Читать книгу: «Близнецы из Аушвица. Заря над пеплом»

Name: Близнецы из Аушвица. Заря над пеплом
Author: Роберта Каган
ISBN: 978-5-04-240624-9

Роберта Каган

Шрифт:

Roberta Kagan

THE AUSCHWITZ TWINS (The Auschwitz Twins Series #3)

* * *

Глава 1

Варшавское гетто, Польша, зима 1942 года В переполненном вагоне для скота

Вагон содрогнулся, когда охранник захлопнул тяжелые двери. Этот звук пронзил сердце Наоми Айзенберг, словно нож мясника. В вагоне стало темно. Лишь тоненькие лучики света пробивались внутрь сквозь щели между досками.

Поезд дернулся, тронулся с места и покатился вперед. Все вокруг были потрясены и взволнованы. Люди наполняли вагон от стены до стены, тесно прижатые друг к другу. Никогда раньше Наоми не стояла в такой близости от незнакомцев. Напуганные пассажиры громко разговаривали, пока их не заглушил свисток паровоза. В ноздри бил запах пота. Он мешался с еще одним, странным: острым, въедливым, тошнотворным. Наоми решила, что это запах страха и отчаяния, а еще – более вероятно – безнадежности.

Она дрожала всем телом. И не только потому, что не знала, куда их везут. При посадке в поезд ее разлучили с тремя их детьми. Она понятия не имела, где сейчас ее дочери, и была в ужасе. Дети были всей ее жизнью, без них она не представляла себя. Хершель, ее муж, стоял с ней рядом. Ей отчаянно хотелось обратиться к нему за утешением. О, если бы он был из тех мужчин, кто обнимет в трудную минуту и прижмет к себе! Но Наоми знала, что он не такой. Хершель был холоден и даже в страхе и тревоге не повернулся бы к ней, чтобы они могли успокоить друг друга. Наоборот, он отдалялся еще сильнее. Тем не менее, хотя она не рассчитывала получить от него тепло или поддержку, сейчас Наоми нуждалась в нем. И была согласна на любые крохи, которые он пожелал бы ей дать.

Об их браке договорились родители – по инициативе ее отца. И хотя Наоми уступила его желаниям, отношения между ней и Хершелем так толком и не сложились. Они были слишком разные. Он, самоуверенный и суровый, ни за что не показал бы никому свою слабость. Наоми же была сама теплота и нуждалась в душевной близости. Сейчас, когда они стояли в толпе незнакомцев, внутри у нее все кричало. Ей нужен был Хершель, чтобы выговориться. Она нуждалась в утешении. И хотя ему никогда не удавалось усмирить ее тревогу, она все-таки рассчитывала на то небольшое облегчение, которое мог ей доставить знакомый голос. Больше поговорить ей было не с кем. Она не знала никого в вагоне. И ей было невыносимо находиться в темноте, в поезде, дергающемся на рельсах, наедине со своими мыслями.

– Я вся дрожу. Что будет с нашими девочками? Я не знаю, где они, – обратилась Наоми к Хершелю тоненьким голоском. – Я с ума схожу от тревоги за них. О, как бы мне хотелось, чтобы они были с нами. По крайней мере, мы встретили бы то, что нас ждет, вместе – как семья. А сейчас единственное, что мы можем, – волноваться за них.

– Не тревожься так. Вечно ты делаешь из мухи слона. Они либо сядут на следующий поезд, либо уже едут в этом, просто в другом вагоне. Все будет хорошо. Вот увидишь. Шошана за ними присмотрит, – холодно ответил он.

Все вышло, как она ожидала. Хершель замкнулся в себе. «С тем же успехом я могла бы быть здесь одна, – подумала она. – Он не способен дать мне то, в чем я нуждаюсь. Никогда он не мог мне дать то, что я хочу».

Наоми прижалась к мужу, но он отстранился.

– Нам обещали совсем другое, когда говорили, что, если мы сядем в поезд, нас отвезут туда, где у нас будет лучшая жизнь. Нас уверяли, что поезд будет удобным. Но это была ложь. Где их удобство? Только посмотри на нас. Мы набились как селедки в бочку. Я едва дышу. И люди уже начали пользоваться ведром вместо туалета. От запаха меня вот-вот вывернет наизнанку. Правда, меня сейчас стошнит, – пожаловалась Наоми.

– Знаю. И ты права. Все так и есть. Нацисты – наглые обманщики. Я должен был это предвидеть. Но не вышло. Я позволил им себя обмануть. Согласился им поверить. И сейчас рву на себе волосы, что доверился этим ублюдкам. Я ведь неглупый человек. Как я мог купиться на их ложь? – сказал Хершель. В его голосе были горечь и ярость. Он обхватил себя обеими руками, пытаясь отгородиться от незнакомцев, напиравших с обеих сторон.

– Как думаешь, куда нас везут? – спросила Наоми.

– Кто знает? У них собственные соображения, свои планы на нас и все такое. Нацисты выглядят как люди, но, скажу тебе, они вообще нечеловеческие существа.

– Хотела бы я знать, куда мы едем и сколько еще времени нам предстоит провести в этом поезде.

Он вздохнул.

– Если строить предположения, я бы сказал, что нас, скорее всего, везут туда, где собираются заставить работать. Почему бы нет? Они сообразили, что могут использовать нас как бесплатную рабочую силу. Мы же всего лишь евреи! – горько воскликнул он.

– И на какую работу нас могут поставить?

– Понятия не имею. Но предполагаю, что эта работа будет нелегкой. С другой стороны, для тяжелой работы нужны силы, поэтому им придется нас кормить. Остается надеяться, что в конце концов мы придем к выводу, что правильно поступили, сев в этот поезд.

– Очень надеюсь. В гетто мы вечно ходили голодные. Пайков едва хватало, чтобы выжить, – сказала Наоми.

– Да уж, пайки в гетто были кошмарные. Если бы не парнишки, торгующие на черном рынке, у которых я покупал дополнительные продукты, мы бы все умерли с голоду.

– Ох, Хершель! Мы столько времени потратили на разногласия друг с другом до того, как нацисты пришли к власти. Если бы я знала то, что знаю сейчас, я бы приложила больше усилий, чтобы наладить наши отношения.

– Да, – мягко сказал он.

– Ты тоже жалеешь? – спросила Наоми.

– Какой смысл в сожалениях? – ответил Хершель. – Сейчас мы здесь. Давай думать о хорошем. Возможно, нас везут туда, где мы будем получать больше пищи и заживем лучше.

– Вот бы только я могла обнять моих дочек! – Ей хотелось положить голову ему на плечо и заплакать, но Наоми знала, что муж не одобрит такого жеста. Он осторожно освободится от нее, как делал всегда, стоило ей оказаться слишком близко.

– Ладно, послушай меня, – заговорил он прежним наставительным тоном. – Если мы не найдем наших девочек, когда доберемся до места, то скажем нацистам, что хотим вернуться за ними в гетто, – сказал Хершель.

– И ты думаешь, они нас отпустят?

– Посмотрим. У меня есть немного денег. Если понадобится, я их подкуплю. – Он вздохнул. – Я сделаю все, что будет нужно, ради наших детей. А теперь, если ты не против, мне не хочется больше разговаривать. Мне надо побыть в покое и тишине. Разобраться со своими мыслями. Может, прислонишься к стене и попробуешь заснуть? Знаю, нелегко спать стоя. Но ты не упадешь, даже если заснешь. У тебя не выйдет – тут столько людей! Мы все прижаты друг к другу.

Она кивнула.

– Хорошо, – ответила Наоми тихо. Слезы лились у нее по щекам. «Хорошо, что здесь темно и он не видит моего лица. Он разозлится, увидев, что я плачу. Но я не могу сдерживаться. Знаю, это грех, но мне бы хотелось, чтобы вместо Хершеля со мной был Эли. Он бы понял мои чувства. И хотя он, как и все мы, ничего не смог бы поделать, он, по крайней мере, обнял бы меня и утешил, – подумала она, но потом одернула себя. – Это эгоистичные мысли, я должна радоваться, что он в Британии со своей женой. Там они в безопасности. Наша любовь друг к другу была греховной. Но мы не смогли устоять, влюбились без оглядки. Это было неправильно, но то были лучшие дни моей жизни. Наш роман закончился много лет назад. Наверняка он о нем забыл. Но я не забыла, даже когда он женился. И никогда не забуду».

Глава 2

Даже после всех пережитых унижений и отвратительного обращения в гетто с ним и его семьей Хершель Айзенберг никогда не подвергался такому скотскому отношению, как в этом переполненном поезде. И хотя он был слишком горд, чтобы признаться в этом, его обуревал ужас. До насильственного переезда в гетто он был в Варшаве востребованным юристом. Всегда держал все под контролем. И вдруг нацисты лишили его привычной власти. Он обвел глазами вагон. В каждом лучике света он видел страх и тревогу на лицах других пассажиров. Остальные спали, прислонившись к незнакомцам рядом с ними.

Ему вспомнилось, как их с Наоми разлучили с детьми. Это была вина Шошаны. Шошаны, его упрямой старшей дочери. Они не разговаривали несколько месяцев, потому что она разорвала помолвку с юношей, которого он для нее выбрал. В эти месяцы он запрещал своим младшим дочкам-близнецам на пушечный выстрел приближаться к Шошане. Но когда они увидели сестру на железнодорожном вокзале, то бегом бросились к ней. Он просил охранников позволить ему дождаться возвращения дочерей, но они лишь посмеялись и под прицелом автоматов заставили их с Наоми сесть в вагон без близняшек. И вот теперь он понятия не имел, где они.

Наоми наконец замолчала, и он был ей за это признателен. У него не было ответов на ее вопросы, а он терпеть не мог говорить, что чего-то не знает. Она стояла рядом с ним. Он слышал, как она тихонько плачет. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе и утешить, но он знал, что, если даст малейшую слабинку, его твердая оболочка треснет и он превратится в жалкое, никчемное, несчастное подобие мужчины. Поездка на поезде была тяжелой, без пищи и воды. Шли часы, и некоторых пассажиров укачивало, а кому-то приходилось облегчаться в ведро. Вонь рвоты, мочи и испражнений становилась все крепче в застоявшемся воздухе.

Женщина в нескольких шагах от Наоми держала на руках младенца, который в начале пути беспрестанно плакал. Теперь он замолчал. Хершель подумал, что ребенок, наверное, умер. Когда вагон тряхнуло на повороте, в пыльном солнечном луче он увидел лицо женщины, продолжавшей напевать мертвому младенцу колыбельную на идише и качать его. Судя по отбрасываемой ею тени, это была высокая стройная девушка в платке на голове. Ее голос, чуть хрипловатый, напоминал маленькие надтреснутые колокольчики, когда она пела. Хершеля от ее песни охватила тоска, потому что женщина напомнила ему старшую дочь. «Она примерно тех же лет, что Шошана, – подумал он. – Если бы Шошана послушалась меня и вышла за Альберта, у нее тоже мог бы сейчас быть младенец».

Время шло, и Хершелю становилось все хуже. От невозможности держать ситуацию под контролем он мог вот-вот впасть в панику. Но пока держался. Гневный взрыв не принесет никакой пользы, только подорвет его силы. Поэтому он стоял тихо, жуя верхнюю губу, но его руки дрожали. Он наблюдал, как танцуют пылинки в тонких солнечных лучах, которые погасли, когда спустилась ночь, и снова возникли на рассвете. По этой смене света и тьмы он подсчитал, что они ехали уже трое суток.

Потом как-то утром, когда в вагон снова пробилось рассветное солнце, поезд вдруг резко затормозил. Все попадали друг на друга. Те, кто провалился в сон, проснулись. Кто-то застучал кулаками в стенку вагона с криками:

– Выпустите нас! Здесь нечем дышать! Нам надо поесть. Нам нужна вода. Прошу, помогите нам. Люди умирают!

И это была правда. Сложно было сказать, кто из пассажиров умер, а кто еще жив, настолько тесно они стояли. Но были и те, кто больше не двигался и не говорил. Хершель гадал, сколько народу умерло в других переполненных вагонах. Люди продолжали колотить в дощатые стены и двери, но никто не отзывался. Стук был такой силы, что Хершелю невольно представились их окровавленные кулаки. В конце концов спустя долгое время стук прекратился. Из разных концов вагона доносились хрипы и стоны; Хершель понял, что многие из них лишились чувств от жары, голода и переутомления.

Поезд снова тронулся. Наоми спала, прислонившись виском к стене вагона. Хершель посмотрел на жену. «Благослови ее Господь, она может спать где угодно. Это подлинный дар, – подумал он с печальной улыбкой. – Я знаю, что она сходит с ума от тревоги по нашим дочкам, Блюме и Перл. Знаю, что она волнуется и за Шошану. Должен признать, я тоже волнуюсь. Но тревога ничего не дает. Я знаю, что ей нравится все обговаривать, но я пришел к выводу, что от разговоров становится только хуже. Слава богу, по крайней мере, сейчас она молчит и не задает никаких вопросов. И отдыхает». Ему хотелось протянуть руку и дотронуться до ее плеча, приласкать ее и дать понять: что бы ни ждало их в будущем, они встретят это вместе. Но он не мог заставить себя это сделать. Его пальцы дрожали от желания прикоснуться к Наоми. Хершель отвернулся, чтобы не смотреть на нее.

Еще ребенком он научился скрывать свои чувства. Отец смеялся над ним, когда он проявлял эмоции. Называл его слабаком и бабой. Это глубоко задевало Хершеля, потому что он восхищался своим отцом и хотел быть похож на него. Поначалу было тяжело, но с годами стена, которую он вокруг себя возвел, стала непробиваемой. К моменту женитьбы он стал молчаливым и суровым. И теперь, не имея привычки выражать свои чувства, не мог открыть жене сердце и сказать то, что хотел сказать. Он знал, что они, возможно, едут на смерть, и мечтал хотя бы раз в жизни признаться ей, как много она для него значила все годы их брака. Хершель уже открыл рот, собираясь заговорить, высказать, что накопилось у него на сердце, но слова не шли. Вместо этого он лишь вздохнул и посмотрел на нее спящую.

Легкий ветерок задул в щель между досками. Он втянул носом воздух и сделал глубокий вдох. Потом откинул голову на дощатую стену вагона и прикрыл глаза. Хершель думал про свою старшую дочь, Шошану: они не говорили с ней почти год. Теперь он жалел об этом решении. Он знал, что близнецы ужасно по ней скучают, как и Наоми, которая была просто убита, когда Хершель выгнал Шошану из квартиры, где они жили в гетто. Тогда он сильно разозлился, а когда Хершель злился, он становился упрямым. Наоми умоляла его изменить свое решение, но он отказался. Он отсидел шиву – траур, как если бы Шошана умерла. Даже сейчас, когда он стоял в переполненном вагоне, на нем по-прежнему был траурный обрывок ткани, прикрепленный к лацкану пиджака. Он поднял руку и прикоснулся к этому лоскутку.

