Читать книгу: «Найдёна»

Глава 1. Ордынцево

В тот год липы в Ордынцеве зацвели поздно, будто и они не знали, стоит ли стараться для дома, который вот-вот уйдёт с молотка. Старый парк, разбитый ещё при прадеде, при светлейшем князе, зарос крапивой и бузиной; беседка над прудом покосилась, и на её облупленных колоннах сидели по утрам галки. Но издали, с большой дороги, усадьба всё ещё казалась такой, какой её помнили в губернии лет тридцать назад: белый дом с бельведером, флигели, оранжерея с выбитыми теперь стёклами, аллея, уходящая к реке. Издали всегда кажется лучше, чем есть на самом деле. Варвара Алексеевна Ордынская знала это лучше многих.

Ей минуло восемнадцать в апреле. Именин не праздновали: нечем было. Мать, Елизавета Андреевна, подарила ей тогда старинную брошь с гранатами — последнюю из бабушкиных вещей, что ещё не отправилась к закладчику в губернский город, — и сказала, не глядя в глаза:

— Носи. Скоро тебе понадобится выглядеть прилично.

Варя тогда не поняла, к чему это сказано. Поняла позже.

Утро, с которого начинается эта история, было тихое и душное, какие бывают в конце июня перед грозой. Варя сидела у окна в своей маленькой комнате под самой крышей — большие комнаты второго этажа давно стояли запертыми, с мебелью под холстинными чехлами, — и штопала чулок. Штопать её научила няня, покойная Аграфена, ещё лет в десять, когда в доме было двенадцать человек одной только женской прислуги и барышне никакой надобности в штопке не было. «Учись, касатка, — говорила нянька, — бог знает, что в жизни пригодится». Пригодилось.

За окном по двору бродили куры. Кучер Евсей, единственный, кроме повара, мужик, оставшийся при доме, мыл у колодца старую карету — ту самую, с гербом на дверце, в которой когда-то возили бабушку ко двору. Герб был наполовину стёрт: золотая полоса через лазоревое поле и над ней выцветшая корона. Варя смотрела, как Евсей трёт дверцу тряпкой, и думала, что карету моют неспроста. Её не мыли с Пасхи.

В дверь постучали — коротко, два раза, как стучала только Глаша.

— Барышня, — горничная просунула в щель круглое веснушчатое лицо, — вас маменька в гостиную просят. И папенька там. И… — она запнулась, — и лицо у них такое, будто кого хоронить собрались.

— Глаша! — укоризненно сказала Варя, но сердце у неё упало.

— Да я что, я ничего, — Глаша вошла, притворила дверь и зашептала: — Только вчера к папеньке опять приезжал тот, толстый, из города. Приказчик ихний. Я в буфетной была, всё слышала. Про векселя говорили. И про вас, барышня.

— Про меня?

— Про вас. Приказчик сказал: «Кирилл Матвеич ждать долее не намерены. Либо дело, либо суд». А папенька ваш ему: «Передайте, что будет дело». И голос такой, барышня… — Глаша вдруг всхлипнула. — Будто не свой.

Варя отложила чулок. Пальцы у неё стали холодными, хотя в комнате было душно.

Кирилл Матвеевич Тугарин. Это имя она слышала в доме последние два года чаще, чем молитву. Его произносили шёпотом, его произносили со злостью, его произносил отец, когда, пьяный, ходил ночами по тёмной анфиладе и бормотал что-то про пиковую даму и про то, что «не может быть, не может такого быть, чтобы трижды подряд». Тугарин был человек известный во всей губернии. Сын винного откупщика, он сам держал откупа в трёх уездах, имел полотняную фабрику, два винокуренных завода и, по слухам, больше денег, чем казна губернская. Лет пять назад он купил себе дворянство — вернее, получил его за пожертвования на богоугодные заведения и за какую-то услугу, о которой говорили неохотно, — и с тех пор стал скупать земли разорившихся помещиков. Ордынцево было следующим.

Варя видела его однажды, издали, на губернском балу три зимы назад. Её тогда впервые вывезли, и она запомнила лишь огромную фигуру у колонны, багровое лицо и то, как расступались перед ним люди — не из уважения, а как расступаются перед телегой, которая едет, не разбирая дороги.

