Читать книгу: «Крылатый пленник»

© Издательство «РуДа», 2020

© Р. А. Штильмарк, наследники, текст, 2020

© А. Н. Красильников, предисловие, комментарии, 2020

© Н. В. Мельгунова, иллюстрации, 2020

© Н. В. Мельгунова, художественное оформление, макет, 2020

Дорога в шесть десятилетий¹

Эта книга шла к читателю долгих шестьдесят лет.

После блистательного романа «Наследник из Калькутты», восторженно принятого читательской аудиторией от мала до велика, его автор Роберт Штильмарк решил не изменять своему излюбленному жанру и создал в нём ещё два произведения, на сей раз на документальном материале. Но если первое – «Повесть о страннике российском» – обильно сдобрил вымышленными сюжетными линиями и эпизодами, то второе – «Крылатый пленник» – выдержал в строго заданных рамках, обозначенных в подзаголовке: быль о приключениях советского лётчика. «В повести нашей нет ни выдуманных героев, ни выдуманных сцен, ни выдуманных переживаний», – напоминает он читателю в кульминационный момент своего повествования.

В дневнике писателя за 1960 год сохранилась лаконичная запись: «Сдал 202 стр. в „Смену“ в 17 часов 26 мая, как обещал. Хвост с 203 по 214 доставил 30 мая». А буквально через неделю ещё одна: «Странно, что всё это не выдумка, как „Наследник“».

И действительно, абсолютно документальная, скрупулёзно записанная со слов самого героя повесть, которую её создатель образно охарактеризовал так: «Наши строки – кинообъектив и магнитофон, способные фиксировать прошлое», – воспринимается как искусное беллетристическое творение признанного мастера сюжетосложения, истинного сочинителя в самом высоком смысле этого слова. Скажем больше: «Крылатый пленник» завершает своеобразный триптих, демонстрируя способность автора виртуозно выстраивать интригу даже на материале, не допускающем никакой фантазии. Впрочем, у настоящего художника она проявляется порой самым неожиданным образом. Прочтите внимательно эпизод, описывающий последние сутки гитлеровского режима. Вечером 30 апреля возвращается вроде бы уже исчезнувший окончательно лагерный конвой. Потом через город идут разрозненные группы немецких солдат. Жизнь продолжает висеть на волоске, хотя конец многолетнего кошмара неотвратим. Главному герою приходится быть начеку и провести всю ночь на наблюдательном пункте с пистолетом в руке. Казалось бы, простое, почти документальное описание действительности. Но автор, блестяще знавший традиции европейской культуры, тонкими аллегорическими штрихами рисует современную, реалистическую картину Вальпургиевой ночи, когда нечистая сила с сумерками собирается воедино, обретает временную силу, а затем бесславно растворяется с первомайским рассветом. Так и здесь: уже утром освободительные войска вступают в город, неся людям мир и покой.

Увы, с приключенческими произведениями иногда судьба играет злые шутки: они сами становятся субъектами приключений. Роберту Штильмарку уже довелось убедиться в этом на примере «Наследника из Калькутты». Но там его ждал вполне счастливый конец, а «Крылатого пленника» постигла совсем другая участь.

Журнал «Смена», заказавший повесть, печатать её отказался. Тогда писатель обратился в издательство «Молодая гвардия», где к сюжету вроде бы проявили интерес и даже предложили его расширить. Это видно из дневниковой записи от 19 января 1961 года: «Нынче вновь приступаю к „Крылатому пленнику“… надо дать в „Молодую гвардию“ 1-го мая. В их напечатанном издательском плане вещь поставлена на 61-й год». Но буквально через четыре дня горькое добавление: «Позвонил С. Г. Жемайтису в „Молодую гвардию“. Говорит, что план им урезали, заключать договора на несданную работу не могут. Стоит ли и приниматься?»

И рукопись в первоначальном объёме в 214 машинописных страниц отправилась в архив писателя, где пролежала все эти годы. Впрочем, попытки обнародовать её автор предпринимал. В письме своему лагерному другу Виктору Мироновичу Довбне в июле 1964 года он сетует: «Отнёс „Крылатого пленника“ в „Юность“. Крутят носами».

Здесь следует сделать небольшое пояснение. Журнал «Юность» в то время возглавлял Борис Полевой, по-настоящему прославившийся «Повестью о настоящем человеке», где воспел подвиг советского лётчика Алексея Маресьева. Того самого Маресьева, который в реальной жизни заменил в боевом строю выбывшего из него 8 июня 1943 года главного героя «Крылатого пленника». Снова обратимся к дневнику Роберта Штильмарка: «…сверяю „Повесть о настоящем человеке“ Полевого со Славкиным рассказом. „Повесть“ фактически неточна, оказывается, но очень хорошо написана и se non è vero, è ben trovato (если это не правда, то хорошо придумано)» (8 апреля 1960 года).

Казалось бы, главный редактор «Юности» должен был порадоваться подобному, выражаясь словами Пушкина, «странному сближению» и ухватиться за принесённую рукопись, но, «покрутив носом», он её отклонил.

Трудно сегодня объяснить причину такого неприятия увлекательной были о приключениях советского лётчика литературным истеблишментом, однако любому, жившему в то время, не могут не прийти в голову достаточно простые мысли.

Великая Отечественная война породила собственную мифологию задолго до своего завершения. В соответствии с ней каждый военнопленный считался предателем, поскольку советский человек, тем более офицер и коммунист, не должен живым попадать во вражеские руки: если перед угрозой пленения ты не сумел себя уничтожить, значит, у тебя есть какая-то задняя мысль. Лет двадцать ушло на то, чтобы признать героями таких бесспорных патриотов, как разведчик Рихард Зорге или участники движения Сопротивления во Франции и Италии Василий Порик и Фёдор Полетаев. На рубеже 50–60-х годов, когда создавался «Крылатый пленник», даже они продолжали считаться изменниками. Лишь в 1957 году обрели Золотые Звёзды упомянутые в повести Герои Советского Союза Михаил Девятаев и Гавриил Лепёхин. Первому за дерзкий побег на угнанном самолёте звание присвоили впервые, второму после отбытия десяти лет в исправительно-трудовых лагерях «за пребывание в плену» вернули отнятую в 1946 году награду. А вот побывавшие в неволе генералы Григорий Тхор и Михаил Лукин (также узник Мосбурга) удостоились высшего отличия уже посмертно, в девяностые годы.

Вторая причина – идеологическая установка отображать события прошедшей войны исключительно в двух цветах. Не только кинофильмы, но и произведения других видов искусства, образно говоря, должны были выглядеть чёрно-белыми: враг, разумеется, рисовался непременно в самых тёмных тонах. Это относилось и к офицерам, и к простым солдатам, и к любому гражданину Третьего рейха.

В повести Штильмарка палитра намного богаче. То мелькнёт чернявенький охранник, потихоньку от начальственных глаз бросающий узникам курево, то появятся селяне, открыто приносящие еду советским пленным, то возникает группа женщин, кидающих в окна вагонов с заключёнными свежие фрукты, то некая почтенная дама публично стыдит эсэсовца за издевательство над беззащитным арестантом, то джентльмен во фраке приподнимет свой цилиндр, приветствуя лагерников. Апофеозом – поступок баварской крестьянки Марты, фактически нарушающей заповедь «не лжесвидетельствуй» и тем самым спасающей жизнь главного героя. Не забывайте: всё это запечатлели «кинообъектив и магнитофон».

И уж совсем непривычно выглядит нацистская пенитенциарная система, памятуя о том, какой её у нас представляли. Крылатый пленник с самого начала пребывания в неволе готовится к смерти и уверен, что будет расстрелян. Однако на первом же допросе ему объясняют: «Немецкое военное командование щадит военнопленных». В дальнейшем выясняется, что смерть ждёт лишь того, кто нарушает законы рейха, будь то чужой или даже свой: собственных солдат тоже ставят к стенке за воровство. Даже после второго побега Вячеслава и его товарищей не казнят сразу после поимки, а отправляют в благоустроенную тюрьму, судят и приговаривают к пожизненному заключению, хоть и в нечеловеческих условиях, но сохраняющих шансы на жизнь. Столь подробного описания различных видов неволи в Третьем рейхе в отечественной литературе прежде не наблюдалось. Но неизбежное использование широкой цветовой гаммы для показа всех её нюансов при категорическом требовании блюстителей коммунистической идеологии мазать всё одной краской делало повесть абсолютно непроходной через рогатки советской цензуры. Осознав эту горькую истину, автор в дальнейшем и не пытался искушать судьбу.

А она оказалась до обидного несправедливой к писателю. Он ушёл из жизни как раз в канун тех перемен, которые ждал, в которые верил и которые, сам того, возможно, не ведая, готовил всем своим творчеством. Роберт Штильмарк скончался осенью 1985 года, успев порадоваться новым общественным веяниям (пишущий эти строки своими ушами слышал от него оптимистические прогнозы на ближайшее будущее за три месяца до смерти), но не успев пожать их плодов. Поживи он ещё года два, «Крылатый пленник» оказался бы в одном ряду с опальными произведениями, заполонившими страницы толстых литературных журналов и вместе с ними разошедшимися миллионными тиражами по всей ещё большой стране. И, может быть, тогда по-иному была бы написана последняя глава: ведь неспроста автор на первой её странице оставил запись: «Это всё до конца подлежит полной переделке». Однако выполнить данное самому себе задание не успел.

Если документальность первых шести глав удивляла даже самого их создателя («Странно, что всё это не выдумка»), то в седьмой его талант сочинителя проявился в полной мере. И это относится не только к вставной новелле об орлёнке, своеобразном камертоне всей повести. История встречи писателя с прототипом своего героя имеет совсем другую подоплёку.

В самом начале главы автор называет себя топографом с большого заполярного строительства. Против истины он не грешит, но главное не договаривает: стройка велась силами заключённых, каковым сам он тогда и был. И знакомство его с Вячеславом Валентеем состоялось при иных обстоятельствах, поскольку тот тоже отбывал десятилетний срок в одном с ним лагере. Осудили его по самой популярной в то время статье 58–10, означавшей ведение антисоветской агитации. В чём она заключалась? Например, в сравнении мозга Ленина с мозгом собаки. Донёс участник товарищеской беседы. Обвиняемый неосторожно поведал своим подчинённым (а служил он командиром авиаэскадрильи «Енисейстроя») утверждение одного учёного, будто бы обилие извилин не единственный показатель высокого интеллекта: оно наблюдается как у гениев типа Ленина, так и у простых людей, а иногда и у высокоразвитых животных. Дело, мол, тут не в количестве, а в качестве. В обвинительном заключении говорилось также о восхвалении подсудимым… шляп американских безработных. Суд счёл преступным и это «деяние».

Конечно, не могло быть и речи о включений в повесть подобных подробностей. И дело не только в абсурдности доказательств мнимой вины абсолютно безгрешного человека. Вся история, будь она воссоздана с такой же документальной скрупулёзностью, что и основной сюжет, невольно наводила бы смышлёного читателя на сравнение советского и нацистского режимов. Вот как изложил историю своего ареста сам Валентей в заявлении генеральному прокурору СССР от 2 августа 1961 года: «…я совершил один необдуманный поступок: когда в штаб эскадрильи явились следственные работники арестовывать меня, то я закрыл их в штабе, а сам направился к начальнику „Енисейстроя“ генералу Панюкову, надеясь на его вмешательство. Панюкова я не застал и пошёл домой, чтобы попрощаться с женой и идти в тюрьму. Дома уже ждали, арестовали и, ко всему, обвинили… в побеге. 21 июля 1950 года спецлагсуд „Енисейстроя“ приговорил меня к 10 годам за антисоветскую агитацию… и за побег, которого я не совершал».