«Я не хочу пугать Наоми, но я не доверяю нацистам. Я не знаю, куда они нас везут. Правда в том, что мы, возможно, никогда больше не увидим Шошану и у меня не будет шанса сказать ей, что я прощаю ее и очень люблю. Как много сожалений! – думал он. – А мои малышки, мои чудесные близнецы, Блюма и Перл! Я должен был проводить с ними больше времени, но был слишком занят тем, чтобы производить впечатление на окружающих. Я хотел быть важным человеком – таким, каким гордился бы мой отец. Но я не понимал, что мой отец мертв, а мои дети нуждаются во мне гораздо сильнее, чем в материальных благах, которыми я их обеспечивал. О, сколько я наделал ошибок! А теперь слишком поздно и ничего уже не исправишь».

Он помнил, как сердился на Блюму и Перл за то, что они побежали к сестре. Вокруг царил полнейший хаос. Он строго посмотрел на них, но девочки так боялись того, что произойдет дальше, что не послушались его, когда увидели Шошану – они кинулись обнять старшую сестру. И прежде чем близнецам представился шанс вернуться к родителям, нацисты начали заталкивать людей в вагон. Наоми с Хершелем стояли в начале очереди и уже не могли выйти из нее. Нацисты загнали их в поезд без близнецов.

Хершель покачал головой, вспоминая то утро на вокзале. Пока их не разлучили с Блюмой и Перл, которые остались с Шошаной, он не видел ничего хорошего в упрямстве и независимости старшей дочери. Он терпеть не мог этих ее черт. Женщинам не полагается быть сильными – они должны зависеть от мужчин. Но теперь ему оставалось лишь положиться на решительность Шошаны. В ней заключалась его единственная надежда на выживание дочерей. От тревог у него разболелась голова. Он готов был кричать и рвать на себе волосы, но знал, что напугает этим Наоми, и держал себя в руках. К тому же ему вовсе не хотелось позволять нацистам увидеть себя слабым и уязвимым. Что бы они ни сотворили с ним и его семьей, он будет смеяться им в лицо, потому что Хершель Айзенберг не из тех, кто умоляет и стоит на коленях. Мольбы все равно ничем не помогут.

И снова поезд резко остановился. Люди попадали вперед. Какая-то женщина закричала. Но охранники не обратили на нее внимания. Наоми проснулась и схватила Хершеля за руку.

– Где мы? Что происходит?

– Ничего, – ответил он спокойно, хотя сам не верил своим словам. – Все в порядке. Мы просто притормозили на несколько минут. Скоро снова поедем. Спи.

Она послушалась его.

Хершель не мог сказать, сколько он простоял так, потея и прокручивая все те же тревожные мысли у себя в голове. Часы летели. Он понял, что наступила ночь, когда солнце скрылось.

Большинство людей в вагоне спали, но Хершель был начеку. Он чувствовал – что-то происходит. Он очень устал, но не мог ослабить бдительность и задремать. «Эти грязные нацисты не одержат верха надо мной. Я не засну и буду настороже». Он по-прежнему злился на себя за то, что поверил в ложь, которую скормили им немцы – что поезд повезет их в лучшее место и поездка будет удобной и безопасной. Хершель бросил короткий взгляд на Наоми. Она тихо спала. «Хорошо, что, по крайней мере пока, она успокоилась». В вагоне царила странная тишина. Ребенок умер, и его нескончаемый плач прекратился. От этой мысли Хершелю стало грустно. Ни один из пассажиров не храпел, не испускал газов и не кашлял. Казалось, все они мертвы и его окружают призраки. Потом завыл ветер, где-то на улице ухнула сова. На мгновение Хершель смежил веки и тут услышал голоса двоих охранников. Они переговаривались сразу за стенкой вагона. Хотя разговор шел по-немецки, он все понимал, потому что не только учил немецкий на юридическом факультете, но еще и знал идиш, а эти два языка очень похожи.

– Я понимаю, что они всего лишь крысы. Но мне все равно немного их жаль, – обращался один охранник к другому.

– Ты серьезно? Они ведь даже не люди. Мы знаем, что это так. Они – просто пятно на нашей отчизне. И они убили Христа.

– Но я не могу представить, что их всех казнят. Ты видел, сколько народу мы загрузили в транспорт?

– Да, видел. И в конце недели все они будут мертвы. Не будут больше топтать нашу землю. Однажды весь мир будет нас благодарить, что мы избавили его от евреев.

– Но там же женщины и дети! Мы будем убивать маленьких детей. Меня тошнит от одной мысли…

– Рольф, ты говоришь как слабак или глупец. Прошу, больше никому не рассказывай об этом. Я твой друг. Мы знакомы с самого детства. Я никому тебя не выдам. Не скажу, что тебя посещают такие предательские мысли. Но следи за тем, чтобы о них не прознали другие охранники. Если судить по твоим словам, ты не годишься для этой работы. И уж поверь, другие на тебя донесут. Тут все жаждут признания. Сдав тебя, они могут получить повышение. Им плевать, что будет с тобой.

– Наверное, ты прав, Берт.

– Конечно, я прав. Держи рот на замке и никому не рассказывай, что жалеешь этих евреев. Неважно, кто там – женщины, дети или нет. Они все жиды. Ариец должен был сильным. Ты должен был затвердить это, еще когда мы были в гитлерюгенде.

– Я старюсь быть сильным.

– Старайся лучше, потому что от этого зависит твоя карьера, а может, и жизнь, – сказал Берт.

Хершель протолкнулся сквозь толпу спящих тел и выглянул через щелку в двери вагона. Он увидел, как один из охранников уходит. Второй остался у вагона и, запрокинув голову, смотрел на звезды.

Хершель попытался подать ему сигнал – тихо, чтобы никого не разбудить.

– Пст! Я хочу тебе кое-что сказать. Ты будешь рад это услышать, – прошептал он.

Охранник повернулся и посмотрел на Хершеля. Их глаза встретились через щели между досок.

– Подойди ближе, чтобы лучше слышать, – позвал Хершель.

Рольф осторожно подкрался к двери.

– Все хорошо. Тебе ничего не грозит. Ты же видишь, мне до тебя не добраться. Я не смогу вылезти отсюда, даже если захочу – мы надежно заперты в вагоне. Подойди еще поближе, я должен тебе кое-что сказать, – заговорщицким шепотом произнес Хершель.

Рольф приблизился еще немного.

– Что ты мне хочешь сказать? – настороженно спросил он.

– У меня к тебе предложение.

– Ты не в том положении, чтобы что-то мне предлагать.

– Может, оно и так. А может, и нет, – прошептал Хершель. Он сильно нервничал. «Все может пойти не так и сработать против меня. Но я должен попытаться».

– В мой прошлой жизни, до Варшавского гетто, я был успешным адвокатом и очень богатым человеком.

– И какой мне с этого прок?

– А я тебе сейчас скажу. Видишь ли, перед тем как меня арестовали, я припрятал бриллиант на четыре карата. Никто о нем не знает. Он бело-голубой, чистейшей воды. Идеальный камень. Стоит кучу денег. Если заполучишь его, сможешь бросить работу. Купишь себе где-нибудь хороший дом и заживешь в свое удовольствие.

– И как мне его заполучить? – поинтересовался Рольф. – Что, ты мне скажешь, где он лежит?

– Я хочу, чтобы ты отпустил меня и мою жену. Освободи нас, чтобы мы смогли сбежать в лес и попробовали там выжить. Нам понадобится запас еды и воды на два дня.

– Вот еще! Если я отпущу вас обоих, какая гарантия, что бриллиант достанется мне? Когда я за ним приду, вы с женой будете уже далеко.

– Ладно. Тогда как насчет такого, – сказал Хершель и откашлялся. «Я пожертвую жизнью ради нее. Она этого заслуживает за то, что столько лет мирилась со мной», – печально подумал он. – Тогда просто отпусти мою жену. Дай ей воды и продуктов на два дня, и я скажу тебе, где искать бриллиант. Меня можешь оставить в заложниках. Если окажется, что я солгал, можешь меня убить.

– Ты в любом случае скажешь мне, где камень, или я убью тебя прямо сейчас.

– Я слышал, как ты разговаривал с товарищем. Вы планируете убить нас в любом случае, когда мы приедем на место. Если ты убьешь меня и жену, что тебе достанется? Только наши трупы. Если не согласишься на мои условия, бриллианта тебе не видать.

– Интересная мысль.

– Да, безупречный бело-голубой бриллиант, который стоит кучу денег. Огромную кучу.

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

– Так ведь я останусь у тебя в заложниках. Можешь подвергнуть меня пытке, если окажется, что я солгал. Как думаешь, мне очень хочется помучиться под пытками? Вовсе нет. Когда бриллиант будет у тебя, я смогу рассчитывать на твою благодарность и на последующее освобождение. Но пока я прошу только отпустить мою жену.

– Зачем же ты спрятал бриллиант, если знал, что вас переправляют в гетто в Варшаве?

– Я собирался как-нибудь сбежать из гетто и вернуться за ним. Я дам тебе подсказку. Я его спрятал у себя в конторе. Если будешь знать, где искать, ты без труда его отыщешь. И он будет твоим. Целиком и полностью.

Хершель проработал адвокатом достаточно, чтобы знать, как выиграть в споре. Он заметил, как глаза Рольфа алчно сверкнули, и выдохнул с облегчением. «Скорее всего, я умру. Но, по крайней мере, я выручу Наоми». Хершель знал, какая сила таится в молчании. Больше он не сказал ни слова. Жизнь Наоми висела на волоске, пока он, дрожа, ждал, что ответит охранник. Ему вспомнились слова его любимого университетского профессора: «Молчание – ваш сильнейший аргумент в переговорах».

Прошло несколько секунд, и наконец Рольф откликнулся.

– Думаю, я смогу это устроить. Но, если я узнаю, что ты мне наврал, еврей, ты пожалеешь, что со мной связался. Ты понял?

– Конечно.

– И… так сказать, чтобы подсластить пилюлю, я тебе тоже кое-что предлагаю.

– Да?

– Я отпущу твою жену прямо сейчас. И если ты говоришь правду и я найду камень, то и тебя тоже отпущу, как только он окажется в моих руках.

«Он лжет. Но он сообразительный, – подумал Хершель. – Он понимает: я знаю, что нас везут на смерть. И думает, что, когда отпустит Наоми, он уже никак не сможет меня наказать, если не найдет бриллиант. Поэтому он предлагает мне жизнь и свободу. Но я знаю, что он не сдержит обещания. Как только камень окажется у него, меня убьют, как и всех евреев в этом поезде».

– Не беспокойся. Камень будет у тебя. Будет твой. Конечно, я хочу жить, поэтому не стану лгать тебе. Я верю, что ты меня отпустишь, убедившись, что мне можно доверять. А теперь освободи мою жену, как мы договорились.

– Ладно, ладно. У вас есть десять минут, чтобы попрощаться. Я раздобуду для нее еды и воды. Но она должна сойти с поезда через десять минут, потому что уже светает и остальные охранники скоро проснутся. Это твой единственный шанс, еврей. Больше остановок не предусмотрено до самой Треблинки.

– Через десять минут она будет готова, – сказал Хершель.

– Эй, погоди секунду, ты, мелкий изворотливый хорек. Так где бриллиант?

– Только после того, как моя жена уйдет. Тогда я тебе скажу.

– Вот что значит еврей! – Рольф расхохотался. – Ладно, я тебя прощаю. От этого же зависит твоя жизнь. А теперь иди, прощайся. У тебя десять минут. Не больше.

Хершель опустился на корточки рядом с Наоми, которая все еще спала. Осторожно потряс ее за плечо.

– Наоми! – прошептал он в темноте, и от звука ее имени у него в голове вспыхнуло воспоминание: отец впервые говорит ему, что Наоми будет его женой.

– Хершель, что случилось? С тобой все в порядке? – спросила она.

– Я должен тебе кое-что сказать, и времени у нас мало, – начал он.

Она потерла сонные глаза.

– Да? Что такое?

– Ты сейчас сойдешь с этого поезда.

– Я? Мы, ты имеешь в виду?

– Нет, ты сойдешь одна.

– Что? Хершель, я не могу. Я должна доехать до места, чтобы встретиться с дочерьми.

– Надеюсь, они не сели в этот поезд, – сказал он таким мрачным тоном, что Наоми содрогнулась.

– О чем ты?

– Я подслушал разговор охранников. Ты должна выбраться отсюда. Я обо всем договорился.

– Что они сказали, Хершель?

Он рассказал ей.

У нее в горле запершило, она задрожала.

– Мои дети, мои девочки! – охнула Наоми. – Если это правда, что будет с ними?

У нее по щекам заструились слезы. Тут старуха, стоявшая с ними рядом, сказала:

– Тут темно, и вы меня не узнали, но это я, пани Вайнштейн. Я услышала вашего мужа. Не волнуйтесь за своих дочек. Я видела, как они сели в грузовик. Их не загнали в поезд.

– Вы уверены? – спросила Наоми, и в ее голосе мелькнула надежда.

– Совершенно уверена, – ответила пани Вайнштейн. Она закашлялась и добавила шепотом, чтобы не побеспокоить никого вокруг: – Ваш муж договорился, чтобы вас выпустили из вагона. Послушайтесь его. Вы еще молоды. Если то, что он говорит, правда и нас везут на смерть, то вы, если убежите, сможете когда-нибудь воссоединиться со своими детьми. Поступайте, как вам говорит муж.

– А как же вы? – спросила Наоми пани Вайнштейн.

– Я? Я уже старая. Мой сын женился и живет в Бельгии. Он почти не приезжает повидаться со мной. Мой муж, благослови Господь его душу, скончался в прошлом году. У меня никого нет. Я не боюсь умирать.

Хершель перебил старуху. Его терпение заканчивалось: оставалась всего пара минут, чтобы убедить Наоми бежать.

– Наоми, я не всегда был тебе хорошим мужем. Я знаю, любить меня было нелегко и нелегко жить со мной. Но… – Он запнулся, но вспомнил, что это последний шанс высказать жене все, что было у него на сердце. – Я люблю тебя. Всегда любил. Я не показывал своей любви, считая это слабостью. Мне всегда было тяжело выражать свои чувства. Но я предпочел спасти твою жизнь вместо своей – потому что люблю тебя. Ты должна идти. Спрячься в лесу. Держись подальше от больших дорог, где тебя могут заметить солдаты. Скрывайся, сколько будет возможно. Охранник даст тебе еды и воды на два дня. Потом будешь красть провизию с ферм по ночам. Будь осторожна. Прошу, будь очень осторожна.