— Иди, Глаша, — сказала она. — Скажи, что я сейчас.

Она оправила платье — серое, домашнее, в третий раз перешитое, — пригладила волосы перед тусклым зеркалом. Из зеркала на неё смотрела худенькая девушка с бледным лицом, тёмными, почти чёрными бровями и светлыми, неожиданно светлыми при тёмных бровях глазами — серыми, как вода в реке в ненастье. Мать говорила, что глаза у неё отцовские, ордынские. Отец говорил, что материны. Сама Варя не знала, чьи они, и никогда не думала, красива ли она. В Ордынцеве некому было это ей сказать.

Гостиная внизу была единственной из парадных комнат, которую ещё держали открытой — для визитов, которых почти не бывало. Здесь сохранились старые штофные обои, вытертые на углах, клавикорды, на которых Варю учила играть мать, и большой портрет прадеда в генеральском мундире. Прадед смотрел со стены сурово и чуть презрительно, будто знал, во что превратится его род.

Отец стоял у окна спиной к двери. Алексей Петрович Ордынский был ещё не стар — ему не было и пятидесяти, — но последние годы так согнули его, что он казался стариком. Он похудел, сюртук висел на нём, как на вешалке, руки дрожали по утрам. Варя любила его — той жалкой и стыдливой любовью, какой дети любят отцов, о которых в уезде говорят с усмешкой. Когда-то он был весел, щедр, пел цыганские романсы под гитару и сажал её, маленькую, на седло перед собой. Потом начались карты.

Мать сидела в кресле у остывшего камина, прямая, как свеча. Елизавета Андреевна, урождённая княжна Волконская-Задонская, из обедневшей, но гордой ветви, никогда не позволяла себе ни сгорбиться, ни заплакать при людях. Она была всё ещё хороша собой — тонкий профиль, гладко зачёсанные седеющие волосы, кружевная наколка, — но в лице её была та сухая, бесслёзная твёрдость, которой Варя боялась с детства больше, чем отцовских вспышек.

На диване, болтая ногами, сидел десятилетний Петенька, брат. Его, видно, позвали тоже — или он прибежал сам, — и мать не прогнала. Это было странно. Детей в доме при серьёзных разговорах не держали.

— Сядь, Варвара, — сказала мать.

Варя села на край стула.

Отец не обернулся. Мать сложила руки на коленях.

— Ты взрослая девушка, — начала она ровным голосом, будто читала по писаному. — Ты знаешь, в каком положении находится наше семейство. Не стану скрывать от тебя: положение это хуже, чем ты думаешь. Имение заложено в Опекунском совете, и проценты не плачены второй год. Сверх того, твой отец… — тут голос её чуть дрогнул, но сразу выпрямился, — твой отец выдал векселя на сумму, которой нам не собрать, хоть бы мы продали всё до последней ложки. Векселя эти скуплены одним человеком. Ты знаешь, каким.

— Тугариным, — выговорила Варя.

Отец у окна дёрнул плечом.

— Кириллом Матвеевичем Тугариным, — поправила мать. — Он предъявит их ко взысканию в июле. Это значит — опись. Ордынцево пойдёт с торгов. Мы окажемся на улице. Петеньку не на что будет определить ни в корпус, ни в гимназию. Отца твоего, — она сделала паузу, — могут посадить в долговую яму.

Петенька перестал болтать ногами и испуганно посмотрел на отца.

— Однако, — продолжала Елизавета Андреевна, — есть выход. Кирилл Матвеевич человек деловой, и он сделал нам предложение. Он готов уничтожить векселя, выкупить имение из залога и положить на имя Петеньки капитал, достаточный для его воспитания. На одном условии.

Варя уже знала, на каком. Она знала это с той минуты, как Глаша сказала «и про вас». Знала, может быть, ещё с апреля, с гранатовой брошки. Но когда мать произнесла это вслух, Варе показалось, что пол под стулом поехал куда-то вбок.

— Он просит твоей руки.

Стало очень тихо. Слышно было, как за окном Евсей плещет водой на карету и как жужжит на стекле муха.

— Маменька, — сказала Варя, и собственный голос показался ей чужим, — ему… ему ведь за пятьдесят.

— Пятьдесят два, — сказала мать. — Это не возраст для мужчины.