<…> Вот почему повесть завершается диалогом с эмигрантом Морозовым, якобы внуком известной исторической персоны, а высказанное им пророчество относительно судьбы, ждущей возвращенца из плена на родине, в реальной жизни частично сбывается.

Реабилитировали Вячеслава Валентея лишь в предпоследний рабочий день 1961 года. Возможно, причиной отказа в публикации стало как раз отсутствие формальной реабилитации к моменту включения повести в издательские планы. Ведь именно из-за этого нельзя у нас было до горбачёвской перестройки издавать книги о «врагах народа» Бухарине, Рыкове и им подобным.

Но вернёмся к заключительной главе. Как же объясняет автор поворот судьбы своего героя, заставивший сменить любимую профессию: «Летал до 1950 года, потом зрение, правый глаз, ослабло. Перешёл на строительство, теперь вот – инженер», – рассказывает он сам приехавшему в гости московскому писателю (к слову, приезд автора к своему герою весной 1960 года – единственный подлинный эпизод в седьмой главе).

В действительности дело обстояло так: «Я не упал духом, начал работать и учиться заочно в институте… даже в заключении приобрёл специальность, стал инженером и был приглашён начальником строительства п/я 121 (там же, где я отбывал наказание) на должность прораба технологического монтажа завода № 169. За период своей работы имею несколько благодарностей, получил в новом доме квартиру и всей своей сознательной жизнью стараюсь быть полезным своей любимой Родине» (из жалобы в Главную военную прокуратуру СССР).

Остаётся добавить, что после реабилитации Вячеслав Валентей вернулся в авиацию. Переехал в Москву, где они с Робертом Штильмарком продолжили дружбу уже семьями. Вот какими воспоминаниями поделился младший сын писателя Дмитрий:

«Отец называл его Славкой. И в этом не было ни намёка на фамильярность. Так называют друга. Самого близкого, самого доверенного, лучшего.

Улыбчивый и обаятельный дядя Слава не производил впечатления человека героического. Ни огромного роста, ни горы натренированных мышц, ни горящих патетическим светом стальных глаз у него не было. Просто жизнь часто ставила его в ситуации, требующие подвига. Не только на войне, но и в мирное время. А характер заставлял брать ответственность на себя и принимать единственно верное, хотя порой сложное и опасное для него решение. Благодаря отваге, таланту и опыту побеждал. Относился, правда, к любым непредвиденным и тяжёлым ситуациям, как к работе и делам обыденным.

Однажды, работая в Подмосковье, получил задание обработать колхозные поля раствором молибдена. Пока его Ан-2 с полными цистернами грузно взбирался в поднебесье, увидел вдалеке клубы дыма. День был ветреный, погода уже много дней была очень сухой. Решил посмотреть, что случилось, направил машину туда.

В деревне пылал жилой дом. Ветер раздувал огонь, пламя могло перекинуться на соседние строения и спалить всё селение. Пожарных вокруг не было.

„Нужно вылить содержимое цистерн на пожар. Но, если лететь горизонтально, большая часть воды пролетит мимо, а на огонь попадёт её мизерное количество. Вертикальный подъём на Ан-2, с полными цистернами, невозможен: мотор не вытянет. Но самолёт надёжный, крепкий. Если подняться повыше, спикировать на горящий дом, тем самым для разгона прибавить силу притяжения к силе мотора, можно попробовать что-то сделать“. Пока проносились в сознании эти мысли, руки уже поднимали самолёт ввысь.

В деревне народ уже отчаялся. До Оки почти километр, пожарный пруд в засушливое лето до дна вычерпали на полив огородов, и кроме двух глубоких колодцев других источников воды не было. Остановить огонь было нечем. Казалось, гибель деревни неотвратима.

Спасение пришло с Небес. Только в этот раз Господь послал его не с архангелами, а с лётчиком-асом!

Ан-2 скользил по небу к пожару, как санки с зимней горы. Казалось, ещё мгновение, и врежется в объятый огнём деревенский дом, размечет пламя по всей деревне, погубит себя и спалит всю деревню. Но самолёт каким-то чудом вдруг взмыл свечкой над самым пожаром и вылил на него поток воды. Пламя затихло, но совсем не погасло. Повалил густой едкий дым. Лётчик повторил манёвр ещё несколько раз, хотя из-за дыма видимости почти не было. Однако пожар был полностью потушен.

Об этом случае писали в газетах. Сначала в местных, потом повторили в „Правде“. Дядя Слава от вопросов знакомых отмахивался, переводя речь со своего поступка на содержимое цистерн: „Хорошо, что раствор молибдена вёз распылять, а то ядохимикаты могли быть, тогда бы не получилось ничего“. И заговаривал на иную тему.

О другом подвиге Вячеслава Александровича знает моя семья и очень ограниченная группа людей.

Зная любовь моего батюшки к полётам, дядя Слава как-то пригласил его налетаться вволю. Предстоял Валентею квалификационный экзамен. Нужно было по условиям испытания совершить семнадцать взлётов и семнадцать посадок, имитирующих различные ситуации. А экзаменатором оказался близкий друг Вячеслава Александровича. С его разрешения дядя Слава и пригласил отца полетать. И даже разрешил взять с собой двенадцатилетнего сына Альку.

Для профессиональных лётчиков-асов экзамен был простой формальностью, в то время как для любителей полётов событие казалось грандиозным.

В аэропорт Быково прошли через служебный вход. Подошли к стоящему в сторонке Ли-2, открыли его и по спущенной радистом лесенке забрались внутрь. Лётчики запустили двигатели, и промёрзший за ночь самолёт стал согреваться. Все расположились в кабине. Всем вручили наушники, чтобы слышать разговоры внутри машины и переговоры с диспетчером. Началась предполётная проверка систем. Наконец запрос и разрешение диспетчера занять место на взлётной полосе, разрешение на взлёт и… разгон, разбег вдавил людей в кресла, замелькали убегающие назад службы аэропорта, точка принятия решения, и это волшебное ощущение отрыва от земли, когда тело чувствует, что самолёт опирается уже не на шасси, а на крылья! Уходят вниз дорожки, дома, деревья… ветер обратился плотью и на плечах своих поднял самолёт к небу! Велик человеческий гений!

Благодаря компании полёты проходили весело и непринуждённо. Пилоты и гости шутили, рассказывали разные интересные истории. Альке позволили сесть в кресло второго пилота и под контролем двух асов дали почувствовать, как самолёт реагирует на движения штурвала: от себя – в низ, на себя – в верх, направо-налево, как в машине, только крылья наклоняются.

В январе темнеет рано, начались ночные полёты. Одним из испытаний была посадка по приборам. Лётчик должен сажать самолёт вслепую, не видя взлётной полосы. Инструктор задёрнул шторки. Диспетчер разрешил посадку. Светящиеся в темноте приборы показали, что Валентей вывел летящий самолёт на полосу, выпустил шасси и начал снижение. Вдруг он рванул штурвал на себя и дал полный газ. Ли-2 резко взмыл и ушёл в сторону. Альку рассмешили брови инструктора, в удивлении поднятые вверх. А полутора секундами позже в наушниках зазвучал истерический голос диспетчера: „Под вами гигант! Под вами гигант!“ Инструктор откинул шторку. Огромный турбовинтовой Ту-114, взлетая им навстречу, пронёсся под их машиной. Ужасная ошибка диспетчера! Он разрешил посадку ослеплённому лётчику на взлетающий лайнер. Если бы не фантастическая лётная интуиция бывшего истребителя, предупреждение его об опасности пришлось бы как раз на момент столкновения.

Спасибо, дядя Слава, за папу и брата, и за все жизни, которые ты спас!»

Впоследствии Вячеслав Александрович пилотировал многоместный пассажирский самолёт ИЛ-18 – флагман нашей гражданской авиации. До выхода на пенсию работал на дальних авиалиниях. В 1985 году получил свой первый боевой орден – Отечественной войны второй степени. Тогда его давали всем фронтовикам, дожившим до 40-летия Победы. Хотелось, чтобы после выхода повести была восстановлена историческая справедливость и Валентея удостоили бы ещё одной государственной награды. К сожалению, посмертно: его нет с нами уже три десятка лет.

Эта книга шла к читателю дольше полувека. Однако такие рукописи не только не горят, но и не стареют. Уверен, что и сегодня «Крылатый пленник» вызовет неподдельный интерес читательской аудитории всех возрастов, придётся по душе и жаждущему захватывающих сюжетов подростку, и требовательному к правдивости всех деталей ветерану.

Андрей Красильников

Глава первая
Ястребок

1

Истребитель пересёк линию фронта на высоте шесть тысяч метров. Небо над козырьком кабины удивительно синее, как южное море утром. Редкие белые облака, вобравшие ночную росу, кажется, запутались в курчавых перелесках и лежат прямо на земле. А сама земля – просто увеличенный макет с топографической карты на планшете. Пожалуй, эта пёстрая полётная карта двухсоттысячного масштаба с её ультрамариновыми речками и красными нитками дорог даже нагляднее: в ней быстрее и легче разберёшься, чем в том увеличенном макете, внизу…

Скорость предельная – за шестьсот километров в час. В кабине, до краёв наполненной солнцем и ритмичным гулом, видна каждая пылинка, каждая нестёртая капелька, дрожащая на стекле приборов.

По краям, у горизонта, небо становится нежно-голубым, и на этом светлом, нежно-голубом горизонте показалась впереди разбитая снарядами железнодорожная станция Нарышкино, что километров тридцать западнее Орла. Значит, заданная глубина захода в тыл противника выдержана. Пора делать разворот и выходить на цель.

Вячеслав клонит ручку и выжимает педаль. Повторяет про себя командирское напутствие перед вылетом:

– Ввязываться в бой запрещаю. Приказ штаба армии – добыть чёткие разведданные об этом главном немецком аэродроме под Орлом. При съёмке держите высоту ровно тысячу, скорость – не более четырёхсот. Провести машину над объектом надо строго горизонтально. Потребуется… выдержка, товарищ лейтенант!

И вот она, оккупированная территория, прифронтовые немецкие тылы. Будто бы даже сама местность, и дома, и поля, и деревья выглядят теперь как-то иначе. Кажется, и зелень поблёкла, и всё кругом сделалось ниже, притаилось, ушло в себя.

Самолёт развернулся на север. Орёл далеко обойдён, он смутно угадывается справа, в холмистой пойме реки. Теперь до объекта съёмки – аэродрома на восточной окраине – остаётся двадцать километров, менее двух минут полёта. Истребитель пошёл на снижение.

Пять тысяч метров. Три тысячи…

Синее небо с белыми облаками удивительно пустынно и мирно. До сих пор за весь полёт – ни выстрела, ни погони: разведчику удалось подобраться с тыла, незаметно.

Заданный потолок достигнут. Высота полёта – ровно тысяча метров. Аэродром давно виден. Теперь – сбросить газ. Стрелка указателя скорости отошла назад, качнулась на 500 и, вздрагивая, задержалась на 400. Пилот нажимает кнопку. Автоматическая камера включена. Съёмка началась.

Пах-пах-пах… Замелькали грязные шарики разрывов. За рёвом мотора разрывы не слышны. Очнулись все зенитные батареи, и на пути самолёта возникла стена фантастических лохматых спрутов, то мгновенно вскидывающих, то медленно опускающих свои серые щупальца. Пошли вверх и красные нити пуль – заработали крупнокалиберные зенитные пулемёты. Да, выдержка действительно нужна, чтобы «провести машину над объектом строго горизонтально»!

Условия для зенитчиков идеальные – классическая учебная мишень плавно и ровно проходит над лётным полем, будто дразня артиллеристов. Зенитки захлёбываются от усердия, но торопятся и бьют неточно. Мишень движется без поражений.