Наоми не смогла удержаться. Она знала, что Хершель ненавидит, когда его вот так трогают, но ей требовалось ощутить его тепло. Она обвила шею мужа руками, положила голову ему на грудь и расплакалась.

– Я не могу уйти. Не могу отпустить тебя одного на верную смерть. И как же наши дочери?

– Со мной все будет хорошо. Я найду способ выжить, ты меня знаешь. Я ведь сообразительный, правда?

Она попыталась улыбнуться и кивнуть, но не смогла. И разрыдалась еще сильнее.

– Прошу, слушай меня. Ты должна выжить и, когда все закончится, отыскать наших дочерей.

– Мне страшно, Хершель. Я боюсь за девочек, боюсь за тебя и за себя. Я хочу остаться с тобой.

На секунду ей подумалось, не рассказать ли ему правду о Шошане – что она не его дочь. Что Шошана – ребенок от любовника, Эли. Хорошо было бы напоследок снять груз с души. Избавиться от ужасной тайны, которую она носила внутри с того дня, как Шошана появилась на свет. Но Наоми посмотрела в глаза Хершеля и отказалась от этой мысли. Ни к чему ему знать правду. Это только причинит ему боль. И если он каким-то чудом выживет и воссоединится с дочерьми, то никогда не сможет относиться к Шошане по-прежнему. Они и без того не ладили, поэтому ей не следовало ни говорить, ни делать ничего, что могло бы в будущем стать преградой между ними. Наоми прерывисто вздохнула:

– Я не убегу без тебя.

– Я запрещаю тебе здесь оставаться. Слушай меня, женщина.

В каком-то смысле Наоми любила его. Она знала, что сейчас он идет ради нее на великую жертву. Отдает за нее свою жизнь. Она никогда не думала, что муж настолько ее любит, и теперь жалела, что они не уделяли друг другу больше времени и не старались по-настоящему наладить отношения. А теперь было поздно. Ей предстояло бежать и скрываться в лесу, темном и страшном. В полном одиночестве.

Глава 3

Через несколько минут Рольф возник в просвете двери вагона.

– Пора, – сказал он.

– Она готова, – ответил Хершель.

– Сейчас я открою дверь. Буду целиться в проем. Это для того, чтобы больше никто не попытался сбежать. Поэтому не бойтесь, просто подойдите к двери и делайте, что я говорю.

– Хорошо, – простонала Наоми. Потом повернулась к Хершелю. – Я не хочу уходить без тебя.

– Я приказываю, – ответил он холодно. – Иди.

Рольф отодвинул дверь. Звук разбудил несколько других пассажиров. Они попытались прорваться следом за Наоми, но отступили, увидев дуло автомата.

– Вылезай!

Наоми сделала, как велел Рольф. Он с грохотом захлопнул дверь. Протянул ей маленький мешочек с продуктами и водой.

– А теперь убирайся. Ну же, давай беги в лес.

К ее ногам словно приставили крылья. Она бросилась бежать. На секунду у нее промелькнула страшная мысль: «Он может выстрелить мне в спину». Наоми побежала быстрее; быстрее, чем ожидала от себя. Казалось, что до надежного укрытия леса еще тысяча миль, но на самом деле он встретил ее буквально через несколько шагов. Наконец-то она вбежала под его темную сень, в распахнутые объятия деревьев.

Рольф повернулся к Хершелю.

– А теперь говори, или, клянусь, я прострелю тебе голову.

– Конечно, я скажу. Я человек слова, – ответил Хершель и начал объяснять, где спрятано кольцо. – У меня в столе есть потайной ящик. Закрывается сдвижной панелью. Отодвинь стол от стены и найдешь пустое пространство. Сунь туда руку и вытащи тряпку. В эту тряпку завернуто кольцо с бриллиантом, – сказал Хершель.

Рольф усмехнулся с довольным видом.

– Очень хорошо. Отправлюсь его искать, как только мы прибудем в Треблинку, – сказал он.

Хершель промолчал. Только вздохнул. Он был рад, что освободил Наоми. Но когда он смотрел на место, где всего пару минут назад стояла жена, то чувствовал себя одиноким и несчастным. Слезы жгли ему глаза, но он быстро утер их, увидев мысленным взором лицо отца перед собой.

«Вот и конец, – думал он. – Кто знал, что моя жизнь закончится так? Я всегда думал, что умру в окружении внуков, которые будут меня обожать и благодарить за состояние, которое я им оставляю. Эх, я никогда не увижу своих внуков, единственное, что мне остается, – надеяться, что моя жена и дети выживут». Вонючий темный вагон для скота, сознание неминуемой смерти и воспоминания о жизни с женой и детьми заставили его понять, как много у него было, сколько он терял и как сильно любил Наоми.

Глава 4

Шошана Айзенберг, сама еще подросток, прижимала своих восьмилетних сестер-близняшек, Перл и Блюму, к груди, сидя в палате, полной близнецов, в госпитале в Аушвице. Ни одна из них не была больна, и Шошана не понимала, почему доктор с прямыми черными волосами отправил их сюда. Кажется, его очень заинтересовал тот факт, что Перл и Блюма близнецы. Обведя глазами небольшую комнату, она поняла, что и все остальные вокруг – тоже из пар близнецов. «Я здесь единственная без близнеца. Все точно как в кошмаре, который приснился Перл. Похоже, это все-таки было предвидение».

С самого детства Перл снились странные сны, как и их матери. Шошана попыталась навести порядок в своих мыслях. Она видела, как ее родители садились в тот поезд. Они с Руфью тоже сели бы в него, если бы парень Руфи, нацист, не приехал на грузовике и не увез их с собой. Он сказал, что хочет спасти им жизнь. Сказал, что всех, кто сядет в поезд, увезут в Треблинку и там казнят. Пот выступил у Шошаны на лбу, ведь она знала, что ее родители сели в поезд. Но она не могла их спасти. И времени на раздумья не было. Она отвечала за своих сестер и должна была действовать быстро. Поэтому она последовала за Руфью и вместе с сестрами залезла в грузовик. Вот как они оказались здесь, в Аушвице.

«Если то, что говорил приятель Руфи, нацист, правда – а я молюсь, чтобы это было не так, – то наши родители, скорее всего, уже мертвы. – У нее по спине побежал мороз. – Но, возможно, он нас обманул, потому что, судя по тому, что я вижу, он привез нас в какую-то кошмарную тюрьму. Доктор с темными волосами, отправивший нас в эту комнату, которую называет «палатой близнецов», выглядит в точности, как Перл описала его, когда увидела свой сон. При нашей встрече он держался вежливо, но я ему не доверяю. Он, как парень Руфи, нацист. Один из них. Каждый день мы получаем напоминания, что нацисты – нелюди. Они чудовища. Только чудовища могут творить то, что творят они».

Шошана прикрыла глаза и вспомнила родителей – такими, какими видела в последний раз. Они вместе стояли в начале очереди на посадку в поезд. Мама оглянулась на нее первой. И когда их взгляды встретились, Шошане захотелось кинуться к маме в объятия. Но это было невозможно. Слишком много людей разделяло их, и вокруг царил полнейший хаос.

Потом ее сестры, Перл и Блюма, увидели ее и каким-то образом неожиданно прорвались сквозь толпу. Возможно, это удалось им, потому что они были маленькие. Когда она обняла их, ее сердце преисполнилось невероятной любовью. Много времени прошло с тех пор, как они виделись в последний раз, и она крепко прижала их к себе, вложив в эти объятия всю любовь, что хранила в своем сердце в эти одинокие месяцы. Но кто бы мог подумать, что этот случайный побег, этот момент, когда сестры захотели поздороваться с ней, изменит весь ход их жизни? Потому что в ту самую минуту нацисты начали загонять людей в поезд, и, хотя мама пыталась отойти в сторону и дождаться возвращения близняшек, нацисты затолкали ее и отца Шошаны в вагон.

«Папа такой упрямый, суровый человек», – думала она, вспоминая, как он обернулся и секунду смотрел на нее, прежде чем сесть в поезд. В его глазах не было теплоты. Они были пустые, словно она ничего не значила для него. Словно они были чужими. Она отчаянно желала получить его прощение и не получила. А теперь было слишком поздно. Она понятия не имела, увидится ли еще когда-нибудь с матерью или с отцом. Шошана знала, что ничем не сможет помочь родителям. Единственное, что в ее власти, – постараться спасти сестер.

– Куда тот нацистский охранник отправил Руфь? – спросила Шошану Блюма. Она все еще рассматривала покрасневшую кожу вокруг татуировки, которую выбили у нее на руке, когда они приехали. Шошана осмотрела ее; оставалось надеяться, что она не воспалится.

– Не знаю. Лучше бы ей позволили пойти с нами.

Когда Шошану с сестрами привезли в Аушвиц, то сначала отправили принять душ, а потом набили всем троим татуировки на запястьях. Это было больно, но ни одна не заплакала. Блюма дерзко смотрела на охранников. Перл, как всегда, сдалась и подчинилась. Шошана низко держала голову, надеясь когда-нибудь выбраться из этого места. Они видели, как другим заключенным брили головы наголо. Но Шошану, Блюму и Перл не отправили на бритье. Оно полагалось обычным узникам – не близнецам, как Перл и Блюма. Судя по тому, что все говорили, доктор Менгеле был очень заинтересован в близнецах. И сейчас это играло им на руку, потому что фаворитам Менгеле разрешали сохранить их волосы.

– Думаю, Руфь мертва, – тихонько шепнула Перл.

– По-твоему, ее парень-нацист нас обманул? – спросила Блюма. Потом она продолжила, качая головой: – Я вообще не могу поверить, что она завела себе парня из нацистов.

Шошана обдумала ее слова. Она была уверена, что нацист, который спал с Руфью, предал ее. Но ее сестры были еще слишком малы, чтобы обсуждать подобные вещи.

– Нет, я не думаю, что он нас обманул. Я не думаю, что он знал, в каком месте мы окажемся, – сказала Перл.

«Перл всегда ищет в людях хорошее», – подумала Шошана.

Все в семье Айзенберг знали, что у Перл есть дар предвидения. Он начал проявляться, еще когда она была совсем маленькой. Все началось с ее снов. Но порой она просто что-то знала. Это не стало сюрпризом для матери Перл, Наоми, потому что она сама обладала таким же даром. Не всегда, но часто Перл удавалось предсказывать будущее или читать мысли других людей, о которых никто не знал.

– Ты правда думаешь, он не понимал, куда нас везет? – спросила Блюма, подразумевая парня Руфи.

– Навряд ли. Я верю, что он пытался нам помочь, – ответила Перл. – Но я боюсь. Боюсь того доктора с черными волосами.

– Ты помнишь свой сон про доктора, похожего на него? Он тебе приснился пару лет назад, – спросила Шошана.

– Помню. И я уверена, это он, – подтвердила Перл.

– Но с виду он добрый. – Шошана попыталась смягчить ситуацию для сестер. – По крайней мере, с близнецами.

– Он не добрый, – возразила Перл. – Поверь мне, нисколько.

– Я видела столько мертвецов, Шошана! Целые кучи мертвых тел. Ты их заметила? Если нацист, парень Руфи, правда был ей другом, он ни за что не привез бы нас сюда. Он – обычный предатель. Он обманул и нас, и ее. И теперь она мертва. Руфь самая молодая из всех, кто умер на моей памяти. Я имею в виду: бабби, конечно, умерла, но она была старенькая и сильно болела. А Руфь была молодой. Я до сих пор помню, о чем мы говорили, прежде чем ее увели. И вот теперь она умерла. – Блюма поежилась. Она обхватила себя обеими руками и пробормотала тихонько: – У меня живот болит. Я голодная и плохо себя чувствую.

– Я тоже, – призналась Перл. – Но боюсь, если мы кому-нибудь скажем, что заболели, нацисты сделают так, что нам будет только хуже. Видела, когда мы только приехали? Они расстреливают людей без всякой причины. Я видела, как они расстреляли двоих, когда нас ввозили. Нацистские охранники застрелили их насмерть. Они повалились на землю, как тряпичные куклы. Уже не были похожи на людей. Там была молодая женщина и с ней ребенок. Мне показалось, маленькая девочка, но точно не скажу, потому что она была вся в крови. Они обе. Это было как в кошмарном сне. В одном из моих кошмаров. Блюма, нам надо постараться не привлекать к себе внимания. Это самое главное. Будем притворяться невидимыми, как в той игре, в которую мы с тобой играли. Поменьше попадаться им на глаза. В конце концов, зачем нацистам пара больных еврейских детей? Мне кажется, если они узнают, что мы заболели, то не станут рисковать заражением и просто расстреляют нас тоже.

– Я не хочу умирать, – прошептала Блюма. – И не хочу терять ни одну из вас. Мне очень страшно.

– Все будет хорошо. Только не шуми. Сиди тихонько, – сказала сестре Перл.

«Меня пугает, как по-взрослому держится Перл, хотя ей всего восемь. Я злюсь, что ей пришлось так рано повзрослеть. У моих бедных сестер не было настоящего детства, потому что нашу семью заперли в гетто в Варшаве. Они такие худые, потому что пайков никогда не хватало. Как это несправедливо! И вот теперь мы в этом месте, которое гораздо хуже, чем гетто. Так не должно быть. Мы не совершили никакого преступления. Единственное, что мы сделали не так, – родились еврейками. Мои сестры ни в чем не виноваты. Они должны бегать на улице, играть с друзьями, а не сидеть в этой грязной вонючей тюрьме, окруженные смертью. Ни одному ребенку нельзя видеть столько смертей. Вообще никому», – думала Шошана.

Блюма взяла ее за руку.

– По крайней мере, доктор разрешил тебе остаться с нами и заботиться о нас.

Перл посмотрела на них.

– Помни, что я тебе сказала. Мы должны быть очень осторожны. Ему нельзя доверять. Ни в коем случае. Он разрешил Шошане остаться с нами, но не из доброты. Он не добрый.

– Прекрати, Перл. Мне и так невыносимо! Не хватало только твоих предсказаний, – воскликнула Блюма нервно.

Близнецы никогда раньше не ссорились. По крайней мере, в прошлом. Но сейчас Блюма была напугана, и страшные предчувствия Перл делали только хуже.

– Прости, – сказала Перл, обнимая Блюму. – Я не хотела тебя пугать.

– Как думаешь, сколько нас здесь продержат? – спросила Блюма Шошану. Та покачала головой.

Тут мальчик лет двенадцати, тоже близнец, подошел к ним.

– Здравствуйте, я Аза, – представился он. – А это мой брат, Ари. Я слышал, вы спрашивали, сколько пробудете здесь. Этого никто не знает. Мы молимся, чтобы что-то произошло и мы выбрались отсюда. Но, пока Гитлер у власти, нас будут держать здесь. Остается лишь надеяться на чудо.

