мне? Света все равно нет.

Дэвид прикинул вес. Килограммов сорок, не меньше. Одному не унести.

‒ Я вернусь, ‒ сказал он. ‒ Помощников приведу.

Старик кивнул, стоя в проеме, глядя, как Дэвид осматривает агрегат, проверяет разъемы, светит фонариком внутрь вентиляционных решеток.

‒ Слушай, ученый, ‒ сказал вдруг старик. ‒ А зачем тебе это?

Дэвид замер. Прямой вопрос, на который у него не было готового ответа. Сказать правду? Что он хочет воскресить мертвую жену? Что верит, что можно записать воспоминание, как музыку на пластинку? Что готов перевернуть мир, чтобы вернуть запах моря?

‒ Хочу кое-что починить, ‒ сказал наконец. ‒ Очень важное.

Старик посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул ‒ не то понимая, не то просто принимая.

‒ Ладно, приходи, я посторожу. Спасибо тебе за подарок.

‒ Подарок? Какой подарок?

Старик глубоко вздохнул и улыбнулся.

Дэвид вышел из подвала в серый, умирающий день. За спиной остался тяжелый ящик, который через несколько дней он придет забирать. И старик, который будет ждать, потому что ждать больше некого и нечего.

‒ Я вернусь, ‒ прошептал Дэвид, глядя на темный дверной проем. ‒ Обещаю.

Три дня Дэвид потратил на подготовку.

Нашел старую ручную тележку в подвале соседнего дома ‒ ржавую, со спущенными колесами, но на вид живую. Выменял у соседа снизу за банку тушенки насос и ремкомплект. Вечер возился, подкачивал, смазывал, пока тележка не обрела способность хотя бы катиться. Нашел веревки, старый брезент, фонарик с запасными батарейками, последними в квартире. Спал урывками, по два-три часа. В остальное время сидел над чертежами, уточнял схему, рассчитывал нагрузку. Мысль о старике возвращалась снова и снова. Надо бы принести ему чего-нибудь ‒ банку консервов, теплые носки, пачку чая.

На четвертый день, едва рассвело, Дэвид выкатил тележку из подъезда и двинулся к университету. Дорога заняла почти два часа. Тележка застревала в трещинах асфальта, колеса натыкались на битый кирпич и мусор. Город просыпался медленно. Изредка попадались прохожие ‒ сгорбленные, серые, с глазами, смотрящими внутрь себя. Дэвид ловил короткие оценивающие взгляды. Тележка привлекала внимание, кричала, что у человека есть цель. А цель в этом городе была подозрительной роскошью.

У ворот кампуса он остановился перевести дух. Сердце колотилось ‒ сказывались недосып и недоедание. Прислонился к столбу и закрыл глаза.

Эльза приснилась ему этой ночью. Впервые за долгое время ему что-то приснилось. Она стояла на том балконе, в том отеле у моря. Солнце светило сзади, лица не разглядеть, только силуэт, развевающиеся волосы. Протягивала руку и говорила: «Ну чего ты ждешь, Дэви? Иди сюда. Здесь тепло».

‒ Я иду, ‒ прошептал он, открывая глаза. ‒ Я почти пришел.

Подвал встретил тем же запахом плесени. Дэвид оставил тележку у входа и пошел с фонариком, огибая знакомые стеллажи.

‒ Эй! ‒ крикнул в темноту. ‒ Это я, ученый! Я вернулся!

Тишина.

Он прошел дальше. Луч выхватил пустоту.

Старика не было. Ящика с консервами не было. Книг не было. Только на полу остался темный прямоугольник ‒ там, где стояло что-то.

Дэвид обвел фонариком вокруг. Ничего.

‒ Эй! ‒ крикнул громче. ‒ Ты здесь?

Тишина. Только где-то в глубине завывал ветер.

Он пошел в дальний угол, туда, где стоял МИП. Сердце безумно колотилось. Он уже знал, что увидит, но гнал эту мысль.

Фонарик выхватил пустое место.

МИПа не было. И ящиков, которыми он был завален, тоже не было. Только чистый пол.

Дэвид опустился на корточки и выключил фонарик. Темнота накрыла его полностью ‒ густая, тяжелая. Он сидел и смотрел в никуда, и внутри тоже была темнота.