Всю силу воли напрягает лётчик, чтобы выдержать испытание до конца. Секунда полёта – это сто метров движения сквозь смерть. Они становятся ощутимо длинными, эти секунды-стометровки! По содроганиям и толчкам машины лётчик, будто собственным телом, ощущает все опасные попадания. На двадцатой секунде полёта над целью – удар справа! Это осколок на излёте угодил в плоскость – верно, на металле осталась вмятина. А вот у самой кабины мелькает красный пунктир, и пуля противно чиркает по бронеплите. Бросок… Это снизу самолёт упруго подкинут взрывной волной.

Едкий, кислый дым… Даже дышать трудно. Это машина вошла, через мгновение после разрыва, в самое облачко. Выскочила! Лётчик помнит одно: в ответ пушкам и пулемётам неслышно строчит его фотокамера, и сулит она захватчику-врагу больше неприятностей, чем самый скорострельный пулемёт, если… всё будет так, как надо!

Несмотря на маскировку, лётчик успевает заметить на аэродроме капониры с убранными в них бомбардировщиками. А некоторые самолёты видны даже на лётном поле. Вон – три «Штука», пикирующие бомбардировщики Ю-87, по-нашему «лапотники», прозванные так за неубирающиеся ноги в грубых толстых обтекателях…

Сорок секунд полёта… На восточной стороне аэродрома, куда подходит истребитель, огневая завеса плотнее. Здесь – фронтальные подступы к аэродрому, они прикрыты особенно мощной зенитной системой. Самолёт упрямо идёт среди разрывов, как некогда российский солдат проходил сквозь строй шпицрутенов… Разрывы стали бело-розовыми: термитные снаряды. Опять удар в плоскость… Пора выходить из этой игры! Впереди по курсу – пушистое облако, ярко озарённое утренним солнцем. Оно пышно клубится чуть выше горизонта, заданного разведчику. А зенитки ждут, что он вот-вот спикирует на бреющий. Они уже переносят огонь счетверённых пулемётов вперёд и ниже… Лётчик выключает затвор фотокамеры, набирает скорость и крутой горкой врывается в облако.

Опешившие зенитчики, потеряв из виду свою мишень, переносят огонь по облаку. Но уже в следующее мгновение из его клубящейся ваты выныривает самолёт, отвесно пикирует и бреющим полётом уходит в сторону фронта. Только моторный гром ещё раскатывается эхом по чужому аэродрому.

Сердце лётчика поёт и ликует. Стрелки приборов вибрируют в ритме бешеной чечётки.

– Выполнил! Выполнил! Выполнил!

Но до своих – ещё не один десяток километров, и лётчик старается утихомирить радость, успокоить взбудораженные нервы. Для лучшей ориентировки он держит теперь высоту двести метров. Под собой, на земле, он различает чёрный силуэтик своего Ла-5, который быстро отдаляется от расплывчатой тени облака. Силуэтик деловито бежит по зелёным полям и перелескам, облаку никак не поспеть за ним.

Курс самолёта совпадает с безлюдной шоссейной дорогой. По её сторонам – редкий лесок. Вдали дорога поворачивает к небольшому селению. Вячеслав пристальнее всматривается в даль за поворотом и замечает там какое-то движение. Вот уж, действительно, на ловца и зверь!

Немецкая пехотная колонна, растянувшись сотни на четыре метров, беспечно марширует по лесной дороге. Уже видны лётчику автомашины с грузами, воинские кухни, мотоциклисты, лошади в упряжках. Две легковые машины. Повзводно шагает пехота. Можно различить, как ритмично мелькают руки солдат с засученными рукавами. Должно быть, под песню маршируют…

Самолёт почти скрыт от колонны за верхушками деревьев, против солнца немцы не могут различить опознавательных знаков и не обращают никакого внимания на одиночный истребитель с запада, тянущийся весенним вальдшнепом над мелколесьем. И вдруг…

Истребитель развернулся, зашёл колонне в тыл, снизился до десятка метров и… «сыпанул» в упор!

Всё перемешалось, рассыпаясь и разбегаясь. За четыре секунды, пройдясь вдоль всей колонны, лётчик израсходовал половину боекомплекта. Надо бы повторить заход, но…

Запас в бензобаке на десяток минут полёта. А нужно ещё шагнуть через фронт. Вперёд!

Перемахивая через лесистый холмик, пилот бросил мгновенный взгляд туда, где ещё минуту назад бойко маршировала колонна. На сером полотнище шоссе дымились автомашины, валялись в беспорядке мотоциклы, бились лошади. Несколько маленьких фигурок в одинаковых мундирах и весьма разнообразных позах… уже не взмахивали руками в засученных рукавах!

На предельной скорости Вячеслав достиг переднего края. Вот она, изрытая окопами пойма речки Зуши.

Как бурые приводные ремни, сливающиеся в глазах, убежали под самолёт полосы предполья с минными полями и паутиной проволоки. На миг блеснула синь реки, и снова под крылом – ремённые полосы израненной земли.

Самолёт в воздухе около часа. Указатель бензина близок к нулю. Но уже видно поле родного аэродрома, и дымовая шашка зажжена для пилота на безглавой церкви села Панькова.

Лесная прогалина, длинная и узкая, – вот он, полевой аэродром истребительного полка гвардии подполковника Иванова. А вот на поле и сам подполковник со штабными офицерами.

Вячеслав отстегнулся, тяжело выбрался из кабины, подошёл к начальству, пошатываясь, но для доклада вытянулся по-уставному. Не дослушав рапорта, Иванов обнял лейтенанта. Два техника тут же сняли с самолёта фотокамеру. Часу не прошло – к руглая кассета с драгоценной плёнкой уже летела на связном самолёте в штаб воздушной армии.

2

Пилоты всех трёх эскадрилий истребительного полка спали на деревянных нарах в классных помещениях рубленого здания паньковской средней школы. Каждой эскадрилье – своя классная комната. Шутили насчёт «плацкарт» первого класса, второго класса и т. д. – дескать, комендант по блату распределяет!

Паньково – обыкновенное село на Орловщине, в нескольких десятках километров северо-восточнее Новосиля. Невзирая на войну и близость переднего края, паньковская природа добросовестно блюла тургеневские традиции. Вечерами в прудах и болотцах надрывались лягушки, и лётчики даже научились распознавать, что одни вопят: И-р-р-о-д, И-р-р-о-д, И-р-р-о-д, а другие насмешливо хохочут: ке-ке-ке-ке!

Оглушительно благоухала ночами сирень, и раскатывались трелями соловьи. Лётчики ворочались с боку на бок на своих нарах, проклиная лягушек, соловьёв и сирень, а больше всех – неумолимого начальника соседнего медсанбата. Этот бессердечный начальник столь ревниво оберегал вечерний отдых и ночной покой вверенного ему личного состава, что ни медсестра, ни нянечка, ни фельдшерица не смели даже носа показать в расположение соседей-лётчиков. Не помогали ни попытки организовать самодеятельность, ни приглашения на танцы под баян и гитару. Баян изнемогал, гитара млела, а гостьи не приходили. Их не пускал начальник!

Вячеслав считал себя персонально обиженным суровым главврачом. Фельдшерица Катя, стройная девушка с пепельными локонами, падавшими на узенькие «медицинские» погоны, уже не раз улыбалась ему приветливее, чем прочим соседям-лётчикам, и однажды удостоила его просьбы сорвать ей веточку сирени. Благосклонно приняла она из рук Вячеслава небольшую рощу сирени и отцветающей черёмухи. Под надёжным прикрытием этого могучего букета Вячеслав и Катя посидели на завалинке перед школой, мирно беседуя, вполне уверенные, что их дуэт не просматривается, по военному выражению, из медсанбатских окон. Катя призналась, что, слушая соловьёв, она вспоминает «одного хорошего мальчика» из её родного Курска, а Вячеслав показал карточку, летавшую с ним на приборной доске Ла-5. Карточка изображала жену и годовалую дочку пилота. Увидев карточку, Катя почему-то вздохнула и пошла на дежурство, унося охапку цветов подмышкой, наподобие веников.

Результат роскошного ботанического подарка был неожиданным для Вячеслава: сиренью, расставленной по всему медсанбату в банках от свиной тушёнки, ещё долго наслаждались выздоравливающие, а самой фельдшерице пришлось выдержать пренеприятнейший разговор с начальством. «Скидок на войну не допускаю!» – категорически заявил главврач и пригрозил списанием в другую часть, если встречи и букеты не прекратятся.

Этот финал терзал сердце Вячеслава. Он же вовсе не собирался обмануть Катю, закрутить скоротечный «полевой» роман. Просто он… как-то очень радовался, когда видел Катю, ему не хватало ободряющей Катиной улыбки и милой шутки. И было страшно обидно, что у таких девушек могут встречаться столь чёрствые и жестокие начальники!

…После удачного разведывательного полёта Вячеслава отправили «домой», в школу, с заданием «выспаться с комфортом». Остальные пилоты дежурили у самолётов, спрятанных в капонирах на лесной опушке. Лётчиков не хватало: капитан Числов, командир эскадрильи, улетел в Горький с группой перегонщиков за новыми «Лавочкиными» для полка. Старший лейтенант Запорощенко, подбитый в бою, на посадке врезался в развалину дома и в тяжёлом состоянии лежал в госпитале. Несколько самолётов получили серьёзные повреждения и спешно восстанавливались. Эскадрилью временно принял капитан Почечуев, известный тем, что именно он, первым на новом орловском участке, открыл боевой счёт эскадрильи: сбил «раму» – «Фокке-Вульф-198».

У противника с каждым днём прибавлялось авиации. Фашистские самолёты то и дело штурмовали, бомбили, разведывали наши позиции и тылы. Они ожесточённо атаковали хомутовский аэродром, где базировался полк штурмовой авиации. Чувствовалась подготовка огромной битвы. Лётчики третьей эскадрильи делали в день по три-четыре боевых вылета.

Вячеслав не проспал и двух часов, как с позиции прибежал за ним «технарь».

– Быстрей, быстрей, командир, боевая тревога! Капитан не велел тебя будить, я сам… Чтобы ты потом не ругался!

В пустом классе стояла вялая послеобеденная жара, мухи бились между оконным стеклом и плащ-палаткой, повешенной над окном для светомаскировки. Вдали глухо погромыхивало – не то гроза, не то артиллерия.

Истребители получили приказ вылететь на сопровождение полка штурмовиков Ил-2. Они взлетали с хомутовского аэродрома, накануне атакованного и уже восстановленного.

Лесочком Вячеслав добежал до своей машины с цифрой 16 на хвосте, когда уходила в воздух последняя пара. Парашют валялся под сосной – на нём, вместо подушки, видимо, только что спал техник. Быстрее! Парашют уже пристёгнут, брошен в чашку сиденья, поясной ремень охватил талию (плечевых Вячеслав не признавал)… Мотор зарокотал, техник помогает вырулить на лётное поле. В шлемофоне голос Почечуева:

– Я Верба-три, я Верба-три, шестнадцатый, пристраивайся!

Уже через несколько минут истребители присоединились к Илам, шедшим штурмовать вражеские резервы и технику, укрытую в лесу. Операция Илов была настолько внезапной, что немецкие истребители не смогли помешать штурмовке.

Работу Илов истребители наблюдали сверху, со «второго яруса», и это было потрясающим зрелищем! В несколько минут весь лес был буквально вывернут вверх корнями. Казалось, что и сама земля, вздыбленная бомбами, занялась багровым пламенем. На этом перепаханном пожарище кое-где виднелись расщеплённые, лишённые листвы древесные стволы, взорванные блиндажи, горящие танки, перевёрнутые орудия. Чёрные хлопья копоти летели от кипящей солярки: она чадила и растекалась огненными ручьями.