– Но что с нами будет? – спросила Блюма.

– Тот доктор, которого вы видели… он был высокий, с темными волосами и щелью между передними зубами?

– Да, – ответила Перл.

– Его зовут Менгеле. Он требует, чтобы мы называли его дядя Менгеле. Но он нам не дядя. Скоро вы поймете, что он настоящий дьявол, – сказал Аза. – Он садист и животное.

Блюма задрожала.

– Не рассказывай больше, – перебила Шошана мальчика. – Ты пугаешь моих сестер.

– Но это правда. Вы еще увидите. Вы просто пока его не знаете. Но, поверьте, он и правда дьявол. Те, кто знаком с ним, называют его ангелом смерти.

Глава 5

В ночь перед возвращением в Аушвиц с молодой женой Эрнста одолевали мрачные мысли. Ему не хотелось ехать назад. Это место было связано с плохими воспоминаниями. Когда он думал, чего Менгеле от него ждет, и вспоминал ужасы Аушвица, то не мог заснуть. Его красавица жена, Жизель, женщина его мечты, тихонько сопела рядом с ним. Ее золотистые волосы веером разметались по подушке. «Я так ее люблю! Не хочу ее потерять. Поэтому я не могу сказать ей, что думаю насчет возвращения к доктору Менгеле. Она считает меня большой шишкой, раз я – помощник самого влиятельного врача в Третьем рейхе. Такая красавица, как Жизель, и не взглянула бы на парня вроде меня, не будь у меня такой большой зарплаты и престижной должности. Она понятия не имеет, что там творится. Не представляет ужасов, которым я стал свидетелем, когда Менгеле пытал невинных людей, детей». Он задрожал. Наверное, Жизель это почувствовала, потому что заворочалась во сне. Эрнст смотрел на нее, и любовь переполняла его сердце. Я найду способ терпеть эту работу. Не буду обращать внимания на кошмарные деяния Менгеле в этом плачевном подобии госпиталя. Я не могу лишиться работы, потому что в таком случае рискую потерять жену.

На следующе утро они вышли рано и сели на поезд в Польшу. Когда они ехали мимо ферм и золотистых полей, Жизель повернулась к Эрнсту и сказала:

– У тебя полно денег. Мне кажется, тебе следует купить автомобиль. Было бы гораздо удобнее ехать в своей машине, а не на поезде. Ты так не думаешь?

Он не хотел машину. Но она будет счастлива, если они ее купят.

– А ты когда-нибудь ездила на машине? – спросил Эрнст.

– Нет, но мне бы хотелось, – ответила Жизель с улыбкой.

«Как же она прекрасна», – подумал он и засмеялся.

– Хорошо, фрау Нейдер. Если вы хотите машину, я ее куплю.

Она захлопала в ладоши, потом придвинулась и поцеловала его. Сердце Эрнста наполнилось радостью.

Плавный ход поезда убаюкал ее. Жизель положила голову на плечо мужа. Он думал об их будущем, о том, что произойдет, когда они доберутся до Польши и она увидит, где он работает. Его тревожило, что она подумает о колючей проволоке и караульных на башнях, когда увидит их в свете зари. Наверняка Жизель поймет, что Аушвиц – тюрьма. Но ей не придет в голову, что там держат не преступников. Он знал, что многие заключенные там считаются преступниками, потому что они были врагами рейха. Но в основном в этой жуткой тюрьме сидели невинные люди, пострадавшие от рук нацистов.

Приближался рассвет; солнце заливало небо розоватым сиянием. Эрнст посмотрел на Жизель. Она сладко спала и не видела чудесного восхода. Ему хотелось бы разделить с ней этот удивительный момент, но он знал, что поездка ее утомила. Через несколько часов они прибудут на место. Он проголодался; плечо, на котором покоилась голова Жизель, затекло. В мышцах неприятно покалывало, но он настолько любил Жизель, что не осмеливался пошевелиться, чтобы не потревожить ее.

Когда солнце поднялось в небе, Эрнст вспомнил, что вскоре окажется в Аушвице, и красота утра утратила для него все очарование. Завтра в это время ему придется приступить к работе – опять под руководством жестокого и беспощадного доктора Менгеле. Он ужасно устал, потому что не спал ни минуты за всю ночь.

Когда поезд въехал на станцию, Эрнст нежно поцеловал Жизель в лоб.

– Мы приехали, – тихонько прошептал он.

Она проснулась. Они вышли из поезда и отправились к нему на квартиру.

– Твоя квартира очень маленькая для такого важного человека, – заметила Жизель.

– Уверен, когда доктор Менгеле узнает, что я женился, он попросит партию предоставить нам дом, – ответил Эрнст. Он очень надеялся, что так и будет. Он знал, что не особенно нравится Менгеле. Но тому наверняка понравится Жизель с ее арийской внешностью, пусть даже она француженка.

Во второй половине дня Эрнст повел Жизель на ранний ужин в маленький местный ресторанчик. Потом удивил ее, купив автомобиль. Это оказалось не так сложно, как он предполагал. Он позвонил Менгеле, тот тоже куда-то позвонил, и буквально за несколько часов Эрнсту продали машину. Он был обрадован – в первую очередь тем, что смог угодить жене. Человек, продавший автомобиль, показал Эрнсту, как им управлять. Эрнст ехал медленно, но процесс ему нравился. Они немного покатались, а потом вернулись в его квартиру.

Жизель прошла в ванную и появилась оттуда обнаженная. Он подумал, что она похожа на статую богини. Они занимались любовью, пока не обессилели. Потом Жизель повернулась на бок и уснула.

Эрнст знал, что утром ему предстоит вернуться в Аушвиц, и, хотя безмерно устал, никак не мог заснуть. Когда сквозь облака выглянуло солнце, он поднялся с кровати.

Он тихо прошел в ванную и поплескал в лицо холодной водой. Надел форму, а сверху – докторский халат. Наклонился и поцеловал Жизель. Она заворочалась и проснулась.

– Я ухожу на работу, – сказал он, не ожидая, что она встанет и приготовит ему завтрак. Скорее уж он приготовил бы завтрак для нее.

– Не забудь, ты обещал, что найдешь для нас жилье попросторнее. Собственный дом, – напомнила она. – Эта комнатка, где ты жил холостяком, слишком мала для супружеской пары.

– Конечно. Ты права, дорогая. И не волнуйся, я не забуду. Я переговорю с доктором Менгеле и посмотрю, что он сможет для нас сделать. – Он наклонился и еще раз поцеловал ее. – Вечером вернусь.

Она улыбнулась, натянула повыше одеяло, закрыла глаза и снова погрузилась в сон.

Глава 6

Ужасающий запах смерти встретил Эрнста, когда он въехал в железные ворота Аушвица. «Пора бы мне к нему привыкнуть, – подумал он, – но, похоже, этого не случится никогда».

Весь дрожа, он припарковал машину.

«Какую новую жуть мне готовит этот день?»

О, как бы ему хотелось сбежать от доктора Менгеле и его страшных экспериментов! Но он ни за что не осмелился бы бросить работу, а уж тем более разрушить свою карьеру и разочаровать жену. Поэтому, низко склонив голову, он вошел в госпиталь.

– Хайль Гитлер, – приветствовал он медсестру на посту.

– Хайль Гитлер и добро пожаловать обратно, – ответила она с улыбкой. – Как прошел ваш отпуск?

– Очень славно, – выдавил он. – Доктор Менгеле у себя?

– Да, думаю, у себя.

– Спасибо, – кивнул Эрнст. Он медленно пошел в сторону кабинета Менгеле, страшась момента, когда снова увидит его хищную улыбку и щелку между блестящими передними зубами. Секунду он постоял перед дверью. Сделал глубокий вдох и выпрямил спину. А потом постучал.

– Кто там?

– Эрнст Нейдер.

– Входите, – жизнерадостно воскликнул Менгеле.

Эрнст вошел в кабинет – Менгеле сидел за столом и пил кофе.

– Хайль Гитлер! – обратился он к Эрнсту.

– Хайль Гитлер.

– Добро пожаловать снова на работу, – сказал Менгеле. Следующей возникла она – та самая улыбка. И зловещий блеск в глазах. Эрнст уже видел на лице Менгеле это выражение, когда тот собирался сделать с кем-то нечто страшное. Стоило Эрнсту увидеть его снова, как ему немедленно захотелось бежать. Вот только бежать было некуда. Он должен был ублажать Жизель, делать ее счастливой. Если он сбежит отсюда, то лишится работы. И ему еще повезет, если у него не отберут лицензию врача.

– Спасибо, доктор, – с почтением поблагодарил Эрнст. Потом, отведя взгляд, добавил: – Могу я кое-что с вами обсудить?

– Да? – Брови Менгеле изумленно взлетели вверх. – Но почему вы не садитесь? Присядьте, а я попрошу секретаршу сварить вам кофе. Или вы предпочтете чай?

– Ничего не нужно, благодарю.

– Ерунда. Я настаиваю.

– Тогда кофе.

Менгеле кивнул. Он вызвал девушку, которая сидела за небольшим столом возле его кабинета.

– Алиса, принесите доктору Нейдеру чашку кофе.

Менгеле вытащил из кармана горсть конфет. Эрнст почувствовал, как у него по позвоночнику побежали мурашки. Он знал: пациенты, которых Менгеле угощает конфетами, отправляются в газовую камеру. «Что он заготовил для меня? Я его знаю и знаю, каким жестоким он может быть».

– Конфетку? – добродушно предложил Менгеле.

– Нет, спасибо.

– Удивительно, что вы отказываетесь. Вы, такой толстяк, – усмехнулся Менгеле. Потом рассмеялся вслух и бросил конфету себе в рот. – Ладно, Нейдер. Так о чем вы хотели поговорить?

Эрнст сделал глубокий вдох и собрался с духом.

– В свой отпуск я поехал в Берлин и встретил там девушку. Я женился.

– Да-да, это отличная новость. Вы нарожаете нам кучу арийских детишек.

– Да. – Эрнст поежился. «Надо сказать ему правду». – Боюсь, она не немка. Француженка.

– ЧТО?

– Да, но выглядит как настоящая арийка. Блондинка с голубыми глазами.

Менгеле хихикнул.

– Ну ладно, француженка тоже неплохо. В конце концов, могло быть и хуже. Она хотя бы не еврейка?

– Нет. Не еврейка, – твердо сказал Эрнст.

– Вот и ладно. Прекрасно. – Менгеле снова улыбнулся. – У меня для вас тоже новости. Пока вы были в отпуске, мне нужна была помощь. И я нанял еще одного ассистента.

Он развернул очередную конфету и забросил в рот.

Горло Эрнста перехватило.

– Хотите сказать, я уволен?

Менгеле уставился на него, выдерживая паузу. Потом хохотнул. Эрнст почувствовал, как у него внутри все перевернулось.

– Нет, вам повезло. Я решил вас оставить. Подумал, вы с новым ассистентом будете работать вместе. Дополнительная пара рук нам не помешает.

Вошла секретарша; она поставила на стол перед Эрнстом дымящуюся чашку кофе. Доктор Менгеле обратился к ней:

– Алиса, попросите доктора Шаца зайти ко мне.

– Да, доктор, – ответила она.

Эрнсту и хотелось бы верить, что все будет хорошо и они с новым ассистентом сработаются. Но он не поверил в это ни на минуту. Он не доверял Менгеле. Боялся, что Менгеле обучает нового врача, чтобы тот занял его место. Ему казалось, что, как только он утратит бдительность и подружится с новым доктором, Менгеле бросит бомбу.

«Он всегда так делает. Дает жертве почувствовать себя в безопасности, а потом уничтожает».

В дверь постучали.

– Отто, это вы? – спросил Менгеле.

– Да, доктор.

– Что же вы стоите за дверью? Входите! – воскликнул Менгеле обрадованно.

– Хайль Гитлер.

– Хайль Гитлер. Хочу вас кое с кем познакомить. Это Эрнст Нейдер. Доктор Нейдер, – сказал Менгеле.

– Ашгейге, – воскликнул Отто, расхохотавшись. – Сколько лет, сколько зим!

– Вы называете его «руками из задницы?» – изумленно спросил Менгеле.

– Это была его кличка. Еще в молодости, в университете.

– Так вы старые друзья! – Менгеле улыбнулся.

– Так и есть. Правда же, Эрнст? – спросил Отто насмешливо.

Эрнст остолбенел. Слова застряли у него в горле. Прошел год с тех пор, как он в последний раз подвергся унижениям от Отто Шаца, но, увидев его снова, он вспомнил те кошмарные дни, когда всячески пытался избежать встреч с Отто и его постоянных поддразниваний.

Что еще хуже, повзрослев, Отто стал очень красивым. Превратился в спортивного подтянутого мужчину с шапкой белокурых кудрей и синими глазами, которые так и заблестели, когда он вошел в кабинет. Он покорял с первого взгляда. На нем была идеально отглаженная форма, и держался он так, будто весь мир у него под контролем. Отто кивнул Эрнсту и доктору Менгеле, а потом очаровательно улыбнулся.

Менгеле подмигнул Эрнсту и ответил Отто такой же широкой улыбкой. Вид у него был зловещий.

Эрнст заметил, что между Отто Шацем и доктором Менгеле отношения почти приятельские и оба смотрят на него как на низшего. Казалось, пока его не было, между ними возникла особая связь. Их объединяло какое-то тайное знание, не распространявшееся на Эрнста. На лице Менгеле порхала улыбка – в точности как у Отто.

– Думаю, мы все отлично поработаем, – сказал Менгеле. – Как вам кажется, Нейдер?

– К-конечно. Д-да. Мы отлично поработаем. – Эрнст наблюдал за тем, как Отто переглядывается с Менгеле, и леденел от ужаса, словно в холодный день смотрел с улицы в комнату, вход в которую ему был заказан. «Менгеле наслаждается ситуацией. Ему нравится смотреть, как я мучаюсь. Чертово заикание! Я давно избавился от него, а теперь оно вернулось. Все из-за этого ублюдка Отто».

– Отто прекрасно вас заменял, пока вы отдыхали. Он очень помог мне в госпитале. Вы же знаете, у нас много работы. Необходимо присматривать за заключенными, которых мы используем в качестве врачей. Благодаря медицинскому образованию сообразительности у них в избытке, а это означает, что с них нельзя спускать глаз. Мало того, у нас новая проблема – среди цыган вспышка номы. Я бы хотел найти от нее лекарство, но давайте смотреть правде в глаза: если нас вдруг захотят посетить члены руководства партии, Гиммлер или Геринг, им это не понравится. Поэтому я решил, что, если лекарство не найдется в ближайшее время, я отправлю всех цыган в газовую камеру, чтобы больше не беспокоиться об этом.