Старик ушел, забрал МИП или не старик? Может, кто-то другой нашел это место раньше. Банда мародеров. Такие же отчаявшиеся изобретатели. Просто люди, которым нужно было топливо для печки, и они разобрали агрегат на запчасти.

Он никогда не узнает.

Сколько он просидел так ‒ неизвестно. В какой-то момент заставил себя встать, включить фонарик и обыскать склад до конца. Вдруг осталось что-то еще. Вдруг повезет.

Обошел каждый угол, просветил каждый стеллаж. Нашел старые осциллографы, разбитые микроскопы, ящики с пробирками ‒ всё бесполезное, мертвое, никому не нужное. Пару генераторов, но и те разобраны до винтиков. Кто-то побывал здесь задолго до него.

В самом дальнем углу, под грудой ржавого железа, нашел ящик с маркировкой «Электронные компоненты». Откинул крышку. Внутри, вперемешку с хламом, лежали микросхемы. Начал копаться, поднося каждую находку к свету. Стандартные чипы, контроллеры, операционные усилители ‒ ничего особенного. Но потом пальцы наткнулись на плоскую коробочку в антистатическом пакете. Поднес к фонарику. На этикетке значилось: «КОР-чип. Квантовый обработчик реальности. Версия 2.1. Партия 7. Не вскрывать до использования».

Дэвид разорвал пакет дрожащими пальцами. На ладонь легла квадратная пластинка размером с почтовую марку, с позолоченными контактами по краям и рисунком дорожек под микроскопическим стеклом. Он держал в руках то, без чего проект был мертв.

‒ Есть, ‒ прошептал он. ‒ Есть.

Сунул чип во внутренний карман куртки, поближе к телу. Снова полез в ящик искать чип-сет. Перерыл весь ящик, потом соседний, потом еще один. Нашел несколько подходящих контроллеров, тактовый генератор, интерфейсную плату. Но целого, согласованного комплекта не было. Только разрозненные детали, которые могли работать вместе, а могли и нет.

Собрал всё, что показалось хоть сколько-нибудь подходящим, сложил в рюкзак. Потом еще раз обошел склад без надежды, просто чтобы убедиться, что ничего не пропустил.

МИПа не было. Старика не было.

Вышел из подвала, щурясь от серого дневного света. Тележка стояла у входа ‒ сиротливо и бесполезно. Дэвид посмотрел на нее, потом на рюкзак с чипами. Тяжелый агрегат, способный дать энергию, исчез. Вместо него только горсть микроскопических деталей, которые без питания стоят не больше мусора под ногами.

Дэвид сел прямо на землю, прислонившись спиной к стене. Глаза закрылись сами.

Старик. Он думал о старике. Где он сейчас? Ушел куда-то с тяжеленным ящиком? Или его унесли? Или просто испугался, что Дэвид приведет мародеров, и решил исчезнуть?

Второго шанса не будет. Второго разговора не будет. Тех десяти минут, когда он слушал про тепло, больше не будет.

‒ Я обещал вернуться, ‒ сказал Дэвид вслух. ‒ Я вернулся.

Никто не ответил.

Он просидел долго. Потом встал, размял затекшие ноги и пошел обратно, толкая перед собой пустую тележку. В рюкзаке лежал КОР-чип ‒ бесценная находка. Но в груди была пустота. Он думал о том, что только что потерял. Потерял возможность отдать. Старик взял у него тогда внимание. Десять минут. Часть себя. И Дэвид отдал ‒ легко, не задумываясь. Это было правильно. Это было по-человечески.

Теперь отдавать было некому.

Он шёл по выцветшему городу, мимо людей в одинаковых тусклых куртках, мимо стен, с которых давно облупилась краска. Мир потерял не только цвет ‒ он забыл, что цвет вообще существовал.

В голове крутилось лишь одно: «Я успел. Я вернулся. Но его уже нет». Он был здесь. Был сейчас здесь. Но того, кому это было нужно, уже не было.

Дома Дэвид разложил найденные чипы на столе, зажег свечу и долго смотрел на них. КОР-чип лежал отдельно, в центре, как маленькое сокровище. Рядом ‒ контроллеры, генератор, интерфейс. Почти чип-сет.

‒ Почти, ‒ прошептал он. ‒ Всё всегда почти.