— Говорят, он двух жён похоронил.

— Говорят многое. Люди злы и завистливы. Его жёны умерли — одна родами, другая от чахотки. На всё воля божья.

— Говорят, он их бил.

— Варвара! — мать впервые повысила голос. — Довольно. Я не стану слушать кухонные сплетни.

Варя повернулась к отцу.

— Папенька…

Он наконец обернулся. Лицо у него было серое, глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от слёз. Он смотрел на дочь так, будто хотел что-то сказать и не мог. Губы у него задрожали.

— Варенька, — выговорил он хрипло. — Голубушка моя. Я… это я виноват. Всё я. Ты прости меня, если можешь. Но другого выхода нет. Я думал, искал… Нет его.

— Вы проиграли ему, — сказала Варя. Это не был вопрос.

Отец закрыл лицо руками.

— Трижды, — глухо сказал он сквозь пальцы. — Трижды подряд на пиковую даму. Не может быть такого, понимаешь, не может! Я двадцать лет играю, я знаю, как ложится карта. Не может…

— Алексей, — холодно сказала мать. — Не при детях.

Он замолчал и снова отвернулся к окну.

Варя сидела, глядя на свои руки. На указательном пальце был след от иголки — маленькая красная точка. Она смотрела на эту точку, будто от неё зависело всё на свете.

— А если я откажусь? — спросила она.

Мать ответила не сразу. Она поднялась, подошла к дивану и положила руку на светлую голову Петеньки.

— Тогда, — сказала она, — твой брат вырастет нищим. Твой отец умрёт в тюрьме. А я пойду в приживалки к кузине Задонской, которая будет каждый день напоминать мне, как я вышла замуж по любви. Ты этого хочешь?

— Маменька…

— Я спрашиваю: ты этого хочешь?

Петенька вдруг заплакал — тихо, по-детски, не понимая и всё понимая. Он смотрел на сестру мокрыми глазами, и Варя не выдержала этого взгляда.

— Нет, — прошептала она. — Не хочу.

— Вот и хорошо, — мать убрала руку с головы сына. — Тогда разговор окончен. Кирилл Матвеевич желает видеть тебя у себя в имении. Он даёт обед в честь своих именин в будущую субботу, и мы приглашены. Это будут смотрины. Он хочет — так он выразился — «поглядеть товар поближе», прежде чем объявлять помолвку.

Отец у окна застонал, как от зубной боли.

— Лиза, ради бога…

— Я лишь повторяю его слова, Алексей. Пусть она знает, с кем имеет дело. Это лучше, чем питать иллюзии. — Елизавета Андреевна снова повернулась к дочери, и на миг в её сухих глазах промелькнуло что-то похожее на жалость. Но лишь на миг. — Тебе пошьют новое платье. Я продала серебряный сервиз. Ты поедешь в голубом, с бабушкиной брошью. И ты будешь любезна. Ты поняла меня, Варвара? Любезна.

Варя встала. Ноги держали её плохо.

— Я поняла, маменька, — сказала она. — Позвольте мне уйти.

— Ступай.

Она вышла, не помня как, прошла через пустую залу с зачехлённой мебелью, через буфетную, где Глаша, всё слышавшая у двери, бросилась было к ней, — и, не остановившись, выбежала на заднее крыльцо, а оттуда в парк.

Парк встретил её запахом нагретой крапивы и стоячей воды. Она бежала по заросшей аллее, путаясь в подоле, и остановилась лишь у старой беседки над прудом. Там она опустилась на гнилую ступеньку и только тогда заплакала — без звука, как плакала всегда, с детства, чтобы мать не услышала и не сказала, что ордынские девицы не ревут, как кухарки.

Галки снялись с колонн и закружились над прудом. Вода была зелёная, затянутая ряской, и в ней отражалось белёсое, душное небо.

Сколько она просидела так, Варя не знала. Солнце сдвинулось, тень от беседки легла на воду. Наконец на аллее послышались шаги, и Глаша, запыхавшаяся, с её шалью в руках, опустилась рядом на ступеньку.

— Барышня, голубушка, — горничная накинула шаль ей на плечи, хотя было жарко, и обняла её, как обнимала, бывало, нянька. — Ну что вы, ну не надо… Ох, господи, господи, за что же это…

— Глаша, — сказала Варя, глядя на воду, — ты видела его? Тугарина?