– Я согласен с доктором Менгеле. Думаю, если мы быстро не найдем лекарства, придется избавиться от них. Так или иначе, это лишь бесполезные ленивые цыганские отродья. А мы рискуем, что инфекция распространится по всему лагерю. Не хватало еще, чтобы заразился кто-нибудь из нас!

– Это было бы ужасно, – согласился Менгеле. – В любом случае, пока я занимался отборами, Отто отлично исполнял ваши обязанности. Брал анализы по утрам у близнецов и уродцев. Но, раз вы вернулись, Отто сможет заняться более важными вещами, а вы приступите к своей работе.

Эрнст ничего не сказал, только судорожно сглотнул.

«Значит, Менгеле считает, что этот тупой ублюдок годится для более сложной работы, чем я. Сомневаюсь, что он так же блестяще учился на медицинском факультете. Я навидался таких парней. Он красив и потому больше полагается на свою внешность, чем на ум или способности».

– Очень хорошо. Можете идти. Оба.

Отто кивнул и улыбнулся Эрнсту.

– Приятно видеть тебя снова, – сказал он, но Эрнст ни на секунду ему не поверил.

«Он считает себя выше меня. Его работа важнее. А у меня самая обычная. Менгеле ясно дал это понять».

– Д-да. – Эрнст чувствовал себя униженным. Заикание вернулось. Менгеле раньше не слышал, чтобы он заикался, поэтому посмотрел на него, словно видел в первый раз. И это зрелище ему не понравилось.

– Вы будете тесно сотрудничать. Это я вам обещаю, – добавил Менгеле.

– Жду не дождусь, – бойко ответил Отто.

Эрнст ничего не сказал. Он встал, одернул китель и пошел к двери.

Отто тоже поднялся и двинулся следом за ним.

Внезапно Менгеле окликнул Эрнста.

– Нейдер! – зловещим тоном позвал он.

– Д-да?

– Я решил, что хочу познакомиться с вашей новоиспеченной женой. Как насчет завтрашнего вечера? Мы могли бы пойти куда-нибудь выпить пива.

– Д-да, доктор. Я у-уверен, что о-она будет рада. – Эрнсту хотелось отрезать себе язык. Он ужасно злился на себя, что не может побороть чертово заикание.

– Значит, договорились, – улыбнулся Менгеле. – А теперь идите. У меня полно дел. И… Нейдер, начните с обхода. В ваши обязанности, Шац, это больше не входит.

– Да, доктор, – ответили оба хором.

Эрнст вышел из кабинета.

«Ненавижу себя за это заикание. Еще хуже, что я могу начать заикаться перед Жизель, особенно когда с нами будет Менгеле. Ему это понравится. Он будет наслаждаться тем, как я позорюсь перед собственной женой. И зачем ему вообще понадобилось с ней знакомиться? – Эрнст вздохнул. – Я страшно зол на себя. У меня даже не хватило духу спросить его насчет дома. Да и как я могу рассчитывать на новое жилье, когда он еще даже не видел Жизель? Так что придется пойти на эту встречу. Чертов доктор! Он – самый жуткий человек, с кем я имел дело за всю жизнь. Что, если он расскажет ей про так называемую работу в этом лагере? Как я ей объясню, что участвовал в таких кошмарных вещах? Меня и без того от них с души воротит, а теперь мне предстоит этим заниматься до конца своих дней».

Глава 7

Эрнст пытался успокоиться, идя к палате, где доктор Менгеле держал близнецов. Он опаздывал с утренними заборами крови.

«Утренние заборы крови, – думал он, качая головой. – В них нет никакой необходимости. Мы берем кровь у здоровых пациентов. Он мучает людей без всякой причины, и от этого мне противно, особенно когда он делает это с детьми. Но я должен держаться. Нельзя, чтобы совесть помешала мне делать мою работу. Моя жена – красавица. Гораздо красивей всех женщин, что я когда-либо встречал. И, боюсь, она может узнать правду. Что она слишком хороша для меня». Эрнст всегда был застенчивым, замкнутым парнем, с лишним весом, не особенно привлекательным, неспортивным и не пользовавшимся популярностью. По его опыту девушки вроде Жизели никогда не интересовались такими, как он.

Он не посмотрел на пациентов; вместо этого его взгляд был направлен за окно.

– Доброе утро, – поздоровался Эрнст.

Пациенты в палате близнецов ответили:

– Доброе утро, доктор Нейдер.

Эрнст поставил свой докторский чемоданчик из черной кожи на стол и начал раскладывать инструменты, когда заметил новую пару близнецов. Это были маленькие темноволосые девочки в сопровождении девушки-подростка постарше с ясными умными глазами. В палату для близнецов очень редко попадали пациенты без близнеца, и это пробудило любопытство Эрнста. «Интересно, кто она такая и почему она здесь? Я не вижу ее близняшку и не думаю, что она у нее есть».

– Я доктор Нейдер, помощник доктора Менгеле, – сказал он Блюме. – А кто ты?

– Блюма Айзенберг, – дерзко заявила Блюма, скрестив руки на груди.

– Понятно. А ты? Как твое имя?

– Я ее сестра. Мое имя Перл Айзенберг. А это наша старшая сестра, Шошана.

– Ты тоже близнец, Шошана? – спросил Эрнст. В отсутствие доктора Менгеле он перестал заикаться.

– Нет, я не близнец, – ответила Шошана. Голос у нее был мягкий, почти как ласка. – Но другой доктор, которого зовут дядя Менгеле, сказал, что он не против, если я останусь с моими сестрами и буду заботиться о них. Пожалуйста, вы мне разрешите?

Эрнст поглядел на Шошану. Она смотрела в пол. Он заметил, что у нее дрожат руки. Девушка была очень вежливая. Говорила уважительно.

– Конечно, – кивнул Эрнст.

Блюма, стоявшая за Шошаной, погладила ту по руке, слово утешая, а потом медленно выдвинулась вперед и прикрыла ее собой. Эрнст понял, что это послание – причем однозначное. «Я вижу, что она хочет сказать, по ее глазам: «Не трогай мою сестру, доктор. Не причиняй ей боли». Но еще больше глаза Блюмы говорят: «Я знаю, что я всего лишь ребенок и мало что могу. Но можешь мне верить, когда я говорю, что убила бы тебя, будь у меня такая возможность. Убила бы каждого нациста, представься мне шанс».

Эрнст посмотрел на Блюму, которая не сводила с него своих дерзких глаз.

«Блюма всего лишь дитя. Она такая смелая – не представляю, как она стерпит обращение Менгеле. Бедняжка. Он не станет с таким мириться, и я ничем не смогу ей помочь», – подумал Эрнст. Блюма ему понравилась – она и ее решимость. Надо будет постараться смягчить ситуацию с ней и другими докторами.

– Я тебя понял, – ответил он спокойно.

– Хорошо. Значит, мы поняли друг друга, – сказала она.

Эрнсту захотелось чем-нибудь ее задобрить.

Он вытащил из кармана три конфеты, которыми его угостил Менгеле, и дал каждой девочке по одной.

– Спасибо, – ответила Шошана. – Вы очень добры.

Перл взяла конфету, но есть не стала. Она сжала ее в ладони и быстро глянула Эрнсту в глаза.

Но Блюма продолжала упорствовать. Она не желала его дружбы. Гневным голосом девочка воскликнула:

– Мне не нужны ваши конфеты. Я хочу уехать отсюда и найти родителей. Отпустите нас!

С этими словами она швырнула конфету в Эрнста.

Лицо Перл побелело.

– Пожалуйста, простите мою сестру. Не наказывайте ее. Она не хотела…

Эрнст понимал, что ему следовало бы рассердиться. Но единственное, что он чувствовал, – жалость к этим трем беспомощным созданиям. Особенно к Блюме. Он знал, что, если она выкинет нечто подобное с доктором Менгеле, тот придет в ярость. Эрнст поежился – Менгеле запросто мог отправить Блюму в газовую камеру. По крайней мере, если он решит сжалиться над ней, то может жестоко избить. Сам Эрнст никогда не поступил бы так с напуганным ребенком. По правде говоря, вообще ни с кем. «Я всегда был парнем, который и мухи не обидит», – подумал он. Тем не менее он понимал, что окажет Блюме с сестрами медвежью услугу, если станет выделять их из остальных. Прояви он к ним доброту, Блюма решит, что может так же вести себя с Менгеле или с Отто. И что тогда с ней будет?

Эрнст втянул носом воздух. Потом повернулся к Шошане.

– Тебе надо лучше смотреть за сестрой. Здесь не детская площадка. Ты скоро поймешь, что детям опасно быть такими прямыми и дерзкими. Постарайся не допустить, чтобы Менгеле рассердился на твою сестру. Здесь, в госпитале, он обладает абсолютной властью. Поэтому, если он решит, что вы ему не нравитесь, он превратит вашу жизнь в ад. И это еще при условии, что вообще оставит вас в живых. Я не такой, как он, но я знаю, какие здесь правила. И советую вам быть осторожней.

– Простите ее! Пожалуйста, извините мою сестру. Клянусь, это больше не повторится, – сказала Шошана.

Эрнст посмотрел на нее: лет семнадцати и очень, очень красивая. Как всем пациентам особых палат Менгеле, ей разрешили оставить волосы, и те, густые и темные, мягкими волнами ниспадали ей на плечи. «Не могу понять, почему Менгеле решил оставить ее вместе с сестрами. Это на него непохоже. Она не близнец и не урод – у нее нет никаких отклонений. Честно говоря, она – само совершенство. Может, он хочет изнасиловать ее? Очень надеюсь, что это не так. Она такая славная и совсем этого не заслуживает. Но, может, дело в другом. Или это просто его каприз. Только сам Менгеле знает свои мотивы и причины. Он оставил близняшкам старшую сестру, чтобы та могла за ними приглядеть, и это можно принять за доброту. Но я уже много раз видел, как его доброта оборачивается жестокостью. И я не удивлюсь, если у него заготовлен какой-нибудь кошмарный план для этих бедняжек. Боюсь и предположить, что он мог задумать. Все равно я не в силах ему помешать».

Эрнст повернулся к девочкам и сказал:

– Я должен у каждой из вас, близнецов, взять кровь. Я буду очень осторожен. – Он взялся за шприц.

– Нет, вы не будете колоть меня иголкой, – возразила Блюма. – Я не дамся. Ни за что.

– Боюсь, у нас обоих нет выбора, Блюма. Ты ведь Блюма, верно? – обратился к ней Эрнст. – Я не хочу тебя колоть. И обещаю, я все сделаю так, что ты и не заметишь. Больно не будет.

– Вы запомнили ее имя! – ахнула Шошана. Она не хотела говорить этого вслух, но ее поразило, что нацист не поленился запомнить имя ее сестры. Она сразу же отвела глаза и тихонько спросила его: – А вам правда так необходимо брать кровь? Мои сестры здоровы.

– Мне жаль, но доктор Менгеле требует, чтобы я брал кровь у всех близнецов каждое утро. Это не я решаю. Таковы мои обязанности.

– Тогда я первая, – храбро сказала Перл и подставила руку.

Эрнст встретился взглядом с Шошаной, и его охватила такая жалость к ней, что он отвел глаза. Секунду он не мог шевельнуться. Присел на стул, тяжело дыша. Потом как можно аккуратнее взял кровь у Перл.

– Ничего страшного, – сказала Перл Блюме. – Я и не почувствовала.

Блюма покачала головой.

– Нет! Я не хочу! И не буду!

– Ш-ш-ш! Пожалуйста, не кричи, – обратился к ней Эрнст. – Если придет доктор Менгеле, всем будет только хуже. Прошу, веди себя тихо.

Шошана задрожала. Она подставила свою руку и сказала:

– Возьмите кровь у меня. А доктору скажите, что это ее. Пожалуйста, я вас очень прошу! Мы только что попали сюда, и она боится. К завтрашнему дню она успокоится. Я обещаю.

– Я не боюсь! – гневно возразила Блюма, с яростью утирая слезы, бежавшие по щекам. – Я хочу уйти отсюда и поехать к родителям. Не желаю находиться здесь. Я скорее умру.

– Не говори так, – перебила ее Шошана. – Нашлешь на себя кинехору.

– Что? – переспросил Эрнст.

– Проклятие, – ответила Шошана. – Кинехора – это дурной глаз. – Она вся тряслась. – Прошу, простите мою сестру. Она наговорила лишнего. Просто она скучает по родителям.

– Я тебя понимаю, Блюма, – сказал Эрнст. – И мне бы хотелось вам помочь, но я не могу никуда переправить вас отсюда. Я здесь не главный. Всего лишь ученик. Но, поскольку я не хочу делать тебе хуже, на сегодня я нарушу правила. Я возьму кровь Шошаны и скажу, что она твоя. – Он повернулся к Шошане. – Но до завтра ты должна объяснить Блюме, что она здесь пленница и что доктор Менгеле не станет мириться с ее капризами, как я.

– Спасибо, – прошептала Шошана. Она подставила Эрнсту руку. И он взял ее кровь.

Потом, не говоря больше ни слова, он взял кровь у остальных близнецов в комнате. Закончив, Эрнст собрал пробирки с кровью в свой чемоданчик и ушел.

Глава 8

Шошана присела на кровать и обняла сестер, прижав их к себе. Все трое молчали. Шошана думала про их родителей и Руфь. «Неужели это правда? Неужели все они мертвы? Моя милая, любимая мама? Моя лучшая подруга, Руфь? И мой упрямый, непреклонный отец? Неужели остались только я и сестры? Что станется с нами в этом месте? Блюма такая дерзкая и сердитая. Я боюсь за нее. Очень боюсь, что Менгеле ей навредит. Но я знаю, как убедить ее подчиняться правилам. Может, это глупо, но я не боюсь доктора Нейдера. Кажется, он хороший человек, хотя в действительности я его совсем не знаю и не могу быть уверена, что он не обратится против нас. Но меня ужасно пугает доктор Менгеле. Мне кажется, если его разозлить, он превратится в монстра. А Блюма как раз из тех, кто может привести его в ярость. Надо как-то уговорить Блюму делать, что ей говорят, и не сопротивляться».

Шошана попыталась донести до Блюмы необходимость подчиняться докторам.

– Блюма, не забывай, что мы здесь пленницы. Надо делать, что нам велят, – сказала она.

– Но почему мы здесь оказались? Я тебе скажу, как это вышло: твою подружку Руфь обманули. Она поверила нацисту, и из-за ее глупости мы попали сюда.

– Я знаю. Мы не должны были ему доверять, но все случилось слишком быстро. Мне очень жаль. Я сделаю все, что смогу, чтобы мы выбрались из этого места. Но пока ты должна слушаться врачей, чтобы они на тебя не злились. Пожалуйста, ты можешь попытаться?