Отбомбившись, штурмовики методично обработали площадь пожарища пулемётами и пушечным огнём, будто прострочили и простегали ватное одеяло, затем сфотографировали «готовый» объект и повернули назад, в своё Хомутово. Миновали передний край, готовились к посадке. У самолётов сопровождения горючего оставалось в обрез. И тут Вячеслав услыхал в шлемофоне взволнованный голос поста наведения:

– Верба-три, Верба-три, я Тереза! За вами – «мессера сто девятые», «рихтгофены», «рихтгофены»…

Воздушная дивизия Рихтгофена, только что переброшенная на орловский плацдарм, была известна воздушным пиратством на многих фронтах. Её асы применяли в воздухе хитрые и коварные приёмы. Сейчас они уверенно гнались за лёгкой добычей: по их расчёту, штурмовики шли на посадку без прикрытия.

– Верба-три, Верба-три, я Почечуев. Приказываю: разворот навстречу «мессерам». Атаковать противника в лоб!

– Верба-три, Верба-три, держитесь, – передавал пост наблюдения. – К вам идут ещё «маленькие», вам идёт помощь… Держитесь!

Штурмовики уже заходили на посадку, когда десятка немецких истребителей Ме-109 устремилась на них в атаку. Но не тут-то было! Неожиданно для фашистов шестёрка истребителей Ла-5 ринулась им в лоб.

Уклонившись от этой встречи, фашистская десятка разбилась на звенья. Расчёт их был правильным: восемь «мессеров» должны сковать шестёрку русских, а два аса сожгут и уничтожат садящиеся Илы. Добыча не могла уйти из рук – Илы обречены!

Но произошло нечто непредвиденное для фашистов. Штурмовики набрали скорость и не пошли на посадку. Они образовали небывалый «хоровод», ставши в хвост друг другу на высоте полутораста метров над своим полем. И пока это колесо медленно и неторопливо крутилось над аэродромом, стрелки на штурмовиках били по «мессерам» из хвостовых пулемётов, но отогнать их, конечно, не смогли.

Пока четвёрка Ла-5 дралась со «сковывающими» «мессерами», Вячеслав и его ведомый Кудряшов рванулись на помощь Илам, отрезая от них фашистов на боковом курсе. Форсируя мотор, выжимая из машины все силы, Вячеслав зашёл намеченному «мессеру» в хвост, украшенный чёрным крестом, и дал три коротких прицельных очереди.

Очевидно, лётчик был убит наповал, потому что «мессер», не загоревшись, сразу потерял управление и рухнул. Кудряшов обратил в бегство напарника сбитого аса. Остальные «рихтгофены» усилили натиск, и положение шестёрки становилось безнадёжным – горючего оставались литры… Внезапно на огромной скорости из-за облачности вынырнуло ещё штук двенадцать истребителей. Они ворвались в общую кашу боя, и только тогда у Вячеслава отлегло от сердца: он узнал своих! Это были «красноносые индюки» – истребители Як-3 соседнего полка, стоявшего в Студенце. Вся армия знала самолёты этого полка под кличкой «володи». На их фюзеляжах белой краской написаны были слова «За Володю». Они мстили врагу за гибель своего любимца, выдающегося лётчика их полка Володи Микояна, павшего смертью героя.

«Володи» бросились вдогонку за удиравшими без оглядки «рихтгофенами», Илы благополучно сели, истребители Почечуева на последних каплях бензина без потерь вернулись в своё «хозяйство». В этом бою было сбито пять Ме-109, а с нашей стороны убиты штурман и стрелок на Иле, подбит один штурмовик…

Вячеслав ступил на землю и сбросил шлем. Он чувствовал себя, как после марафонского бега. Больно саднило натёртую шею: в бою истребителю приходится так усердно крутить головой, наблюдая за целью и за собственным хвостом, что после двух-трёх вылетов подряд шея стирается до крови, не спасает и шёлковый авиашарфик!

Дрожали ноги, пальцы рук больше не желали сжиматься, было трудно держаться прямо: перенапряжённый, не отдохнувший за много суток организм сопротивлялся воле. Сейчас хотелось только одного – кинуться на милую, присыпанную хвоей землю, полежать неподвижно, ни о чём не думая, хоть час, дать отдых ногам, рукам, спине, глазам, ушам! Даже не просто спать, а лежать, сознавая себя и радуясь своему праву на отдых…

Но мечта мечтой, а дело делом. Осиливая усталость, лётчик помогает технарю и солдатам затащить свой самолёт в укрытие, проверяет расход снарядов… Ого! Маловато осталось! А тем временем выбираются из кустов бензовозы, замаскированные ветками. Сразу начинается заправка. Пахнет бензином, шланги шуршат в траве и… даже не закуришь после боя! Хлопочут у машин оружейники, техники – до отдыха ли?

Потом – разбор операции у командира полка после краткого доклада комэска. Иванов поздравил Вячеслава с нынешней седьмой победой. Недостаток этой успешной операции – эскадрилья вернулась почти без снарядов: такой расход чрезмерен и тактически недопустим.

И только под вечер, в первых сумерках, пилоты третьей эскадрильи смогли растянуться на свежесрубленном ельнике около своих самолётов. Бросив под голову парашют, Вячеслав увидел сквозь чащу ветвей бледную одинокую звёздочку. Он даже улыбнулся ей, этой тихой вечерней звезде, такой одинокой и маленькой на огромном парашютном куполе неба.

– Может, это и есть моя счастливая? – подумалось ему сквозь сон. Деревья приглушённо шептались между собой о своих лесных делах. Лягушата хором воззвали к Ироду и кричали ему «ке-ке-ке», но Вячеслав уже ничего не слышал. Он качался в синей-синей бездне, и ласковые живые звёзды протягивали ему тёплые, сияющие лучи.

3

Утром, у самолётов, подписывались на государственный выигрышный заём. Пилоты ставили в подписном листе одну и ту же цифру: две тысячи рублей. Называлось это «подписаться на бомбовца». Ребята надеялись внести эту сумму сразу, сбивши тяжёлый бомбардировщик. За это, случалось, перепадала двухтысячная премия, и лётчики заранее вносили её в общий фонд победы. Бывший военный комиссар, ныне замполит полка, майор Сидоров, очень довольный результатами подписки, собирал пилотские подписные листы в свою рыжую полевую сумку. В эту минуту с полкового КП взвилась сигнальная ракета.

В воздух пошли четыре истребителя: Вячеслав со своим напарником и ещё два пилота третьей эскадрильи, лейтенанты Авраменко и Симонов. Команда – лететь в заданный квадрат. Лётчики знали карту наизусть и мгновенно развернулись туда. В наушниках слышалась немецкая гортанная картавая речь. Кто-то нервно кричал: «Йак-драй, йак-драй, йак-драй!»² – очевидно, «володи» вели бой где-то рядом.

Группу ведёт Авраменко. Передатчика у Вячеслава нет, только приёмник, немцы работают на близкой волне. Морщась, напрягая слух, лейтенант ловит команду, но слышит в наушниках шлемофона только противника.

Вдруг – отчётливый голос нашего поста наведения:

– Авраменко, Авраменко, идите с «маленькими» вдоль дороги на Плавск… «Штукасы» Ю-87 атакуют нашу автоколонну…

На предельной скорости истребители Авраменко мчатся на выручку. Вся округа дрожит от моторного гула. Вот она, дорога на Плавск. А вон и «гусиный строй» пикирующих бомбардировщиков, «лапотников». Под ними, на пыльной дороге, длинная, уже расстроенная колонна автомашин. Очевидно, какой-то пехотный санбат, ремонтники и снабженцы, нерасчётливо вышедшие до темноты в опасный путь по тракту. Одна машина, вероятно, с ранеными, поднимая пыль, мчится прямо через поле. Остальные брошены водителями у кюветов и посреди полотна. От «гусиного строя» отделяется один пикировщик и с устрашающим воем валит на колонну. Разрыв. Ещё разрыв рядом с удирающим грузовиком, но тот отвернул и продолжает бежать. «Юнкерс» уступает место следующему и «идёт в набор», то есть набирает скорость и высоту.

Расхлёстывая облака, четвёрка советских ястребков бешено врывается в стаю «лапотников». С ходу, для деморализации врага, Авраменко выпускает длинную неприцельную очередь. Расстроив врага, Авраменко делает левый разворот и из ракурса три четверти снова бьёт по «Юнкерсу».

– Ай да Пашка! – ликует Вячеслав. – Ведь поджёг, поджёг стервеца!

Авраменко и Симонов не дают подбитому «лапотнику» оправиться, сбить пламя, уйти. Исполосовав пушечным огнём, они провожают его к земле.

Остальные «Штукасы» потеряли сомкнутый боевой порядок и бегут за линию фронта, беспорядочно отстреливаясь из пулемётов.

Вячеслав увлёкся преследованием одного «Юнкерса» с пёстрым драконом на хвосте, но, спикировав, не смог подобраться для точного выстрела: бортстрелок на «Юнкерсе» бил из крупнокалиберного пулемёта прицельными очередями.

Снова набрав высоту, Вячеслав увидел прямо над собою тяжёлые лапы бомбардировщика в забрызганных грязью обтекателях, чёрный крест на боку и дракона вдоль всего фюзеляжа.

Скорость Ла-5 почти вдвое превосходила «лапотника», и, очутившись у того под самым стабилизатором, истребитель внезапно вынырнул за струёй «Юнкерса», в нескольких метрах от хвоста.

На корме пикировщика сидел немецкий стрелок без очков и держал турель кверху. И когда прямо из-за хвоста своего самолёта он вдруг увидел вылезающую тупую морду Ла-5, лицо немца неподдельно отразило ужас. С растянутым в крике ртом он качнулся назад, бросил турель и укрылся за бронеплитой.

Вячеслав нажал общую гашетку и видел, как от его залпа летели целые куски хвостового оперения, обшивки, фюзеляжа с драконом. Через две-три секунды Ю-87 стал на ребро и как бы провалился под истребитель, окутав маленькую машину облаком дыма. Ещё несколько секунд «Юнкерс» скользил, пытаясь удержать остаток управляемости, потом вошёл в штопор и тяжело грохнулся, вскинув язык чёрного дыма и тёмно-красного пламени.

Лейтенант Кудряшов, преследуя «своего» бомбардировщика, удачно пропорол ему борт. «Лапотник» сбросил бомбы на свои войска и свалился в лощину уже за линией фронта. Всё звено под командованием Авраменко сбило в этом бою три «Юнкерса».

Вечером того же дня командир полка гвардии подполковник Иванов собрал в штабе весь лётный состав. Начальник штаба майор Черепов прочёл приказ Верховного главнокомандования уничтожить массированными ударами с воздуха вражескую авиационную технику, сосредоточенную в районе Орла. Командир полка добавил, что операция назначена командующим армией на следующий день. Истребители-гвардейцы прикроют штурмовую и бомбардировочную авиацию, которая нанесёт удар по разведанному накануне аэродрому на восточной окраине Орла.

– Добытые вами вчера сведения – отличны! – обратился полковник к Вячеславу. – Расшифровка ваших снимков дала очень ценные данные для штурмовиков и полностью вскрыла огневую систему обороны. Зенитчики удостаивали вас особым вниманием, завтра мы постараемся отблагодарить их тем же. Пойдём всем полком. Лейтенанту дорожка, так сказать, знакомая. У меня всё, товарищи офицеры, отдыхайте!

4

Весь следующий день, 8 июня 1943 года, лётчики провели в томительном ожидании. Время начала операции держалось в секрете, лётчикам было приказано «быть в готовности № 2», то есть не отходить от самолётов. За день Вячеслав раз десять просмотрел все узлы своей машины номер 16. Замполит майор Сидоров, прозванный «душа полка» за большую чуткость и справедливость, обходил замаскированные эскадрильи и говорил о предстоящем бое. Он рассказал, что бок о бок с русскими лётчиками в нынешней операции будет участвовать и французская добровольная воинская часть, эскадрилья «Нормандия». Она базируется неподалёку, на калужской земле, летает на наших Яках. Лётчики ещё не знают русского языка, в бою держат связь между собою и с землёй на французском языке.