Глаша помолчала.

— Видела, — неохотно сказала она. — Позапрошлый год, на ярмарке в Старосельске. Он с крыльца лавки мужика плетью стегал. За то, что тот ему дорогу не уступил.

Варя закрыла глаза.

— Какой он?

— Да что говорить, барышня…

— Скажи.

— Здоровый, — выдохнула Глаша. — Как боров, прости господи. Лицо рябое, красное, а один глаз белый, с бельмом — говорят, в драке ему выбили, когда он ещё по кабакам сидельцем был. Голос как из бочки. И руки… руки как лопаты, в перстнях. Ох, барышня, да не слушайте вы меня, дуру! Может, он и ничего, может, он вас любить будет, на руках носить…

Варя покачала головой.

— Он сказал «поглядеть товар», Глаша. Товар. Меня покупают, как лошадь на ярмарке. Как Петенькиного пони, которого продали в прошлом году за долги.

Глаша не нашлась, что ответить, и только крепче прижала её к себе.

Вечером Варя не вышла к ужину. Она сидела у окна в своей каморке и смотрела, как над парком собирается гроза. Небо на западе почернело, потом вспыхнуло; первые тяжёлые капли ударили по железу крыши. Она думала. Думала о том, что могла бы уйти в монастырь — но для этого нужен вклад, а вклада нет. Могла бы бежать — но куда? У неё не было ни денег, ни друзей, ни родни, которая приютила бы её против воли родителей. Кузина Задонская выдала бы её матери в тот же день. Могла бы пойти в гувернантки — но кто возьмёт в гувернантки девушку без рекомендаций, сбежавшую от жениха? Её вернут. По закону дочь принадлежит отцу, пока не принадлежит мужу. Её найдут и вернут — с полицией, с позором, — и тогда мать не станет больше говорить о любезности.

Гром ударил прямо над домом, так что задребезжали стёкла. Варя вздрогнула и вдруг подумала, совсем просто и ясно, как думают о погоде: «А можно ведь и умереть».

Мысль эта испугала её. Она перекрестилась, встала, зажгла свечу перед маленьким образком Богородицы, доставшимся от няни, и долго молилась — сбивчиво, своими словами, прося чуда, которого, она знала, не будет.

Но мысль не ушла. Она легла где-то на самом дне души, как камень на дне пруда, и Варя чувствовала её там всю неделю — пока портниха из Старосельска шила голубое платье, пока мать учила её, как держать веер и как отвечать на вопросы, пока отец, не глядя ей в глаза, бродил по дому и пил, пока Петенька ходил за ней по пятам, словно боялся, что сестра исчезнет.

Он будто чувствовал. Дети всегда чувствуют.

— Варя, — спросил он однажды вечером, забравшись к ней на кровать, — а если ты выйдешь за этого… за Тугарина, ты к нам приезжать будешь?

— Буду, Петенька.

— А он злой?

— Не знаю. Наверное.

— Я, когда вырасту, — сказал Петенька серьёзно, — стану гусаром и вызову его на дуэль. И убью. И ты тогда опять домой вернёшься.

Варя засмеялась сквозь слёзы и поцеловала его в макушку, пахнущую сеном и солнцем.

— Не надо никого убивать, глупый. Спи.

Он уснул у неё на руках, а она сидела в темноте и думала, что никогда, ни за что на свете не позволит, чтобы из-за неё брат стал нищим. И никогда, ни за что на свете не станет женой человека, который стегает мужиков плетью и называет её товаром.

Между этими двумя «никогда» не было никакого пути. Только тот камень на дне.

Глава 2. Жених

Он приехал сам, не дожидаясь субботы.

Это случилось в среду, около полудня. Варя была в саду — собирала с Петенькой смородину, ту, что ещё родилась на одичавших кустах у оранжереи, — когда на дороге за прудом поднялась пыль и послышался тяжёлый, неторопливый стук колёс. Петенька вскарабкался на ограду и закричал:

— Варя! Коляска! Четвернёй! Ой, какие кони — вороные, все четыре, как один!

Варя выпрямилась, держа в руке корзинку. У неё почему-то сразу ослабели колени.