– С какой стати? Я ничего плохого не сделала. Почему я в тюрьме и почему этот доктор может колоть меня иголками и брать у меня кровь? Я не больна.

– Я знаю. И ты права. Но, по крайней мере, доктор Нейдер не злой человек и не станет причинять тебе боли. Но ты должна слушаться его. Может, это твой единственный шанс выжить.

– Мне все равно, – заявила Блюма, скрестив руки на груди. – Я не позволю ему делать это со мной.

– Понимаю. Тебе все равно, что с тобой будет. Но как насчет Перл? Вдруг он накажет Перл, если ты не станешь подчиняться?

– С какой стати ему так поступать? Перл не имеет к этому отношения.

– Они могут это сделать, чтобы наказать тебя. Поэтому я прошу: смирись с тем, что они делают с нами, – сказала Шошана. – Если не ради себя, то хотя бы ради Перл.

Блюма покосилась на Перл. И кивнула.

– Хорошо. Я это сделаю. Но только ради Перл… и тебя.

– Спасибо, Блюма. Ты очень храбрая, – сказала Шошана. Перл встала и подошла к Блюме. Обвила ее руками и прижала к себе.

Ночью, когда Блюма уже спала, Перл тихонько дернула Шошану за рукав.

– Ты помнишь тот сон, что я видела? Про доктора?

– Кое-что помню, – ответила Шошана хриплым со сна голосом. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я узнала того доктора, что мне приснился: это был доктор Менгеле.

Шошана охнула.

– Пожалуйста, постарайся заснуть, – прошептала она. – Тебе надо отдыхать.

Перл кивнула и положила голову Шошане на плечо. Она заснула практически мгновенно. Но Шошана остаток ночи лежала без сна, пытаясь вспомнить все, что она знала про тот сон.

Глава 9

Оставшись в лесу одна, Наоми огляделась. Света было совсем мало. Где-то вдалеке рычали и ухали дикие звери, солнце почти зашло за горизонт. От деревьев на землю ложились густые тени. С каждой минутой становилось все темней, и ей казалось, что лес смыкается вокруг нее, пытаясь задушить. Все тело чесалось от прикосновений воображаемых пауков: Наоми так и видела, как они сыплются с деревьев ей на волосы и на лицо. Она тряслась всем телом. Никогда раньше она не оказывалась одна ночью в лесу и не представляла, куда ей идти и что делать. Листья с деревьев в основном уже опали, но оставшиеся тревожно трепетали на ветру. Спотыкаясь о снег и лед, она слышала, как хрустят у нее под ногами сломанные ветки.

«Что мне делать дальше? Как отыскать моих детей? В поезде, среди людей, мне было спокойнее. И Хершель, пусть он и не лучшая компания, все-таки был со мной. А теперь я совершенно одна. До сих пор не могу поверить, что он пожертвовал ради меня своей жизнью. Никогда бы не подумала, что я ему настолько небезразлична. Я никогда не верила, что он меня любит. Но, видимо, он все-таки любил, иначе не стал бы спасать ценой своей гибели. Бедняжка Хершель! Мы не подходили друг другу с самого первого дня, когда мой отец договорился о помолвке. Но в конечном итоге он меня спас. Когда я думаю, что через день или два его не будет на свете, у меня разрывается сердце. Однако я ничем не могу ему помочь. В действительности я даже не знаю, куда ехал тот поезд. Как только я оказалась в лесу, обратный путь был для меня закрыт».

Высокие темные деревья с толстым ветвями, переплетающимися между собой, казалось, тянулись к ней, пытаясь схватить. Их кора была похожа на лоскутное одеяло разных оттенков коричневого, но чем темней становилось в лесу, тем более черными они выглядели. Наоми хотелось заплакать. Но она знала, что это бессмысленно. Никто не придет ей на помощь. Никто не услышит ее криков. Хершель сделал для нее все, что мог. Он спас ей жизнь. Пошел на смерть ради нее. Ей хотелось сказать мужу, как она ценит этот его прощальный жест. «Если нацисты, которых подслушал Хершель, говорили правду, мне придется смириться с тем, что я никогда больше не увижу его. Мне сложно это вообразить. Он так долго был частью моей жизни! У нас трое общих детей. Да, наш брак не был спокойным. Мы изменили друг другу. Но сейчас мысли о Хершеле для меня как теплое, уютное покрывало. Они полны лучших воспоминаний. И сама мысль, что я больше никогда его не увижу, печалит меня и страшит». Ее сердце полнилось страхом за детей.

«Что с ними будет? Все, что я могу, – молить Господа, чтобы приглядел за ними, потому что я от них далеко. Я одна в этом незнакомом месте, без единой живой души. И, вероятно, умру от голода и жажды, потому что, когда у меня закончится еда, мне негде будет ее найти. Теми солдатами из моих снов были нацисты. Я говорила Хершелю про мои кошмары и про то, что это может быть предвидение, но он отказывался мне верить. Да и в любом случае это ничего бы не изменило. Что бы мы сделали? Уехали из дома, уехали из Польши из-за какого-то сна? Но с того самого момента, как нацисты отправили нас в гетто, я знала, что мне снились именно они. Я сразу узнала их флаг с черным пауком посередине. И их жестокость. О, эту ужасную, нечеловеческую жестокость! Господи Боже, помоги мне!»

Внезапно до нее донесся звук. Наоми вздрогнула и оглянулась. «Это зрение играет со мной шутки или я правда вижу силуэт человека в темноте? – Волосы у нее на затылке встали дыбом; она насторожилась, как животное, почуявшее опасность. – Кто может бродить по лесу среди ночи?»

Глава 10

Когда транспорт прибыл и пассажиров, вытолкав из вагонов, заставили построиться, Рольф подошел к Хершелю.

– С тебя должок, еврей! Я кое-кого послал в твою контору поискать кольцо. Его там нет. А теперь говори: где бриллиант?

Хершель издал смех, больше похожий на лай или рев гиены.

– Какого черта ты тут хохочешь? А ну, говори, что ты мне обещал!

– Ты, немецкий дурак! – воскликнул Хершель. – Вижу, твои слова – правда. Всех, кого сюда привезли, убьют. По крайней мере, ты был честен. – Он снова рассмеялся. – А вот я солгал. Я не скажу тебе, где бриллиант. Моя жена свободна. А я в любом случае умру.

– Так был бриллиант или нет?

– Тебе никогда не узнать. Этот вопрос будет точить тебя изнутри всю твою жалкую жизнь. Ты мерзкий нацистский ублюдок, – сказал Хершель. И опять захохотал.

Рольф схватился за винтовку и прикладом ударил Хершеля в лицо.

– Ты еще пожалеешь!

Со смехом Хершель сплюнул наземь кровь.

– И что ты мне сделаешь? Смешно! Меня все равно отправят на казнь. Чем ты мне грозишь? Я уже потерял жену и детей, а последние дни провел в этом вагоне – в грязной перевозке для скота, без пищи и воды. Люди вокруг меня умирали от жажды и болезней. Я ехал, окруженный трупами. Видел, как матери сходили с ума и пели колыбельные своим мертвым младенцам. А теперь вы убьете всех нас. Очевидно, вы собираетесь истребить всех евреев в Польше. Но я тебе вот что скажу – мне больше нечего терять. – Он снова засмеялся. – Поэтому, мой нацистский друг, объясни-ка, что еще ты мне можешь сделать?

– Могу забить до смерти. Пытать. Заставить мучиться. Причинить тебе боль – еще бо́льшую, чем ты уже пережил.

– Пожалуй, – кивнул Хершель, – но у меня для тебя сюрприз.

Нацист недоверчиво уставился на Хершеля. Как он может быть таким дерзким и бесстрашным?

– Я могу причинить тебе боль. Могу подвергнуть пыткам.

– Больше нет, – ответил Хершель, смеясь. – Видишь ли, я собираюсь рассказать тебе правду про бриллиант. Ты же хочешь узнать, верно?

– Да, хочу. Где он?

– Терпение! – сказал Хершель, наслаждаясь минутной властью. – Бриллиант и правда был. Но я его выменял на кое-что получше. Я познакомился кое с кем и заключил сделку. Прямо в этом жутком поезде. И знаешь, что я получил взамен?

Рольф был заинтригован. Это был самый странный еврей, которого он встречал в жизни. Такой дерзкий. Такой отчаянный. Ему хотелось его убить, но еще больше он хотел узнать, на что Хершель выменял бриллиант. И у кого тот теперь.

– Что ты получил и от кого?

– Ну, – снисходительно заявил Хершель, – я его обменял на эту маленькую пилюльку.

Он вытащил из кармана белую пилюлю и забросил себе в рот.

– Что? Какого черта? А где бриллиант?

– Это всего лишь пилюля. С виду она ничего не стоит. Правда же?

– Хватит, еврей! Не заговаривай мне зубы! Говори, где бриллиант! У кого он? Все, кто прибыл в этом поезде, скоро умрут. Тот, у кого ты выменял пилюлю, все равно не сохранит камня.

– Но я-то свое получу. И как ты думаешь, что это?

Рольф молча уставился на Хершеля.

Тот произнес угрожающим тоном:

– Я лишу тебя возможности мучить и пытать меня. В этой пилюле цианистый калий. Я раскушу ее и умру, прежде чем ты успеешь мне помешать.

Хершель улыбнулся и раскусил пилюлю. Все произошло мгновенно. Он почувствовал острую боль в груди, а потом его душа вылетела из тела. Ему показалось, он взмыл над деревьями и сверху увидел свой бездыханный труп. Увидел Рольфа и нацистов, стоявших над ним в изумленном неверии. Строй людей, которых привезли на транспорте. Газовые камеры, в которых казнили невиновных. Его последней мыслью было: «Я поступил правильно. Я дал Наоми шанс».

Глава 11

Всю дорогу до дома Эрнст беспокоился, что доктор Менгеле собирается уволить его и что он пригласил Шаца, чтобы тот занял его место. Эрнст и сам был бы рад уйти – если бы не Жизель. Больше всего на свете ему хотелось сделать ее счастливой. Он мечтал, что она и дальше будет уважать его и восхищаться им. Но это вряд ли сбудется, если его уволят и ему придется работать штатным врачом в какой-нибудь больнице.

Он вошел к себе в квартиру и увидел ее сидящей на диване. Она рассматривала его фотографии с родителями, которые, видимо, нашла в комоде. Волна нежности накатила на Эрнста.

– Надеюсь, ты не против, что я их смотрю, – ласково сказала Жизель. – Я раскладывала твою одежду по местам, а они оказались в ящике комода. Я подумала, ты не будешь возражать, если я погляжу снимки.

– Я не возражаю, – сказал он, подошел к ней и поцеловал в макушку. Потом присел с нею рядом. – Это мои родители.

Он указал на мужчину в белой рубашке и черных брюках и на женщину в простом светлом платье. На руках она держала младенца.

– А это я, – сказал Эрнст.

Жизель улыбнулась.

– Ты совсем не изменился, – пошутила она.

Его сердце переполняла любовь к ней.

– Ты так думаешь? – усмехнулся он.

– Да. Ты был очаровательным ребенком.

Он наклонился и поцеловал ее.

– Я сегодня говорил с доктором Менгеле.

Она отложила фотографию и уже серьезно посмотрела на него.

– И что он сказал про дом для нас?

– Я пока не спрашивал его про дом. Решил, что надо сначала вас познакомить. Когда он увидит тебя, то будет очарован, я не сомневаюсь. И мы точно получим дом.

– А что ты ему про меня рассказал?

– Я сказал, что женился, пока был в отпуске. И что ты самая добрая, ласковая, самая красивая женщина в мире. И знаешь что? Он хочет встретиться с тобой завтра вечером. Ты же не против, если мы вместе сходим выпить пива?

Жизель хихикнула.

– Да, конечно, будет замечательно. Надеюсь, я его не разочарую. Ты задал мне высокую планку.

– Просто будь собой, и он не устоит.

– Думаешь?

– Уверен. Я вот не устоял, – ответил Эрнст.

– Ты правда считаешь, он переселит нас в дом? Нам придется за него платить или его дадут от твоей работы?

– Думаю, дом нам предоставят. Многие офицеры живут в домах, которые им выделила нацистская партия, – сказал он. Правда, Эрнст умолчал, что эти дома конфискуют у еврейских семей, которых казнят ежедневно в том самом лагере, где он работает. Это была позорная часть его работы, и он надеялся, что Жизель никогда не узнает, что он делает по приказу доктора Менгеле и как помогает своему начальнику, этой отвратительной пародии на врача, проводить его эксперименты. «Если бы она знала правду о том, что творится в Аушвице, то относилась бы ко мне совсем по-другому. Мне бы и хотелось ей рассказать. Признаться, что я хочу все бросить, что ненавижу эту работу. Если бы только я был уверен, что она поддержит меня и не бросит, когда я перестану быть ассистентом Менгеле!»

– Что мне надеть на встречу с твоим начальником? – спросила Жизель, уперев руки в боки и встав перед открытым шкафом. – Я даже не знаю. Надо перебрать все мои вещи.

– Не беспокойся. У меня идея. Почему бы тебе не сходить и не купить красивое новое платье? В городе есть магазин женской одежды. Это совсем недалеко. Пару минут пешком. Я тебе скажу, куда идти.

– Но у меня нет денег, – сказала она, опустив голову в ожидании его ответа.

Он знал, что Жизель хочет услышать, и улыбнулся.

– Я дам тебе деньги. Сколько угодно. Об этом можешь не волноваться. Тебе хватит и на платье, и на туфли, и на подходящую шляпку. Как тебе такое?

– Кажется, я вышла замуж за самого щедрого, доброго и преуспевающего доктора во всем мире! – воскликнула она, обнимая его и целуя в губы. Потом опустила руку и нащупала его член. – Почему бы нам не пойти в спальню перед ужином?

Его сердце пропустило удар. Он кивнул, и она повела его за собой за руку, как ребенка.

Когда Эрнст занимался любовью с Жизелью, он забывал обо всем, включая чувство вины за свою работу, которое обычно преследовало его повсюду. Она была такая красивая, такая невероятная! До их встречи он часто думал, что вряд ли когда-нибудь женится. Эрнст сознавал свою непривлекательность для женщин. Но все-таки надеялся, что однажды встретит кого-то, кто даст ему шанс. Думал, она будет самая обычная, но рассчитывал найти девушку добрую и умную. Однако даже в самых смелых своих мечтах не представлял, что такая женщина, как Жизель, выйдет за него замуж и будет лежать обнаженной рядом с ним каждую ночь.

Когда они закончили, она прошептала ему на ухо:

– Ты голоден?

– О да.

– Пожалуйста, не сердись, но я ничего не приготовила на ужин. Надеялась, ты не станешь возражать, если мы куда-нибудь сходим поесть.