– Учтите это обстоятельство в воздухе, товарищи. Кстати, к вашему сведению: немцы объявили личный состав «Нормандии» партизанами и отдали приказ – пленных французских лётчиков расстреливать на месте.

В обед молоденькая девушка-сержант из батальона аэродромного обслуживания привезла на лошадке термосы с горячим супом, котлетами и вкусным картофельным пюре, но еда что-то застревала в горле. Поковыряв ложкой в алюминиевой миске, Вячеслав улёгся на сухой мох около самолёта, в тени большой сосны. Мысли невольно возвращались к французским лётчикам. Верно, и они сейчас так же присматриваются к медлительным облачкам на горизонте…

Уже солнце зашло за вершины деревьев, и весь лес, насквозь пронизанный красным светом, пылал в зареве заката и войны, когда вдали, на вытянутой узкой прогалине, приспособленной под взлётную площадку, показался утыканный ветками командирский пикап. Из-под этих маскировочных веток блеснуло ветровое стекло. Хлопнула дверца, раздались громкие уверенные голоса:

– К выруливанию – готовьсь!

Это с КП вернулись командиры. Исполняющий обязанности комэска-3 капитан Почечуев бежит к самолётам. Ожила тихая лесная опушка. Техники торопливо убирают маскировку, лётчики пристёгиваются, проверяют давление масла, зарядку пушек…

– К запуску!

Первым загоготал командирский мотор, и тотчас воздух наполнился дробным всё заглушающим гулом. А вот и он, хвостатый метеор сигнальной ракеты!

По полю мчится истребитель комэска-1. За ним, крыло к крылу, взлетает его девятка. Следом, в хвост, поднимается в воздух вторая эскадрилья. Очередь взлетать третьей, и кудрявая сосна, под которой десяток минут назад Вячеслав лежал на мху, кажется ему сверху крошечной зелёной кляксой. В считанные секунды полк выстраивается в боевой порядок и ложится на заданный курс. Манёвры в воздухе гвардейцам удаются отлично. Крайними справа на правом фланге полка летят Вячеслав и его напарник Кудряшов.

На высоте четырёх тысяч метров истребители подходят к линии фронта. Часы показывают начало девятого. Люди земли уже проводили солнце 8 июня за горизонт, а здесь, с высоты, люди воздуха ещё видят это солнце над землёй. Его огромный диск красен, как светофор. У него тревожный, предостерегающий вид. Землю под самолётами начинает затягивать полупрозрачной вечерней дымкой. Перед самой линией фронта истребители подстраиваются к идущим ниже бомбардировщикам и штурмовикам. Темп полёта замедляется. Армада держит курс на Орёл.

Вот и передний край. Сейчас дьявольская кухня войны в жёлто-красном озарении заката, и привычная фронтовикам «пиротехника» боя кажется фантастической и нереальной. Идёт жаркая артиллерийская дуэль. Частые орудийные выстрелы кажутся чёрно-красными пунктирными чёрточками. Багрово вспыхивают разрывы мин. Отчётливо видны зигзаги траншей, косые ряды столбиков для проволочных заграждений, скрещения просёлков, изгиб реки Зуши. Лицо земли изрыто оспинами воронок. Авиабомбы и артиллерия начисто выпололи свежую летнюю растительность. Среди бурой искромсанной пустыни кое-где торчат, как обойные гвоздики на содранной ткани, колпачки дотов и капониров. Артиллерия смела и разрушила их былую маскировку. Поле битвы безлюдно. Всё живое укрыто в недрах Земли, спасительной стихии. А злая стихия Огонь силится вырвать, отнять у Геи-Земли её титанических, но неразумных детей!..

Оранжево-белый парик разрыва развёртывается, как цветок из бутона, на пути эскадрильи. И вот уже их десятки, сотни. Снизу потянулись и огненные трассы целеуказательных ракет, бронебойных снарядов и пуль. Лётчики, пробиваясь сквозь шквальный огонь, меняют курсы, маневрируют, делают ножницы, сбивая вражеских артиллеристов с прицела. Но огонь нарастает с каждой секундой, и в памяти Вячеслава невольно возникает картинка из мирных времён…

Тихая августовская заря в Подмосковье, открытие утиной охоты. Вдоль травянистой бровки торфяного болота притаились охотники с двустволками. Из-за каждого кустика поминутно слышится глухо сдвоенное «бух-бух». Ржавая вода рябится от падающих дробин, а вспугнутая стайка чирков проносится на бреющем полёте сквозь этот свинцовый ливень, взмывает над лесом и – поминай как звали.

– Прямо по курсу – грозовая облачность! – слышится в наушниках голос штурмана полка майора Федотова. В тот же миг – разрыв совсем рядом с хвостом машины номер 16…

Уходя из-под обстрела, Вячеслав бросает машину в сторону и только теперь обращает внимание на большую грозовую тучу впереди. Её изредка пронизывают молнии разрядов. Эта электрическая артиллерия кажется бледнее и безобиднее земной.

Лавируя между вспышками разрывов и веерами трасс, эскадрилья достигает границы облачности. Один за другим самолёты ныряют в тучу. Вблизи она становится расплывчатой, серо-коричневатой, но плотной и непрозрачной, как верблюжья шерсть!

Внезапно самолёт Вячеслава, подброшенный волной взрыва, валится на крыло, теряя высоту. В наушниках шлемофона неожиданная тишина. Онемела рация. Но мотор тянет нормально, пламени в самолёте нет. Пилот выравнивает машину и ориентируется.

Отсечённый зенитным огнём от остальных машин, пробивающих тучу и обходящих её слева, Вячеслав остался один. Нет, не один! Рядом – самолёт Кудряшова, который добросовестно повторяет манёвры своего ведущего. Вдвоём оба лётчика ложатся на основной курс, обходя тучу справа. Вот края облачности остаются в стороне, видимость улучшается и… под крылом уже возник знакомый вражеский аэродром. Какой же он сейчас населённый!

Целый полк бомбардировщиков «Хейнкель-111» копошится на лётном поле. У некоторых винты крутятся. Один, похожий на хвостатого жука, вяло ползёт по полю. Не ожидая нападения на закате, фашисты не спеша готовились к вылету. Видны автоцистерны и грузовики. Поодаль, на другом конце аэродрома, беспорядочно и торопливо взлетают немецкие истребители. Это «Фокке-Вульфы» типа 190-А, новые сильные машины. В некоторых ракурсах их можно спутать с Ла-5, машинами своей эскадрильи.

– Глядеть в оба! – командует себе Вячеслав. – На своих бы не наскочить.

Но своих всё нет. Густая облачность, наплывая краем на аэродром, стала глухой стеной между парой ястребков и остальной эскадрой. Первыми к цели прорвались Вячеслав с напарником. Первыми они и атакуют врага.

Оба истребителя с рёвом проносятся над хвостатыми птицами, бьют по цистернам, крестам и свастикам, хлещут смертью из четырёх стволов. От самолётов панически разбегается аэродромная обслуга, клубами поднимается дым, грохочут взрывы. Но проверять результат своей работы некогда. Крутой вертикальной горкой оба лётчика уходят в облака.

Приближаясь к их клубящейся массе, лётчики огляделись. Манёвр отклонил их в сторону. Орёл закрыт облачностью. Теперь она тихо накрывает и аэродром. Наших самолётов не видно: они либо пробивают, либо стороной обходят облачность. А может, уже вступили в воздушный бой и задержаны на подступах к цели?

Но вот из облаков вывалились три истребителя. Наши, может быть?. Нет, не наши! Это три «фоки», они уходят в высоту, готовясь к бою. Вячеслав с напарником тоже продолжают набор высоты: в неравном бою нужен запас! Немцы пока держатся поодаль, лишь оттесняя пару ястребков вглубь своей территории.

А, вот наконец и господа «рихтгофены», на новеньких «Фокке-Вульфах-190»! Одна эскадрилья, две… Куда ни кинешь взгляд – всюду свастики, чёрные кресты, скользкие рыбьи тела «фоков». Ястребки – в кольце.

Вячеслав вышибает из хвоста своего ведомого подряд двух «Фокке-Вульфов», в считанные секунды. В следующий миг тот же манёвр проделывает и Кудряшов, защищая хвост напарника. Вячеслав с радостью видит, что одна из атакованных машин вспыхивает: счёт в бою открыт!

По сильному содроганию корпуса Вячеслав ощутил прямое попадание, видимо, с малой дистанции. В кабине сильно запахло горячим маслом, видно, где-то потёк маслопровод. Но мотор тянет, пламени нет, а броня спасла лётчика от осколков «эрликона». Спасибо конструкторам!

– Эх, манёвра не хватит! – возникает мысль. – Вверх не полезешь: там три яруса фашистов! – И Вячеслав переводит бой на малую высоту. При этом резком пике он успевает поймать в прицел ещё один «Фокке-Вульф» и прошивает точной очередью навылет. Счёт становится 2:0, но…

К врагу подоспело подкрепление. Теперь три десятка немецких истребителей кружат вокруг пары советских лётчиков. Вячеслав злорадствует: рихтгофенские фрицы 41-го года были решительнее, эти уже поутратили наглости!

Кольцо сжалось теснее, оранжевые трассы перекрещиваются у кабины. От неистового рёва форсированных моторов заложило уши. Наступил тот момент высшего напряжения боя, когда человек, мотор, пушки, крылья сливаются в неразделимое живое существо. Не мотор, а человеческое сердце бьётся в машине, не стволы, а человеческие очи сами шлют врагу огненные сгустки смертной ненависти, и не машина, а упругие крылья, выросшие у человека, дают ему силу совершать невозможные развороты и фигуры. В обычных условиях их не повторить ни птице, ни человеку!

Выходя их очередного пике, Вячеслав не увидел рядом своего напарника. Самолёт Кудряшова исчез. И нет возможности осмотреться, отыскать его взглядом, хотя бы взором проводить его туда, вниз… Очередной заход в хвост, пулемётная очередь сзади! Весь напружинясь, Вячеслав изворачивается, скользит в воздухе, как стриж, делает стремительную горку, видит в десятке метров перед собой брюхо вражеского истребителя, всаживает в упор целую очередь в это брюхо… Дымным факелом самолёт пошёл к орловской земле. Сквозь стиснутые зубы Вячеслав цедит вслух:

– Нох айнс!³ Получай, гад, за Кудряша!

Ещё семь минут боя в одиночку выдержал лейтенант после потери товарища. Боекомплект и горючее на исходе. До своих не дотянуть и на бреющем – фрицы легко расстреляют сверху одну, избитую машину. В бою ястребки глубоко уклонились во вражеское расположение, значит, при такой облачности наши, отбомбив аэродром, не увидят своего в центре всей этой свистящей карусели…

Страшный сдвоенный удар сзади, в бронеплиту, под самым затылком пилота. В глазах – будто красный дым. Нет, это не дым… Это язык пламени, вымахнувший справа, из центроплана, как из газовой горелки. От сильного толчка Вячеслав выгнулся на сидении и ощутил острую боль в ногах. Метнул взгляд на пол – ноги в крови. Снаряд «эрликона» угодил под кабину, разбил хромомолибденовую трубку, и осколки хлестнули пилота по ногам… Можно ли сбить пламя?

Как-то нехотя, плавно, машина перевалилась в отвесное пикирование. Вячеслав попытался было вывести её из пике, но ручка легко подалась вперёд – управление рулями глубины перебито. Воздушному кораблю конец!

Вячеслав обернулся. Падая, машина оставляла справа дымный след в воздухе. В бронеплите, как раз позади затылка, лётчик успел разглядеть два неразорвавшихся снаряда, будто ввинченных в плексиглас кабины. Часы на приборной доске показывали 8.45. Горизонт стремительно сужался. Последние секунды жизни. Откуда-то пришло грубоватое мальчишеское слово:

– Капец!