Коляска была новая, лаковая, на английских рессорах, с кучером в бархатной безрукавке и с лакеем на запятках. Она прокатила по аллее, не сбавляя хода, распугала кур и остановилась у самого крыльца, так что передние кони едва не взошли на ступени. Лакей соскочил и откинул подножку. Коляска качнулась, просела на одну сторону — и из неё, кряхтя, выбрался человек.

Глаша не солгала. Скорее, она пожалела барышню.

Кирилл Матвеевич Тугарин был огромен — не высок, а именно огромен, широк, как дверной проём, с короткой бычьей шеей, на которой сидела крупная, коротко стриженная голова. Лицо у него было красное, изрытое оспой, с толстыми губами и тяжёлой, выдвинутой вперёд челюстью. Левый глаз — маленький, тёмный, быстрый — смотрел цепко и насмешливо; правый был мутно-белый, неподвижный, и от этого казалось, что Тугарин смотрит одновременно на тебя и куда-то сквозь, в стену. Одет он был богато и безвкусно: сюртук малинового сукна, жилет, расшитый золотом, на пальцах — по два перстня, на брюхе — толстая золотая цепь. Пахло от него — Варя почувствовала это даже с другого конца двора — табаком, потом и какими-то крепкими французскими духами, которые не столько перебивали, сколько подчёркивали первые два запаха.

Он постоял на крыльце, огляделся, сплюнул в сторону и громко, на весь двор, сказал своему лакею:

— Ну и сарай. Ну и развалина. Это за неё я, выходит, восемьдесят тысяч отдаю? Ладно, Фрол, запиши: крышу перекрыть, флигель снести. Оранжерею эту… — он махнул рукой в перстнях, — к чертям.

Потом заметил Варю.

Она стояла у кустов, с корзинкой, в старом ситцевом платье и соломенной шляпке, с руками, перепачканными смородиной. Бежать было поздно. Тугарин прищурил здоровый глаз, усмехнулся и неторопливо, вразвалку, пошёл к ней прямо по клумбе — по тем немногим флоксам, которые мать ещё сажала каждую весну.

Петенька соскочил с ограды и встал перед сестрой.

— Это ещё что за щенок? — удивился Тугарин.

— Я не щенок, — звонким от страха голосом сказал Петенька. — Я Пётр Алексеевич Ордынский. А вы ходите по маминым цветам.

Тугарин запрокинул голову и захохотал. Смех у него и вправду был как из бочки — гулкий, раскатистый, без всякого веселья.

— Ишь ты! Пётр Алексеевич! Ну, Пётр Алексеевич, ступай-ка ты, брат, к маменьке и скажи, что зять приехал. Будущий. А цветы — что цветы. Новые посадим. У меня садовник немец, он тут такие розаны разведёт — ахнешь.

Петенька не двинулся. Варя положила ему руку на плечо.

— Иди, Петя, — сказала она. — Скажи маменьке.

Мальчик оглянулся на неё, на Тугарина — и побежал к дому.

Они остались вдвоём у смородиновых кустов. Тугарин подошёл совсем близко, и Варя заставила себя не отступить. Она подняла голову и посмотрела ему в лицо — в здоровый глаз, потому что смотреть в белый было невыносимо.

— Так вот ты какая, — сказал он, разглядывая её откровенно, сверху вниз и снизу вверх, как разглядывают лошадь, — от шляпки до стоптанных башмаков. — Тощая. Бледная. Ну да ничего, откормим. Бабе мясо нужно, а то какая от неё радость. Шляпку-то сними.

Варя не пошевелилась.

— Сними, говорю.

Он протянул руку — тяжёлую, красную, с перстнями, — и сам сдёрнул с неё шляпку. Тёмные волосы, кое-как подколотые, рассыпались по плечам. Тугарин присвистнул.

— О! Вот это дело. Волосы — хороши. Глаза — ничего, хоть и злые. — Он взял её двумя пальцами за подбородок и повернул лицо к свету, сначала в одну сторону, потом в другую. Пальцы были влажные и горячие. — Зубы покажи.

Варя рванулась, высвобождая подбородок. Корзинка упала, смородина рассыпалась по траве красными каплями.

— Я не кобыла, сударь, — сказала она, и голос у неё звенел.