– Конечно, дорогая. Как ты пожелаешь. – Эрнст очень устал, но не хотел разочаровывать Жизель. Тем не менее он задумался: собирается ли она вообще готовить или они будут ходить по ресторанам каждый вечер, хоть он и трудится от зари до темна?

Они оделись и пошли в ближайшее заведение. Она, как всегда, выглядела потрясающе, хоть и надела самое обычное платье. Когда они вошли в зал, все мужчины повернулись в ее сторону, и сердце Эрнста раздулось от гордости.

После ужина они вернулись в квартиру. Он слишком устал, чтобы принимать душ, поэтому сразу лег и закрыл глаза. Не прошло и минуты, как Эрнст заснул.

Его разбудили вспышка молнии и мощный раскат грома, ознаменовавшие начало грозы. На улице полил дождь, колотя в окна. Гром так и грохотал. Жизель мирно спала с ним рядом. Он поглядел на нее в свете очередной молнии и сам не понял, что на него нашло – внезапно он разрыдался. Слезы текли у него по щекам и капали на подушку. Он не мог остановиться и отвернулся от Жизели, надеясь, что она не проснется и не увидит его в таком состоянии. Его плечи ходили ходуном.

Буря снаружи отражала то, что происходило у него внутри. Он застрял в порочном круге греха и чувства вины. Эрнст не был жестоким человеком, но он делал жестокие вещи. И вот теперь, плача, он молил Господа его простить, сам в глубине души считая, что не заслуживает прощения. Он проигрывал в памяти одну ночь годом ранее. Это было через несколько недель после его приезда в Аушвиц, вечером. Эрнст только что доел свой ужин и был у себя в квартире, когда ему позвонили. Доктор Менгеле требовал, чтобы он вернулся в лагерь.

– Заберете евреев-заключенных и отвезете к оврагу. Вы понимаете, о чем я?

– Да, – ответил Эрнст.

– Вас будет сопровождать охрана. Вот список номеров заключенных. Проверьте, чтобы номера у них на руках совпадали с теми, которые я вам дам. У вас есть ручка, чтобы записать?

– Да. – Эрнст схватил ручку и листок бумаги.

Менгеле продиктовал девять номеров, а потом заставил Эрнста прочитать их вслух для проверки. Эрнст подчинился.

Больше инструкций не последовало, а спросить сам он побоялся, поэтому повесил трубку. Уже стемнело, он очень устал, но пешком пошел назад в лагерь. Даже сейчас, вспоминая тот случай, он чувствовал запах смерти и разложения, распространявшийся от крематория, когда он вступил за ворота.

Он подошел к посту охраны и приказал нескольким караульным привести заключенных с номерами, которые дал ему Менгеле. Когда они построились, он велел им лезть в кузов грузовика. Один из охранников, сопровождавших его, встал там же, целясь в заключенных из винтовки. Другой сел за руль, и они поехали к оврагу. Эрнст понятия не имел, что надо будет делать по прибытии, но следовал полученному приказу. До сего дня ему становилось тошно, когда он вспоминал, как передал заключенных расстрельной команде, ожидавшей возле оврага. «Что, по-моему, они должны были с ними сделать? – спрашивал он себя. – Я правда верил, что их допросят?»

Дрожа всем телом, он припоминал, как охранники выстроили узников и начали стрелять им в спины. Те валились в овраг, словно уже не были человеческими существами, словно их жизни не имели значения. Но он понимал, что это люди, что у каждого из них есть свое прошлое, есть жизнь, которая оборвется в эту ночь. «Если бы у меня была возможность повернуть время вспять! Если бы я мог как-то помешать тому, что тогда случилось. Но, даже если бы я вернулся назад, я не смог бы изменить судьбу этих несчастных». В ночи он, беспомощный, стоял у края оврага. Было полнолуние, и в свете луны он заметил, что один из расстрелянных пошевелился. Он был еще жив. Эрнст ничего не сказал. Он знал, что, если укажет на того узника, охранник добьет его выстрелом в голову. Поэтому он молчал и глядел, как тот медленно умирает. К его горлу подкатывала тошнота. Даже сейчас от одного воспоминания Эрнста замутило.

– Можно ехать, – сказал ему один из охранников.

Эрнст кивнул. Он забрался в кузов грузовика, и водитель поехал. Эрнста высадили возле его квартиры. Но, оставшись один, Эрнст понял, что его бьет озноб. «Они зарыли того беднягу живым? Не знаю, правильно ли я поступил, что промолчал. Может, милосердней было бы все-таки сказать? Его бы застрелили… и он бы не мучился. Я и сам не знаю, как следовало поступить. И никогда не узнаю. Зато мне точно известно, что память об этом вечере будет преследовать меня до конца жизни». На следующий день, как только Эрнст явился на работу, доктор Менгеле послал за ним.

Менгеле сидел у себя за столом, поигрывая странного вида пепельницей. Эрнст присмотрелся к ней. Раньше, еще в университете, он видел кости женского таза, но никогда в виде пепельницы. Сложно было поверить, что это происходит наяву.

– Вы прошли проверку, – объявил Менгеле.

– Какую проверку? – спросил Эрнст, не сводя глаз с пепельницы.

– Я хотел убедиться, что у вас хватит духу исполнить приказ, пусть даже отвратительный. Похоже, вы справились.

– Я врач, – воскликнул Эрнст со всем возмущением, на какое был способен. – Я должен лечить, а не убивать. То, что произошло вчера вечером, было ужасно.

– Да-да, – снисходительно отозвался Менгеле. – Вы врач. Мы все врачи. Но – и это самое главное – мы ученые. И как ученым нам очень повезло. У нас есть возможность проверять наши теории здесь, в Аушвице, без всяких ограничений. Ставить эксперименты на людях. Признайте, это же настоящий дар! И преподнесла его нам нацистская партия. – Менгеле улыбнулся.

Эрнст кивнул, но изобразить улыбку не смог.

– Можно задать вам вопрос?

– Конечно. – Менгеле снова улыбнулся.

– Что это такое? – Эрнст указал на пепельницу.

– О, я не курю. Но это пепельница. Особенная. Хотите посмотреть поближе? – Менгеле протянул пепельницу Эрнсту.

– Выглядит как кости женского таза, – сказал Эрнст.

– Естественно, потому что это он и есть, – жизнерадостно подтвердил Менгеле.

Эрнст поставил пепельницу обратно на стол Менгеле. И отвел глаза. Он едва мог дышать.

– На этом все. Вы можете идти. Возвращайтесь к работе, – велел Менгеле.

Эрнст встал. Выходя из комнаты, он споткнулся о ножку стула, но сумел собраться и не упасть. Покинув приемную Менгеле, он чуть ли не бегом бросился на улицу и хватал ртом холодный воздух, пока наконец-то не задышал нормально.

После того вечера Менгеле сделал Эрнста своим вторым хирургом. Он должен был ассистировать Менгеле на его членовредительских операциях. Так начался постоянный кошмар Эрнста. «Я должен был сразу же уйти, – думал он. – Но я так боялся разрушить свою карьеру, свое будущее, так хотел получать те деньги и блага, что сулила работа с Менгеле… И мои надежды оправдались – достаточно посмотреть на меня сейчас. Я женат на женщине мечты. У меня есть автомобиль. Я накопил кучу денег, еды у меня сколько угодно, но я до сих пор живу в том кошмаре».

Глава 12

Погруженный в раздумья, Отто Шац вошел в квартиру, куда его поселили. Он размышлял об Эрнсте Нейдере. Пока тот не вернулся в Аушвиц, доктор Менгеле успел рассказать Отто о нем. Он сказал, что Нейдер – блестящий специалист, но ему не хватает храбрости, уверенности и внутренней силы. И потому, сказал Менгеле, он не уважает Нейдера.

– Мне нужен человек, который не побоится исполнить то, что я ему скажу. Нужен ассистент, который не будет ставить под сомнение мои распоряжения.

– Я – этот человек, – заверил Отто Менгеле. И Менгеле нанял его. Уже будучи принят, Отто понял, что работа нелегкая. Менгеле был требователен. И очень жесток к заключенным. Отто было плевать на евреев или уродов и на близнецов тоже. Но клятва, которую он давал на медицинском факультете, все-таки беспокоила его. Не навреди. Эти слова, произнесенные голосом его профессора, отдавались в ушах Отто. Но он знал, что для того, чтобы добиться успеха в нацистской партии, должен будет нарушить клятву.

Отто сказали, что СС требуется подробный медицинский отчет по каждому пациенту Менгеле и по их состоянию. В этом заключалась его главная задача. Менгеле ясно дал понять: очень важно убедиться, что близнецы – действительно близнецы.

– Каждую пару следует проверить максимально тщательно, – предупредил он Отто. – Эти евреи – мастера манипуляций и обмана. Однажды я узнал, что двое братьев, которых поместили к близнецам, на самом деле и не близнецы вовсе. Они были членами одной семьи с семью детьми. Я заподозрил, что они лгут. Поэтому дал одному из младших конфету, и он выложил мне правду. Братья не были близнецами. Хоть они и походили друг на друга, между ними был год разницы. Я отправил в газовую камеру всех семерых. А потом вывесил их трупы на всеобщее обозрение, чтобы заключенные увидели их, когда будут стоять на перекличке. В назидание. В конце концов, не можем же мы допустить, чтобы евреи думали, будто могут нас обмануть, не правда ли? – сказал Менгеле.

– Нет, мы должны крепко держать их в узде, – подтвердил Отто.

– Вот именно. Поэтому грязные еврейские детишки поплатились за свою ложь. Вы согласны? – спросил Менгеле Отто.

– Само собой, – кивнул он.

– Хорошо. Я рад, что вы согласны. Поэтому, чтобы доказать мне, что вы и правда такой способный, как утверждаете, я хочу, чтобы вы пошли в палату с близнецами и взяли оттуда девочек, у которых я на прошлой неделе пробовал изменить цвет глаз с карих на голубые. После уколов началось воспаление, и они ослепли. Обе. Так что выведите их в поле и застрелите. А когда закончите, возвращайтесь в мой кабинет. Идите.

Отто кивнул.

– Слушаюсь, доктор, – сказал он, хотя и задрожал всем телом. До этого дня Отто никого не убивал. Сама мысль о том, чтобы застрелить двух слепых детей, внушала ему отвращение. Но, чтобы не показаться слабаком, как Нейдер, он исполнил приказ. Он вернулся в кабинет Менгеле сломленным, но Менгеле поджидал его с бокалом виски.

– Хорошая работа, – похвалил его доктор. – Я послал пару охранников за вами проследить, и вы отлично справились.

Шац кивнул.

Менгеле похлопал его по спине.

– Трудно только в первый раз. Вы быстро привыкнете. И будете наслаждаться властью, которая вам дана, – забрать жизнь или сохранить ее. Вот увидите.

Отто кивнул.

«Что ж, я справлюсь с этой работой. Хотя понадобится время, чтобы привыкнуть».

Сидя за ужином, Отто вспоминал тот день и думал об Эрнсте. Отто понимал его. И жалел. Эрнст был чересчур сострадательным, чтобы добиться высокого положения в нацистской партии. Ему это никогда не удастся. Отто знал, что думает Эрнст, потому что когда-то, когда только поступил на медицинский факультет, тоже мечтал спасти мир. Он хотел быть как боги – исцелять больных и наслаждаться всеобщим восхищением. Тем не менее он быстро понял, что так не добьется успеха в нацистской партии. В отличие от соперника, Эрнста Нейдера, у Отто Шаца была безжалостная сторона. Он был похож на хамелеона, и, если использование медицинской степени для проведения жестоких экспериментов по приказу Менгеле являлось способом осуществить его мечту о высоком положении, он был согласен.

Глава 13

Лес полнился тенями и странными звуками. Все чувства Наоми обострились до предела. Она жалела, что не может видеть в темноте. Ее глаза стремительно бегали; она не была уверена, что действительно видела человека. Был ли кто-то там, в лесу, или просто промелькнула случайная тень? Она дрожала, как от озноба. Кто, кроме другого беглеца, мог бродить по лесу среди ночи? И если он ее найдет, что с ней будет?

«Скорее всего, мне просто привиделось», – попыталась она себя успокоить.

Зубы у Наоми стучали. От лесной сырости одежда стала мокрой. «Мне никогда не выбраться из этого леса живой». Она понятия не имела, в какую сторону двигаться и где искать укрытия. Да и есть ли это укрытие здесь вообще. Но если кто-то действительно бродит в лесу, лучше убраться подальше. Наоми двинулась вперед, но споткнулась о толстый корень и упала, оцарапав колено. Ногу пронзила боль, и она снова заплакала. Легче всего было бы просто лечь на землю и замерзнуть до смерти. Но тут она подумала о жертве, которую Хершель принес, чтобы она осталась в живых, и решила, что ради него должна постараться выжить. А для этого, напомнила себе Наоми, надо идти, хотя она и не знает, зачем и куда. Кое-как она поднялась на колени, уцепилась за ветку дерева, подтянулась и встала на ноги. Потом медленно и еще более осторожно снова пошла вперед.

Сложно было сказать, насколько она продвинулась или сколько времени прошло, когда деревья вдруг расступились и она оказалась на небольшой поляне. Она вся окоченела от холода. Наоми выгнула спину, потом выпрямилась и, потянувшись, зевнула. У нее мутилось в голове, перед глазами все плыло, но она постаралась оглядеться и понять, что ее окружает.

Поморгав и покрутив головой, она поняла, что стоит перед покосившейся оградой. Ограда была старая и ржавая. Вдалеке виднелся фермерский дом с амбаром. Ферма выглядела заброшенной. «Как же холодно. А в лесу дикие звери и странные тени. Я не могу спать под открытым небом. Но я ужасно устала. Может, удастся поспать в амбаре? Похоже, там никого нет».

Замка на воротах не было. Ржавая створка со скрипом приоткрылась, и Наоми проскользнула внутрь.

Когда-то это был хороший дом. Большой и просторный. «Раньше здесь жили люди. Знать бы, что с ними случилось», – подумала она, входя в пустой амбар. Он был большой и, похоже, когда-то отлично содержался. Наоми увидела внутри стойла для лошадей – их было шесть. С потолка свешивалась паутина, она же оплетала углы пустых стойл. Наоми показалось, что внутри до сих пор ощущается запах конского навоза. «По крайней мере, здесь тепло. И я боюсь заходить в дом. Вдруг я ошибаюсь и кто-нибудь до сих пор там живет? Нельзя испытывать удачу, – подумала Наоми. – Но я и не могу оставаться на улице в такой холод. Я замерзну насмерть. Потом мне очень страшно в темноте бродить по лесу. Я переночую здесь, в амбаре, и уйду, как только встанет солнце. Тогда, если в доме кто-то живет, я скроюсь до того, как меня заметят».