Его будто произнёс кто-то рядом, спокойно и равнодушно. Земля неслась навстречу самолёту.

– А парашют? Попытаться разве?

Поясной ремень отстёгнут. Страшным усилием, доступным только стальной мускулатуре, лётчик, поставив ногу на приборную доску, ставшую «полом» кабины, на руках выжал себя за козырёк. Как только голова очутилась за «фонарём», воздушный поток мгновенно вышвырнул человека из кабины. Падая, он увидел небо и облака. Белое облако походило на пуховую подушку, и на ней чёрными крестиками были вышиты три «Фок- ке-Вульфа-190». Они помешали даже сразу вспомнить о кольце на поясе…

Но он всё-таки вспомнил, перевернулся спиной вверх и сильно дёрнул кольцо. Рука отмахнулась вправо. За спиной мягко шаркнула шёлковая ткань, парашют раскрылся. Вячеслав повис на стропах.

Фашистский истребитель кружил где-то близко: за куполом Вячеслав не сразу смог его рассмотреть. Но звук его мотора резко изменился, немецкий лётчик газанул.

– Спикировать хочет и расстрелять в воздухе. Нет, господин Рихтгофен, этого удовольствия мы вам не доставим!

Раскачиваясь, Вячеслав увидел самолёт. На капоте забились пунктиры сине-жёлтых вспышек. Пулемётные очереди рассекли воздух. Фью, фью, фью, чик, чик, чик, тюк, тюк… В куполе появились две пробоины.

– Добраться бы до земли и там бы ещё додраться с тобой, хвостатый чёрт! Второй заходит! Опоздал, фриц!

Действуя стропами, лётчик погасил половину парашюта и быстро пошёл к земле, то посматривая вверх, чтобы не потерять из виду «Фокке-Вульфы», то озираясь вокруг. До земли – метров сто пятьдесят, но какая безотрадная картина открывается взору!

Среди кустарников, пустырей и перелесков раскинулся типичный, будничный армейский тыл. Зелёные камуфлированные палатки, санитарные машины, рации с металлическими антеннами, кухни, блиндажи с окопчиками, зенитные точки… И – они, серо-зелёные фигурки, солдаты второго эшелона. В самую гущу угодил!

Спикировал второй «Фокке-Вульф». Но лётчик не пожелал рисковать своей персоной и ударил издалека. Очередь прошла мимо, стороной. Может, просто указал мишень наземным стрелкам? А, не всё ли теперь равно!

И вдруг – отчётливый, резкий запах горелой резины, масла, бензина. Удушливый чёрный дым. И – внезапный толчок в обе раненые ноги, отдавшийся во всём теле ужасной, невыносимой болью. Земля!

Парашют наполнился горячим ветром. Поволок лётчика по влажной земле. Новый толчок в плечо. Всепоглощающая боль. Темнота. Бездна.

5

Вероятно, обморок был очень коротким. Вместе с сознанием к человеку вернулось прежде всего ощущение сильной жары, как бывает, когда просыпаешься слишком близко от охотничьего костра. Быстро восстановился слух, будто из ушей вынули ватные тампоны. И разжались веки, человек стал осматриваться.

Рядом полыхало так, что могли вспыхнуть и парашют, и комбинезон. Жмурясь от жара и дыма, раненый ухитрился встать на четвереньки. Упираться в грунт пришлось левой рукой, правая бездействовала. Отцепиться от парашюта не удалось. Его светло-жёлтый купол прикрывал свежий земляной отвал, только что отсыпанный лопатами. На четвереньках лётчик добрался до этой насыпи. Здесь дым не так ел глаза.

Теперь Вячеслав смог разобрать, что его горящая машина врезалась прямо в немецкую звукоулавливающую установку. Она была уничтожена, по-видимому, вместе с расчётом: из-под груды обгорелого металла торчали ноги в немецких солдатских сапогах.

В пылающей груде взорвался остаток снарядов – пять-шесть штук пилот не успел расстрелять по фашистам. Чёрный дым снова потянуло ветром к лётчику и сделало его на какие-то минуты невидимым со стороны. Но и сквозь дым лейтенант успел заметить: бегут к нему вражеские тыловики с двух сторон. Сознание работало приторможенно. Тупо сознавалось неотвратимое приближение чудовищного несчастья, в реальность которого никогда не верилось всерьёз: достаться врагу живым. Сколько раз Вячеслав самоуверенно отрицал такую возможность. И вот… сейчас это должно случиться!

Вячеслав напрягает память: есть ли у него при себе что-нибудь такое, что не должно попасть врагу? И вдруг обжигает мысль:

– Партбилет! Платил взнос… Не вынул перед отлётом… Он здесь!

Левой, свободной рукой Вячеслав ощупал верхний карман комбинезона. Да, целлофановый хруст: билет действительно здесь.

Торопливо вытаскивает заветную книжечку, обёрнутую в прозрачную бумагу, находит ещё какую-то квитанцию с адресом семьи… А сквозь шум пламени уже слышны близкие голоса, топот.

С безжизненной правой руки пилот срывает кожаную перчатку, суёт туда партбилет и квитанцию, надевает перчатку на здоровую левую руку и с усилием ввинчивает перчатку с документами в рыхлую, ещё влажноватую землю отвала.

Он остаётся лежать ничком на этом отвале. Топот уже рядом. Что ещё есть при себе? Фотография? Сгорела в самолёте. Пистолет? Эх, пистолет! Не достать его левой рукой, он под комбинезоном, в кобуре, на правом боку. Надо же было, влезая в комбинезон, забыть, что пистолет остаётся под ним, становится практически недосягаемым. Разгильдяйство наше, эх!

Истошный вопль над ухом:

– Хенде хох!⁴

Вячеслав не пошевелился. Ждал короткой очереди в затылок. Огромный верзила, рыжеволосый, в очках, с автоматом наперевес подскочил к лежащему.

– Хенде хох!

В ту же минуту раздался треск мотоциклетного мотора. В коляске мотоцикла сидел унтер, за рулём – автоматчик.

– Шафт ийн вег!⁵ – гаркнул унтер набежавшим солдатам.

Пленника оттащили в сторону, освободили от парашюта, разрезали комбинезон, сняли пистолет с кобурой и ремнём. Потом перекинули поперёк коляски, вроде мешка с мукой. Мотоцикл рывком взял с места и помчался без дороги, прямо через поле, к зелёным камуфлированным палаткам. Чтобы пленник не свалился, унтер в коляске слегка подталкивал его в бок.

– Бесславный мне готовится конец! – с горечью подумал Вячеслав. – Хоть покажу, как умирает русский лётчик. Немцы любят расстрелы фотографировать. На карточке потом для порядка напишут: житие его было со 2 апреля 1923 по 8 июня 1943.

Тут унтер посильнее толкнул лётчика в бок: дескать, приехали! Солдаты-зенитчики подхватили пленника подмышки, сняли с мотоцикла. Стоять он не мог, присел на какой-то столбик у палаток.

– Скорей бы всё это кончилось! – он закрыл глаза от слабости и отвращения ко всему, что его ещё ожидало впереди.

Послышались шаги – кого-то вывели из соседней палатки. Шагает тяжело…

Приоткрыв веки, Вячеслав глянул… Батюшки! Кудряш! Лейтенант Кудряшов! Напарник, сбитый на семь минут раньше своего ведущего! Два конвоира шутливо подталкивают Кудряшова прикладами: теперь, мол, оба руса могут посочувствовать друг другу!

– Жив, Кудряш!

– А толку-то? Куда тебя ранило, Славка?

К пленным приближался офицер с надменным холёным лицом, очень розовым и гладким. В руке он держал пару новеньких лайковых перчаток. Он шёл и распространял вокруг парижские ароматы. Воротник кителя расстёгнут, на животе – револьвер в красной кобуре.

– Не по-нашему носят, – некстати подумалось Вячеславу.

Офицера сопровождал чернявый молодой человек из татар или черкесов, одетый в брезентовую униформу белого цвета. На офицера он взирал с таким подобострастием, точно ждал от него чуда. Офицер что-то проговорил гортанно. Вячеслав ни слова не понял, хотя в школе ухитрялся получать пятёрки от учительницы немецкого языка.

– Господин офицер сказал, что для вас война уже кончилась, – проговорил переводчик, запинаясь. Похоже было, что этот молодой человек изменил советской родине недавно и боялся встречи с честными русскими людьми. Он старался держаться за спиной немца.

Вячеслав отвечал с нарочитой грубостью, указывая на револьвер:

– Ты спроси его, когда он с нами покончит. Вот тогда для нас война действительно кончится.

Когда толмач перевёл слова пленного, офицер вздёрнул брови.

– Немецкое военное командование щадит военнопленных, – передал он снова через переводчика, а потом с большим трудом начал говорить по-русски, чудовищно коверкая слова:

– Ми не уничножайть рапочий рюк. Он мошет пыть польза для Германиа. Славьяне тошше иметь свою эдельрассе…⁶ Русские тошше иметь хороший кроффь и красифых женчин, хэ-хэ-хэ!

– Это что ж, лекция о расовой теории? Мы в ней не нуждаемся! – сказал Вячеслав со злобой. Офицер сделал презрительную мину и подозвал трёх солдат зенитной батареи.

– Покараульте пленных. Сейчас придёт штабной автомобиль. Заведите их в палатку, пусть-ка послушают наше германское радио!

В соседней палатке глухо бубнил радиоприёмник. Пленных ввели и посадили на скамью. Позади стал солдат с автоматом. Офицер с красной кобурой тоже вошёл, присел к приёмнику и сам стал крутить ручки. Загремел марш, перемежаемый захлёбывающейся речью. Видимо, передавался какой-то военный репортаж, потому что сквозь марш слышались выстрелы и команды.

– А мошет быть фи желайть послушать фашу Москфу? Ми, германцы, не боимся фаша пропаганда. Фот, слюшайть!

Москва заканчивала передачу сводки Совинформбюро. В зелёной немецкой палатке вдруг зазвучала чистая спокойная речь советского диктора. Два пленника, приготовившиеся мужественно перенести физическую пытку и встретить смерть, не посрамив чести русских лётчиков, ожидали здесь, во вражеском тылу, чего угодно, но только не… родного голоса Москвы! И, чтобы переполнить чашу испытаний, оба заметили сквозь откинутый край палатки высоко в небе эскадрилью «Петляковых». Она наполняла окрестность гулом своих моторов, и этот спокойный, уверенный звук был чем-то сродни голосу московского диктора. Самолёты уходили туда, откуда час назад прилетели гвардейцы…

И уж было опустили русые головы лейтенант и младший лейтенант, чтобы чистопородному гитлеровцу не пришлось потом хвастать, будто он видел увлажнённые глаза русских пленников, но эффект этой минуты испортили сами немцы. В проёме палатки появился сержант и доложил офицеру, что по его приказу солдаты-зенитчики откопали трупы и остатки хозяйства слухачей из-под сгоревшего самолёта. При этом сержант со злобой сжал кулак по адресу пленных лётчиков.

Офицер нахмурился, резким движением выключил радио и вдруг заторопился к выходу. Пленники услышали автомобильный сигнал, скрип тормозов и мотоциклетный треск у самой палатки. Солдаты-зенитчики повскакали с мест, как будто со скамьи их подбросило пружиной. В палатку вошёл какой-то новый чин в заломленной фуражке, видимо, старший офицер. Вячеслав ещё слабовато разбирался в их званиях.

– Раус!⁷ – приказал он не то пленникам, не то солдатам.

Перед палаткой пленные увидели большой штабной вездеход, раскрашенный в противные жёлтые камуфляжные тона. Рядом с шофёром уселся старший офицер, за ним на двух откидных сиденьях поместили пленных, а позади расположились ещё два офицера с револьверами в руках. Два мотоциклиста-автоматчика составили эскорт автомобиля.