Дэвид задул свечу и лег на диван, глядя в темный потолок. За окном снова завыла сирена.

‒ Я вернулся, старик, ‒ прошептал он в темноту. ‒ Прости, что не успел.

Ответа не было.

2

На столе лежали чертежи. Схемы гиппокампа, расчеты усилителей, список деталей, которых у него не было. И в центре ‒ плоская квадратная коробочка из антистатического пластика, которую он нашел на складе. КОР-чип.

Дэвид открыл коробочку, вытряхнул чип на ладонь. Пластинка размером с почтовую марку, с позолоченными контактами по краям и прозрачным окошком посередине, под которым угадывалась сложная дорожка проводников. Он держал в руках сердце будущей машины. Машины, которая сможет сохранить воспоминание, законсервировать его, как варенье в банке, и открыть тогда, когда будет нужно. Когда зима станет слишком долгой.

Но сердцу нужна была кровь. КОР-чип без чип-сета ‒ просто кусок кремния и меди. Чип-сет без МИПа ‒ мертвая электроника, которой нечем питаться. А МИПа не было, и, скорее всего, его уже разобрали на детали или просто разбили, чтобы продать цветной металл.

Дэвид положил чип обратно в коробочку, коробочку ‒ во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Чайник закипел. Он заварил сухой травяной сбор, который сам собирал в парке, пока еще можно было собирать, пока трава не пропиталась выхлопами и кислотными дождями.

Пил горячую воду с горьким привкусом. Вкус полыни. Эльза не любила полынь, говорила, что от нее горчит все ‒ чай, суп, даже воздух, если поблизости растет полынь. Дэвид тогда смеялся. Сейчас он пил полынь и не чувствовал горечи. Или чувствовал, но перестал различать.

Он просидел так до вечера. За окном смеркалось. Город засыпал, как засыпают больные, когда нет сил бодрствовать.

Стук в дверь раздался в половине одиннадцатого.

Дэвид не сразу понял, что это стук. Сначала подумал, что соседи сверху передвигают мебель ‒ они часто передвигали мебель по ночам, потому что днем спали. Но звук повторился. Три удара. Коротких, сухих, уверенных. Так стучат люди, которые привыкли, что им открывают.

Дэвид не пошевелился. Он не ждал гостей. Он вообще никого не ждал уже давно. Стук повторился, теперь громче. Голос за дверью ‒ низкий, спокойный:

‒ Гражданин Корр, откройте. Это не займет много времени.

Дэвид медленно встал, прошел в коридор, посмотрел в глазок. Три фигуры. Двое в черной униформе с нашивками на рукавах ‒ он не разглядел, какими. Третий стоял впереди, в обычном гражданском костюме, но такие костюмы носили только люди, у которых еще есть деньги и власть. У них были чистые рубашки, черные ботинки без единой царапины и стрижка, сделанная не как у большинства на кухне ножницами для бумаги.

Дэвид открыл дверь.

Мужчина в костюме шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Охранники остались в коридоре ‒ один справа от двери, другой слева, так, чтобы перекрыть проход и одновременно контролировать лестницу.

‒ Дэвид Корр?.

Дэвид кивнул.

‒ Меня зовут Марк Векслер. Я начальник отдела перспективных разработок корпорации «Заслон».

Векслер оглядел прихожую ‒ потемневшие обои, рассохшийся пол, старая вешалка, на которой висело два пальто. Лицо Векслера было пустым: ни презрения, ни жалости, ни любопытства.

‒ Я хотел бы поговорить с вами о вашей работе.

Дэвид молчал. Он не понимал, о какой работе идет речь. Он нигде не работал уже полгода, с тех пор как университет закрыли, а лабораторию опечатали. У него не было работы. Не было денег. Не было будущего. Только чертежи на столе и КОР-чип во внутреннем кармане.

‒ Пройдемте на кухню.

Они прошли на кухню. Векслер сел на табурет, положив локти на стол. Посмотрел на чертежи, издалека, как смотрят на картину в музее, когда нельзя трогать.

‒ Ваши исследования гиппокампа, ‒ начал Векслер. ‒ Диссертация, работа с ветеранами, протезы памяти. Мы следили за вами давно. Еще до того, как университет закрылся.