Прижав к груди мешочек с едой, который перед уходом дал ей немец, Наоми прилегла на груду соломы и попыталась заснуть. Сначала она тревожно ловила каждый звук, доносившийся из леса. В амбаре было теплей, чем на улице, но все равно очень холодно. «Я бы все отдала за одеяло или за пальто потеплее». Дрожа, она повернулась на бок и посмотрела в окно в одном из стойл. Полная луна, словно гигантская серебряная монета, висела в небе, заливая светом верхушки деревьев.

Солома стала мягкой от осенних дождей и снега, попадавших в амбар сквозь незастекленные окна. С тех пор солома просохла и сейчас казалась мягкой, как пух, у нее под головой. Утомление взяло верх, и, сомкнув отяжелевшие веки, Наоми заснула. Ей снились дочери. Все три снова были вместе. Во сне она изо всех сил обнимала их. Чувствовала волосы Перл под своей рукой, и вдруг что-то ее разбудило. Она распахнула глаза. В темноте она увидела тень. Это был мужчина. «Я что, сплю? Или это на самом деле? Господи Боже, помоги мне. Прошу!» Тень возвышалась над ней. Ее сердце заколотилось, глаза не могли оторваться от темного силуэта. Наоми охнула, когда мужчина протянул к ней руку. Она боялась, что он попытается дотронуться до нее. «Кричать нельзя, – думала она. – Потому что если в доме кто-то есть, а я закричу, то они придут. Но, если это на самом деле и мужчина попытается меня изнасиловать, я просто умру. Я не могу позволить ему сделать это со мной. Просто не могу, но я не такая сильная, чтобы его остановить. Тем не менее придется попытаться». Она перевернулась на спину и лягнула его ногой. Мужчина тихонько вскрикнул.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

– Не трогай меня, или я тебя убью, – прорычала Наоми.

Он засмеялся.

– Чем? Голыми руками?

– Не вздумай прикоснуться ко мне. Я вооружена. У меня пистолет.

– Конечно, тут темно, и я ничего не вижу, но могу поспорить, что ты не вооружена, а если и была бы, не сумела бы воспользоваться своим оружием. – Он присел на корточки и добавил: – Я не хотел показаться грубым. Прости. Просто я изголодался и увидел, что у тебя при себе мешок. Подумал, там должна быть еда. И понадеялся, что ты не откажешься поделиться со мной.

– Там не еда, – солгала она.

– О, а что же тогда? – спросил он саркастически. – Полевые цветочки? Все, кто прячется в лесу по ночам, носят с собой в мешках полевые цветы, правда же?

Услышав о полевых цветах, Наоми сразу же вспомнила Эли. Она дрожала от холода и страха.

– Оставьте меня в покое. Пожалуйста, уходите. Я вас умоляю.

– Я бы с удовольствием. Честное слово, я бы ушел, будь у меня такая возможность. Но мне никак нельзя. Зато, если сейчас поделитесь со мной едой, завтра я схожу и наловлю нам рыбы. Я хороший рыбак и охотник тоже неплохой. Отец меня научил, еще в детстве. Принесу еды на нас обоих.

Выбора у нее не было. Если она не согласится поделиться едой, он может забрать себе все. Наоми сказала:

– Хорошо. Но можно задать вам вопрос?

– Конечно. Почему же нет?

– Кто вы такой? Вы говорите на немецком, не на польском. Вы нацист?

– Вы правы. Я говорю на немецком. А вы на идише, не так ли?

– Да, – ответила она.

– Языки так похожи, что мы понимаем друг друга. Удачное совпадение, не правда ли?

– Да, – сказала Наоми. – Но, пожалуйста, скажите, кто вы такой?

Он печально вздохнул.

– Ну, можете считать меня дезертиром. Предателем фатерлянда. Но я не Германию хочу уничтожить. Я люблю мою страну. Я хочу избавить мир от этого ублюдка Гитлера и его приспешников. Он ведет нашу страну и народ к краху. Так что, как вы уже поняли, я немец, но совершенно точно не нацист.

– И как вы собираетесь избавить мир от Гитлера? Вы же совсем один!

– Нет, я вовсе не один. По крайней мере, сейчас. Сейчас я здесь с вами, – сказал он, и по его тону было ясно, что он улыбается.

– Я хотела сказать, вы один в своем крестовом походе против Гитлера.

– В этом вы тоже ошибаетесь. Вы удивитесь, сколько людей ненавидят его, просто боятся вслух сказать, что думают на самом деле.

Наоми села. Вытряхнула соломинки из волос. «Как он может говорить так легкомысленно, когда он бросил свою часть и прячется в лесу с еврейкой? До чего странный человек!» – подумала она.

– Кстати, а как ваше имя? Или, если не хотите говорить настоящее, как мне вас называть? – спросил он, принимая из ее рук мешочек с едой и заглядывая внутрь.

– Я Наоми.

– Приятно познакомиться. А я Фридрих.

– Значит, вы когда-то были нацистом, прежде чем дезертировали? Конечно, здесь темно, но на вас, похоже, немецкая форма, – заметила она.

– Да, думаю, можно и так сказать. Технически я был нацистом. Но, если выражаться более точно, я был немецким солдатом, как мой отец и мой дед. Я готов был отдать жизнь за отечество. Но когда я узнал правду о Гитлере, то не смог оставаться с ним и его партией.

– И что же вы узнали?

– Много чего, – ответил он. – Очень много.

Больше вопросов она задавать не стала. В темноте Наоми увидела, как он достал из мешка краюху хлеба, разломил пополам и протянул половину ей.

– Когда вы ели в последний раз? – спросил он.

– Пару дней назад. Я была в транспорте. Думаю, вы уже поняли, что я еврейка.

– Ну конечно. Вы же говорите на идише.

– А вы не ненавидите евреев? – Удивленная, она уставилась на него. – Я думала, вы все ненавидите нас.

– Подобные заявления ставят барьеры между народами. Что было бы, не существуй вас и нас?

– Не понимаю, о чем вы.

– Не понимаете? Вы евреи, хотя для меня это и не имеет значения. Я – христианин. Это делает нас разными? Или нет?

– Все равно не понимаю.

– Я пытаюсь сказать, что, по сути, все мы одинаковые. Просто люди.

– Значит, вы не испытываете ненависти к евреям?

– С какой стати? Ненавидеть человека можно только за его поступки. А не из-за расы или религии, – ответил Фридрих. – Ешьте свой хлеб. Обещаю, завтра я раздобуду нам еще еды.

Она кивнула.

– Мне немного страшно его есть. Потому что, когда он кончится, больше ничего не останется.

– Понимаю, но утром я пойду и принесу чего-нибудь еще. И потом, рано или поздно его все равно придется съесть. Так почему не сейчас?

– Наверное, вы правы, – сказала она и откусила от краюхи. Хлеб был черствый и отдавал плесенью, но это была пища. А она ничего не ела с тех пор, как уехала из гетто.

– Расскажите мне немного о себе. Вы сказали, что ехали в транспорте?

– Да, – ответила она. – Я объясню. Когда Гитлер захватил Польшу, всех евреев из маленькой деревни, где я жила, согнали в Варшавское гетто. Там нас поселили в крошечной квартирке с еще одной семьей. В гетто было очень грязно из-за перенаселенности, и нацисты выдавали нам ужасно скудный паек. Мы голодали. Потом однажды охранники нам пообещали, что, если мы сядем в поезд, нас отвезут туда, где есть для нас работа. А раз мы будем работать на благо нацистской партии, то станем получать больше еды. И мы решили ехать.

– Куда вас повезли?

– Я точно не знаю. Но могу сказать, что в транспорте было ужасно. Нас набили в вагоны так плотно, что нельзя было присесть. Не давали ни пищи, ни воды. Вонь стояла просто неописуемая. Люди рядом умирали. Потом поезд остановился. Я не знаю почему. Видите ли, я спала. Но мой муж подслушал разговор охранников и узнал, что нас везут куда-то, чтобы убить. Я не могла поверить, что нацисты собираются уничтожить столько людей. Но мой муж говорил, что это правда, что мы в опасности и что он подкупил одного охранника, чтобы тот меня отпустил. Вот как я оказалась в лесу. А он все еще в том поезде.

– Хм… – пробормотал Фридрих. – Да, это похоже на нацистов. И это одна из причин, по которым я не хочу сражаться на стороне Германии.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Ну… – Он вздохнул. – Это правда. Нацисты – машины для убийства. Они больше не солдаты, сражающиеся на войне. А безумцы, убивающие беззащитных женщин и детей. Ваш муж был прав, ссадив вас с транспорта. Наверное, он очень вас любит.

– Да, наверное. Но… – Она запнулась и прочистила горло. – Они правда убивают людей? И детей тоже?

– Боюсь, что так.

Наоми застонала, как раненое животное.

– Перед тем как мы сели в поезд, меня разлучили с моими дочерьми. Я не знаю, где они. Не знаю, как их отыскать! – воскликнула она надтреснутым от отчаяния голосом.

– Сегодня мы все равно ничего не сможем сделать. Я бы с удовольствием помог вам искать их, – ответил Фридрих. Потом он добавил: – А вы не знаете, куда могли увезти вашего мужа?

– Точно не знаю. Просто, по его словам, охранники говорили, что всех евреев с этого поезда убьют.

– Значит, в лагерь смерти.

Наоми вздрогнула.

– Лагерь смерти? Такие существуют?

– Да, боюсь, что существуют. Мне очень стыдно за мою страну. Они творят кошмарные вещи.

– Думаете, мой муж мертв?

– Мне очень жаль вам это говорить, но, скорее всего, да. Его либо уже убили, либо вот-вот убьют.

Она охнула:

– Хашем, как ты допускаешь такое?

– Простите? Я не понял. Что вы сейчас сказали? – переспросил Фридрих.

– Неважно, – ответила Наоми, боясь еще о чем-нибудь его спросить, особенно о своих детях.

– Слушайте, мы с вами оба пережили потерю. За себя могу сказать точно. Но вы сильней, чем вы думаете. Честное слово, – уверил ее Фридрих, громко пережевывая свой хлеб.

Хоть Наоми и изголодалась, есть ей было трудно. Хлеб застревал в горле. Она отложила остатки краюхи на землю. «Я не хочу больше жить. Пусть я умру, если моих девочек больше нет на свете».

Словно прочитав ее мысли. Фридрих сказал:

– Вполне вероятно, что ваши дочери живы, если они не сели в этот поезд. Это лучшее, что могло с ними произойти. Они могут быть где угодно, так что не теряйте надежду. С ними все может быть хорошо.

– А вы помогли бы мне их искать? – тоненьким голоском спросила Наоми.

– Помог бы. Наверное. Не знаю. Это рискованно. Но сейчас все рискованно, любой шаг. Нацисты охотятся за мной, потому что я предатель. Русские считают меня врагом. Видите, как мало у меня шансов? – Он горько усмехнулся. – Но, возможно, я вам помогу. В каком-то смысле мы оба приговорены. Может, вдвоем у нас что-нибудь и получится.

– Но откуда же нам начать?

– С того места, где вы расстались, конечно же.

– С Варшавского гетто?

– Думаю, да. А вы?

– Пожалуй, я тоже так думаю, – сказала Наоми, и в ней внезапно вспыхнула искорка надежды. – И как мы туда доберемся?

– На лимузине, конечно же, миледи! – Фридрих рассмеялся.

Она тоже засмеялась.

– Похоже, это был глупый вопрос.

– Ничего. Я понимаю. Нам придется проделать этот путь пешком. Но, думаю, лучше будет подождать, пока станет теплее. Сейчас слишком холодно для такой дороги. Думаю, нам следует на время укрыться здесь, в амбаре.

– Как надолго, вы думаете?

– Пока не знаю. Как только потеплеет, мы попробуем дойти до Варшавы.

– А это далеко отсюда?

– Неблизко.

Глава 14

Жизель выглядела ослепительно в своем травянисто-зеленом платье. Оно идеально облегало ее фигуру, подчеркивая все достоинства. Она вгляделась в свое отражение в зеркале. В местной парикмахерской ей подстригли и завили волосы, на ногах у нее красовались шелковые чулки, которые подарил Эрнст. Она обожала эти чулки, потому что раздобыть их было практически невозможно, и они делали ее длинные стройные ноги еще более соблазнительными. «Он хороший муж. Жаль только, что такой некрасивый. С ним неприятно заниматься любовью, особенно с включенным светом. Он такой толстый, с такой бледной кожей… Но, с другой стороны, он добр ко мне. И… сегодня особенный вечер. Сегодня я впервые увижусь с отцом. Не знаю, стоит ли сразу сказать доктору Менгеле, что я его дочь. Думаю, лучше сначала узнать его поближе».

Эрнст вошел в спальню и с восхищением посмотрел на Жизель.

– Ты великолепно выглядишь, – сказал он с улыбкой.

– Спасибо. И мне очень нравятся чулки. – Она тоже улыбнулась.

Однако внутри у Эрнста все бунтовало. Он украл чулки из «Канады» – места, куда сносили имущество евреев, прибывавших на транспорте. Все ценное переправлялось в Германию. Он слышал про «Канаду» раньше, но никогда туда не заходил. Сама мысль о том, чтобы рыться в вещах людей, убитых в газовых камерах, вызывала у него тошноту. Но он нигде не смог купить шелковые чулки и потому решил, собравшись с духом, поискать в «Канаде». И, конечно же, нашел – целых две пары. Он забрал их. Но когда Эрнст выходил, то увидел Отто Шаца, стоявшего снаружи и наблюдавшего за ним. Доктор Шац улыбнулся ему и подмигнул. Улыбка была хищной и таила угрозу.

Эрнста пробил озноб. Плохо, что Шац узнал про чулки. «С этого момента надо следить за каждым своим шагом. Он наблюдает за мной, это очевидно. Знаю, он хочет избавиться от меня. Так он заполучит мою работу и станет правой рукой Менгеле. По крайней мере, сейчас Шац так думает. Я в этом уверен. Я знаю, что он стремится занять высокое положение в партии. Я видел таких людей раньше. Наверняка Менгеле дал ему понять, что я ему не нравлюсь. Но из-за моей жены я не могу потерять эту работу».

Отто ничего не сказал. Он только улыбнулся, поняв, что Эрнст сделал. И проводил его взглядом, пока Эрнст удалялся, спрятав шелковые чулки себе под китель.

– Я помню, ты говорил, что мы встречаемся, чтобы выпить пива. Как думаешь, мы заодно поужинаем или мне поесть чего-нибудь сейчас? – спросила Жизель Эрнста.

– Я не знаю. Никто не может знать, что думает доктор Менгеле. – «Вот уж и правда», – подумал он. – Если ты голодна, перекуси чем-нибудь перед выходом.

– А ты будешь?

– Конечно, – ответил он.

Бесплатный фрагмент закончился.