– Нах Орёл!⁸ – скомандовал старший офицер, и машина тронулась. Мотоциклисты – за ней.

Летние сумерки только-только начали густеть, и вместе с сумерками густел, побеждая даже бензиновый смрад, терпкий запах полей, садов и земли. Ночь готовилась принять от земли накопленное за день тепло и взамен отдавала ей свитки тумана, чтобы укрыть рубцы и раны. И сквозь пушистые прохладные волокна этих туманных свитков рвался по орловской дороге жёлтый немецкий автомобиль, сопровождаемый автоматчиками на трескучих мотоциклетках.

Так два русских лётчика, оба впервые в жизни, прибыли в Орёл.

Машина остановилась перед большим тёмным зданием, и в ту же минуту раздался воющий сигнал воздушной тревоги. Офицеры и автоматчики укрылись под массивной аркой, приказав пленникам под угрозой расстрела стать лицом к стене и не шевелиться.

Вячеслав уже кое-как держался на ногах, но ходить не мог. В эти минуты он страстно желал одного: чтобы налёт наших бомбардировщиков был беспощаден и смёл бы с лица земли и это здание, и комендатуру, куда их вели, и всех этих самодовольных субъектов со свастиками и петлицами; немцы же заметно нервничали – укрытие не внушало им доверия.

Переждав первую волну налёта, пошли дальше и очутились в комендатуре, размещённой в другом крыле этого здания. Какой-то новый офицер взглянул на пленных, порылся в бумагах на столе и приказал отправить обоих в орловскую тюрьму.

Короткое путешествие в том же автомобиле по вымершим улицам… и загремели засовы некогда знаменитого Орловского централа. Узкая каменная лестница привела на второй этаж. И вот – глухая камера со сводчатым потолком, толстая чугунная решётка на крошечном окошке, глазок в двери… Двое – в каменном мешке! А в оконце уже снова мелькают вспышки разрывов, бомбовые удары тяжко потрясают тюрьму, вздрагивают метровые стены; ночная тьма наполнена низким басом моторов, уханьем бомб, молниями военной грозы.

Вот как окончился для двух советских пилотов день 8 июня 1943 года.

Глава вторая
Товарищи в беде

1

До утра советские бомбардировщики утюжили аэродромы, базы и тыловые склады немцев под Орлом, на станции и в пригородах. Оба заключённых в камеру лётчика не заснули ни на один час. Сначала в сердцах жила ещё какая-то нелепая надежда на спасение: вот ударит бомба, развалит стены, сорвёт железные двери, вышибет решётку. В панике тюремщики побегут с постов, бросая оружие. Подхватить, напасть на солдат, освободить остальных узников, ударить по гарнизону, вернуться к своим… Им было обоим по двадцать лет, лейтенанту и младшему лейтенанту!..

Утром убедились, что Орловский централ устоял, и немецкая охрана ещё не бросила оружие. Ведущий и ведомый стали совещаться, как вести себя на допросах. Решили: помнить присягу, блюсти военную тайну, попытаться обмануть врагов, наврать номера частей, а коли спросят дислокацию, то назвать только хомутовский аэродром, отлично известный немцам и не раз ими атакованный.

Рассвело. Грохот бомбёжки стих. В окно потянуло холодком и гарью. И зачирикали воробьи. По орловской тюрьме раскатывалась немецкая речь. Через глазок время от времени заглядывал немецкий корпусной. Это было непостижимо и всё-таки… это было!

Когда взошло солнце, Вячеслава первым повели на допрос. В канцелярии за чисто прибранным столом восседал молодой розовощёкий лейтенант, адски шикарный. Фуражка заломлена, на маленьких жёлтых погонах немецкая «чайка», их лётная эмблема. К стене прислонён лакированный стек с ремённым ушком. Пара жёлтых перчаток брошена на краю стола. Поперёк стопки чистой бумаги лежит немецкая ручка. Офицер небрежно покачивался на стуле, а рядом с ним стоял переводчик, почти мальчик, одетый в немецкую военную форму. С первых его слов Вячеслав понял, что и этот переводчик – не фриц, а изменник, отщепенец из советского общества. Он был бледен и волновался гораздо сильнее, чем пленный пилот.

У Вячеслава на рукаве красовалась советская лётная эмблема. В шутливом обиходе её называли «курицей» (как моряки или речники называют свою эмблему «капустой» или «крабом»). У Вячеслава «курица» была замечательная: искусные руки далёкой русской девушки расшили эмблему тончайшим узором бисера и отправили в подарок лётчику-фронтовику. Сам майор Сидоров вручил пилоту расшитую эмблему после первого сбитого самолёта как почётную награду гвардейцу от дочерей советского народа. С тех пор Вячеслав с ней никогда не расставался.

Конвоир, введя пленного в светлую канцелярию из тёмного коридора, удивлённо покосился на рукав с красивой эмблемой, переливающейся в солнечном луче. По знаку офицера солдат вытащил ножик и спорол «курицу» с рукава.

– Неважное начало! – подумал Вячеслав и приготовился ко всему.

Переводчик положил «курицу» перед офицером. Тот с явным интересом повертел её в руках, то приближая к глазам, то отдаляя от глаз, а затем… деловито отправил эмблему в собственный карман. Свершив это неуставное деяние, он поднял глаза на лётчика.

– Имя?

– Вячеслав Иванов.

– Звание?

– Младший лейтенант (ниже званием пилот быть не мог).

Офицер скользнул взглядом по плечам пленного. Но он не обнаружил погон; они портились от ремней, и пилоты их не носили в воздухе.

– Какая часть?

Фантастический ответ, заготовленный заранее, ничего общего с действительностью не имел, но вполне удовлетворил офицера.

– Альзо вайтер!⁹ Давно летаете на самолётах Лафюнф¹⁰? Я хочу спросить, давно ли вы летаете на них здесь, под Орлом?

– Около полугода.

– Зо¹¹? – брови офицера недоверчиво подскочили вверх. – Ваше сообщение будет проверено, и за ложные показания вы можете понести наказание… Ваше место базирования?

– Деревня Хомутово.

– Ах зо, альзо видер Хомутово. Гут!..¹² Пусть-ка он скажет, – повернулся офицер к переводчику, – кто из них двоих сбил во вчерашнем бою троих наших лётчиков?

– Передайте господину офицеру: мы солдаты и выполняем наш воинский долг. Подсчитывать наши заслуги в бою нам было некогда.

– О-ла-ла, какой бравый тон! – офицер подмигнул переводчику и что-то говорил долго.

– Господин лейтенант восхищён вашей скромностью, – пояснил переводчик. – Но он говорит, что скромность эта напрасна. Мы видели весь вчерашний бой, с начала до конца. Вам нет смысла отпираться от действительности, мы это не ставим в вину… Офицер спрашивает, знаете ли вы, кто вас сбил? Сам Ганс Мюллер, наш знаменитый ас. Он собирается прийти взглянуть на вас. Говорит, что вы были трудными орешками, и они за двоих заплатили тремя… Конвоир, можете увести пленного. И давайте сюда второго.

Допрос Кудряшова прошёл в том же духе. Фантастические, дезориентирующие сведения снова удовлетворили немецкого лейтенанта, и оба лётчика целые сутки после допроса пребывали в покое.

Десятого июня в ту же камеру ввели новое лицо. Это был капитан авиации Александр Ковган, боевой лётчик-штурмовик, командир эскадрильи. Он был сбит в том же бою, что и Вячеслав с напарником. Через несколько часов население камеры увеличилось ещё на одно лицо – к лётчикам подбросили младшего лейтенанта Дрозда, пилота из соседней дивизии. Всех вновь прибывших допрашивал тот же лейтенант со стеком.

Лишь на третьи сутки заключения солдат-тюремщик швырнул в камеру несколько окаменелых и обугленных обломков какого-то сыра, видимо, из остатков разбомблённого продовольственного склада. И хотя всех четверых давно мучил голод, и головы кружились от слабости, никто не хотел первым притронуться к немецкой подачке, унизить себя подбиранием с пола горелых кусков. Они так и остались валяться в камере. Лётчики выпили только банку воды, принесённой тем же тюремщиком.

Все разговоры в камере велись только на одну тему: как устроить побег, как вернуть себе свободу без компромиссов с врагом.

Простукали все стены. Проверили каждый прут решёток. Исследовали пол и потолок. Днём и ночью шептались, перебирали всю приключенческую литературу, вспоминали знаменитые побеги: от гомеровского Одиссея до графа Монте-Кристо, от Спартака до товарища Камо. Проклинали собственную память, сохранившую так мало подробностей о самой технике дела, сокрушались, что никто не смог припомнить, каким способом освободился шильонский узник, и считали это важнейшим пробелом в общем своём образовании. В «камере четырёх лётчиков» котировались только книги о приключениях беглецов, они ценились выше «Евгения Онегина», романа, в котором, как известно, никто ниоткуда не убегал!

За всю историю Орловского централа ни один узник не проклинал прочность его каменной кладки и толщину решёток с такой яростной страстью, как эта четвёрка ослабевших от голода молодых решительных людей со следами лётных эмблем на рукавах!

Так миновала первая неделя плена, и лётчиков вывели на общий двор. Среди военнопленных, согнанных на этот двор, были представители многих родов войск, захваченные в боях под Сумами, Белгородом, Орлом. Большинство пленных были ранены. В самом тяжёлом состоянии находился боевой лётчик, капитан-орденоносец Василий Семёнович Терентьев, командир эскадрильи «Яков», сбитый над Курском. Кроме тяжёлых ранений, он получил страшные ожоги тела и лица. Раны его кровоточили и гноились.

Встретил Вячеслав и гвардейцев-лётчиков, пилотов из других полков и дивизий своего гвардейского корпуса. Прошло всего несколько часов на общем дворе, и уже начали возникать своеобразные землячества: сами собой тянулись друг к другу друзья-однополчане, сходились вместе товарищи по роду войск и виду оружия. И были среди военнопленных офицеров-коммунистов такие люди, которые осторожно, незримо, но умело направляли этот стихийный процесс объединения и консолидации сил. Очень скоро Вячеслав и его товарищи почувствовали помощь этих незримых руководителей.

На тюремном дворе набралось уже до тридцати лётчиков. Они быстро нашли общий язык между собой, обменялись новостями и планами. Эти люди всецело могли доверять друг другу. Не соблюдая особых правил конспирации, не принимая особых мер предосторожности против стукачей, потому что в среде лётчиков таких типов быть не могло, они горячо принялись обсуждать различные планы и проекты коллективного побега из тюрьмы. И хотя дело ещё не дошло даже до сколько-нибудь реального плана, тюремная администрация кое-что проведала. И начальство решило как можно быстрее избавиться от столь беспокойного элемента, как советские лётчики.

Во двор явился комендант тюрьмы и объявил военнопленным:

– Алле руссише кригсгефангене флигер – нах Смоленск!¹³

Тут же началась подготовка к этапу. Солдаты читали по списку фамилии отправляемых. Списки составлялись самими немцами, весьма небрежно, некоторые лётчики не попали в них, в том числе и Вячеслав. Это его сильно встревожило: во что бы то ни стало нужно было остаться в своём «землячестве», среди наиболее смелых и решительных, физически тренированных ребят! Тут-то и оценил он силу товарищеской взаимопомощи советских людей и авторитет незримого руководства! Оно умело помогало лётчикам сохранить группу, удержаться всем вместе. Когда за пленными явился усиленный конвой, немецкие списки были уже исправлены и пополнены так, что никто из лётчиков не оказался отставленным от смоленского этапа.

Короткие рукопожатия, обмен адресами семей («после освобождения – с видимся»), объятия, напутствия – и три десятка лётчиков уже выстраиваются перед воротами. Между собой – железный уговор: при малейшей оплошности конвоя – бежать! Но, видимо, конвой это знает, потому что начальник конвоя, офицер с маузером в руке, предупреждает через переводчика:

– Малейшее движение в сторону, падение, разговор в строю, перешёптывание или попытка заговорить с вольным населением повлечёт за собой расстрел всей колонны на месте. Кто подаст голос или какой-либо знак, тот подаст сигнал к смерти всех!

2

Шагает этап по орловским улицам. Тридцать пленных и почти столько же автоматчиков. Курки взведены, пальцы на спусках. Пленные шагают по мостовой, конвой – сбоку и сзади. Впереди офицер с маузером. Из окон, с пешеходных панелей глядят на это шествие жители города. Старухи откровенно плачут, прижимая к глазам платочки, старики угрюмо вытирают усы и бороды. Большеглазые худенькие девушки с тревогой и жалостью всматриваются в лица пленных – нет ли и его среди бредущих? И никто не смеет приблизиться, последствия известны! Какой-то мальчуган попытался бросить несколько папирос пленным. Сразу грянуло: «Хальт!»¹⁴, автоматы – на прицел, ритм движения нарушился… А мальчишки и след простыл! Растоптанные папироски остались на мостовой, дробный разнобой шагов снова заполняет улицу. Опасный момент обошёлся.

Колонна приближается к людному перекрёстку. Здесь местных жителей совсем мало, снуют солдаты и офицеры, движутся машины и мотоциклы. Видимо, рядом казармы и какие-то военные учреждения.

На самом углу стоит франтоватый немецкий фенрих и галантно поддерживает под локотки двух вульгарно размалёванных девок, одетых крикливо и вызывающе. Фенрих небрежно бросает окурок в сторону идущего строя, отворачивается и продолжает любезничать.

Колонна поравнялась с этой троицей. Одна из девок подбоченивается и кричит хриплым пивным басом:

– Что, сталинские шоколадники, долетались?

Будто по команде, тридцать пар глаз вскинулись на проститутку. Тридцать пар ружейных дул глядели бы на неё приветливее!

Испуганная потаскушка почувствовала себя расстрелянной этим залпом молчаливого презрения. Вобрав голову в плечи, она кинулась было к своему фенриху на шею и при этом нечаянно толкнула какого-то прохожего армейца, видевшего всю сцену.

– Шла бы ты в свой бордель, девка! – хмуро бросил на ходу немецкий солдат. Видимо, и он не питал симпатий к предательству!

Железнодорожная станция Орёл являла собою живописный сюжет для картины «Хаос». Развалины пассажирского вокзала, свежие груды кирпичного щебня на перроне, воронки и ямы посреди путей, руины пакгаузов, клубки скрюченных рельсов и расщеплённых шпал – таковы были наглядные результаты бомбардировочных ударов. Усталые, запылённые солдаты железнодорожного немецкого батальона только что восстановили движение. Лётчики-этапники даже бодрее зашагали по этой пустыне к запасному пути.

Там стоял отцепленный тюремный вагон, переделанный из почтового: решётки на крохотных оконцах, массивные двери… Понукаемые конвоирами, пленные поодиночке поднялись в вагон и расположились на полу тёмного и тесного помещения. Загремели засовы. Послышались свистки и толчки – вагон прицепили к смешанному составу. Боясь налётов, немцы поторопились отправить этот сборный поезд поскорее. Прощай, Орёл!

Эшелон еле-еле полз по дороге на Брянск по лесистой местности. Люди в вагоне дремали под натужное дыхание паровоза. Иногда удавалось бросить взгляд в высокое решётчатое окошко. Вся в узлах и обрывах тянулась вверх-вниз телеграфная проволока. Под насыпью дымились горелые шпалы, валялись паровозные скаты и остовы вагонов с надписью: «Deutsche Reichsbahn»¹⁵. Душа радовалась при виде этих вагонов вверх тормашками.

Вдоль всей дороги немцы выстригли широкие полосы леса. На месте березняка, ельника или сосновых рощиц торчали унылые пни, чернела зола и догорали костры. Это были меры против партизан.

– Эх, пустили бы и нас на воздух, что ли, вместе со всем этим эшелоном! И чего только ребята зевают? – вздыхал лётчик с обожжённым лицом Василий Терентьев. Те же мысли мучили и Вячеслава.

Но медлительный рейс шёл на редкость благополучно и, оставив позади Брянск, Рославль и Рябцево, поезд невредимым добрался до Смоленска. Многострадальный город давно жил под игом оккупантов, немцы чувствовали себя здесь «дома», располагались солидно и капитально. Мощные укрепления, за которыми надеялись прочно отсидеться фашисты, были заметны даже с поезда.

Со станции группу привели в концентрационный лагерь, где каждый барак окружала проволочная зона. В одну из таких барачных зон, именовавшуюся пересыльной, втолкнули пленных лётчиков. Уже через несколько часов пребывания в этом лагере лётчики поняли, что для них начинаются новые, доселе незнакомые им условия неволи, и что здесь предстоит иметь дело не с одними патриотами, но и с врагами и предателями народа.

Их было немного, всего десятки среди сотен и тысяч настоящих советских людей, томящихся в плену, но именно этим грязным элементам немецкая администрация давала практически всю полноту власти над остальными пленниками. Эта власть воплощалась не в княжеском жезле, скипетре и короне, а в… разливательной ложке, в черпаке!

И черпак баландёра давал его обладателю такую власть над контингентом измученных голодом людей, о какой не мечтали феодальные обладатели скипетров!

Баландёр! Повар, он же раздатчик, он же своего рода внутренний полицай лагеря. Немцы называли их «хильфсвиллиге», или сокращённо «хиви», то есть желающие сотрудничать, так сказать, коллаборационисты. Немцы находили такого «хиви» среди общественных подонков и поручали ему… черпак. Можно плеснуть побольше, можно поменьше, можно погуще или пожиже. Этим регулировались человеческие жизни. Мерзкая брюквенная жижа, от которой стошнило бы обыкновенную колхозную хавронью, называлась здесь пищей и поддерживала силы и здоровье людей. За лишний черпак баландёр становился лагерным богачом, обладателем курева, всевозможных сувениров, втайне сохранённых пленными или изготовленными их умелыми руками: цепочки, колечки, табакерки, шахматы, рисунки… Шёл лагерный процесс «первоначального накопления» благ, жестокий и циничный. Люди приучались проходить школу раболепия и становились данниками. Больше дань – гуще баланда.

Сами немцы, введя и поощряя эту гнусную систему, были весьма довольны её результатами. Ещё бы, они всегда могут фарисействовать: дескать, мы предоставляем пленным «самоуправление»!

Вновь прибывшим выдали какие-то банки, заменявшие посуду, и голодные, истощённые духотой, теснотой и этапным «пайком» лётчики стали ждать сигнала на обед.

Прозвучал он с немецкой пунктуальностью точно в установленный час. Пленные потянулись к раздатчику. Баланда из нечищеной брюквы плескалась в обыкновенной эмалированной ванне. Литровым черпаком баландёр разливал её в банки. Выстроилась длинная очередь. Рядом с баландёром стояли его присяжные телохранители из явного жулья.

Вячеслав оказался в очереди рядом с каким-то высоким пехотинцем.

– Откуда берутся такие? – лётчик кивнул на баландёра и его сподручных.

– А вы что, первый день в лагере? – насмешливо осведомился пехотинец.

– Да! – просто ответил лейтенант. – Сегодня прибыли с этапом из Орла. Несколько дней в тюрьме держали, а потом – сюда.

Пехотинец покачал головой.

– Трудно привыкать будет к здешним порядкам. Я уже третий месяц присматриваюсь, нагляделся всего. Откуда они берутся, спрашиваете? Иные из преступной среды, а большинство спекулянты, подкулачники, бывшие трактирщики, нэпачи, в общем – все виды собственников. Чеховские мужики из «Оврага», помните?

– Помню, – сказал Вячеслав невесело.

– Вот вам галерея собственников и стяжателей, вон они у этой ванны с баландой. Здесь ведь всё очень упрощено и обнажено.

Очередь дошла. Баландёр, мордастый, рябоватый тип в клеёнчатом фартуке, окинул Вячеслава быстрым оценивающим взглядом. Он плеснул в банку неполную порцию. Дескать, полной ещё не выслужил, присмотрюсь к тебе покамест. Пехотинец отвёл Вячеслава в сторону.

– На рожон не лезьте, не выделяйтесь сразу. Спорить бесполезно, сперва вас отлупят эти, а потом немцы. Могут и пристрелить – бунт на борту!

Одному из лётчиков досталось полпорции. Думая, что баландёр ошибся, он продолжал держать банку в протянутой руке.

– Проваливай! – крикнул баландёр. Блатари-подручные шагнули ближе.

– Лей-ка полней, – спокойно сказал лётчик.

– На, получай! – тяжёлый черпак с размаху въехал лётчику в лицо. Блатари сбили его с ног, завопили: «Анархия!», а с вышки дробно простучал автомат. Толпа отхлынула, один баландёр остался у эмалированной ванны.

Вбежал надзиратель, заорал, что за нарушение «орднунг»¹⁶ он оставит всех «ферфлухте швайнехунде»¹⁷без «рацион зуппе»¹⁸.

Понурые люди снова построились в очередь к раздатчику, обед продолжался, и, хотя все вновь прибывшие лётчики получили явно уменьшенный «рацион зуппе», немецкий «орднунг» больше не нарушался.

– Ну, вот, видали? – усмехнулся новый знакомый Вячеслава, пехотинец. – Теперь вам ясно? Лагерь пересыльный. Сколько тысяч через него прошло – кто сочтёт? Самая сволочь и отфильтровалась, стала полицаями и баландёрами. Хорошо, что ваша лётная братва нынче не вмешалась, а то постреляли бы немцы с вышки, как говорится, и ваших и наших.

Унылые, однообразные, как дождевые капли, дни в этом пересыльном лагере сливались в недели, и казались они годами. Вячеслав перезнакомился со многими старожилами смоленского лагеря. Немцы редко показывались в зоне, здесь хозяйничали «придурки», так пленные именовали лагерную аристократию у котла. Через эту холопскую агентуру немцы усиленно распространяли слухи о вербовке пленных во власовские воинские части фашистской армии Гитлера. Военнопленным, изнурённым голодом, неволей, вынужденным бездельем, стали подбрасывать власовские газетёнки. Одна называлась «Клич», другая «Заря». Мучительный книжный голод заставлял истомившихся по печатной строке узников брать в руки эти листки. Ведь побеждали же отвращение перед мерзкой вонью баланды, чтобы чем-то заполнить пустой желудок! Точно так же, побеждая чувство гадливости, люди пытались получить из этих листков хоть какое-то представление о событиях за лагерной проволокой. В газетёнках сообщалось, что во власовской армии РОА создаётся и воздушная часть. Промелькнула мелкая заметка об инициативных группах для вовлечения русских лётчиков во власовскую авиацию. Военнопленные лётчики насторожились: нужно ожидать теперь провокационных хитростей.

Планы побега вынашивались с прежним упорством, но лётчики уже не собирались для бесед всей группой, а прохаживались по лагерю парами, тройками. Потом эти пары перемешивались, менялись. Шло как бы летучее собрание, а для стукачей оно оставалось тайной. Собирали сведения о прежних побегах из этого лагеря, проверяли мобилизованность, готовность каждого, рассчитывали на любой удобный случай: партизанский или авиационный налёт, вывод за зону, на работу, в этап.

– Товарищи, – говорил капитан Василий Терентьев, – можно предвидеть, что гитлеровцы попытаются и нас вербовать в армию своего ставленника, предателя Власова. Фрицам уже не хватает своих лётчиков. Они будут искать неустойчивых среди нас. Будут заманивать в ловушку всех, кто упал духом и ослаб. Как будем держаться, если подберутся и к нам, а, хлопцы?