Тугарин посмотрел на неё с интересом, будто увидел что-то неожиданное — например, что кобыла вдруг заговорила по-французски.

— С норовом, — сказал он одобрительно. — Это ничего. Это даже хорошо. Норовистых я люблю — их объезжать интереснее. Покойница моя, Агафья, тоже по первости с норовом была. А через полгода по струнке ходила. И ты будешь.

Он нагнулся, поднял её шляпку, отряхнул о колено и нахлобучил ей на голову — криво, набок.

— Вот так. А зубы потом посмотрю. Успеется.

С крыльца уже спешила Елизавета Андреевна — в лучшем своём платье, которое успела надеть за эти несколько минут, с приветливой, натянутой улыбкой. За ней шёл отец, бледный, в наспех застёгнутом сюртуке.

— Кирилл Матвеевич! Какая неожиданность! Какая честь! — Мать протянула руку, и Тугарин, помедлив, приложился к ней толстыми губами. — Мы ждали вас только в субботу… Варвара, что же ты стоишь? Поклонись Кириллу Матвеевичу.

Варя присела в реверансе — машинально, как кукла на пружине.

— Да мы уж познакомились, — Тугарин подмигнул здоровым глазом. — Знатная у вас дочка, Елизавета Андреевна. С перцем. Я, признаться, думал, сонная муха какая, а она — оса! Ха! Ну, это ничего. Я был по делам в Старосельске, дай, думаю, заеду, погляжу, что покупаю. Дом погляжу, землю погляжу. И невесту. Чтобы, значит, в субботу без сюрпризов.

Отец сделал движение, будто хотел что-то сказать, но мать опередила его:

— Разумеется, разумеется. Прошу в дом, Кирилл Матвеевич. Вы с дороги, вам надо отдохнуть. Я велю подать закуску…

— Закуску — это можно, — согласился Тугарин. — Водочки бы. С дороги-то.

Они пошли к дому. Варя осталась одна среди рассыпанной смородины. Её трясло. На подбородке, там, где касались его пальцы, будто горело клеймо. Она вытерла лицо рукавом — раз, другой, третий, — пока кожа не заныла.

К обеду её позвали. Она пошла — мать прислала Глашу с приказанием переодеться и выйти, и в голосе Глаши, передающей приказание, было столько жалости, что Варя не стала спорить.

Обед был жалкий — всё, что смог наскрести повар Антип: щи, жареная курица, пирог с вареньем, наливка из погреба. Тугарин ел много, шумно и жадно, обсасывая куриные кости и вытирая пальцы о скатерть. Пил он ещё больше: графин водки, принесённый из его же коляски, опустел к пирогу. Пил и отец — сначала нехотя, потом всё охотнее, и к концу обеда лицо у него стало мутное, растерянное. Мать почти не ела, сидела прямо и поддерживала разговор — о погоде, об урожае, о губернаторе, — с тем мужеством, которое Варя в другое время назвала бы героическим.

Тугарин говорил о себе. О своих заводах, о своих деньгах, о том, сколько стоит его новый дом в Сухом Логе — «не дом, а дворец, сударыня, у губернатора такого нет», — о том, сколько у него десятин и душ. Говорил, не стесняясь, о покойных жёнах:

— Первая, Агафья, купеческая дочь была, из Твери. Здоровая баба, а родить не смогла — померла с ребёнком вместе. Вторая — из мелкопоместных, Настасья, Анастасия Ивановна. Ту чахотка взяла. Квёлая была, всё плакала. Я ей и доктора выписывал, и на воды хотел везти — не помогло. Слабая порода. — Он посмотрел на Варю через стол. — Мне, сударыня, теперь кровь нужна. Хорошая, старая. Чтобы дети были — дворяне не по бумаге, а по крови. Чтобы, значит, через двадцать лет никакая сволочь в собрании не смела за спиной шептать, что Тугарин из кабатчиков. Вот и выходит, что ваша Варвара Алексеевна мне в самый раз. Порода есть. Прадед — генерал, бабка — фрейлина. А что тощая — откормим.

— Кирилл Матвеевич шутит, — сказала мать с каменной улыбкой.

— Какие шутки! — Тугарин налил себе ещё. — Я, Елизавета Андреевна, человек прямой. Я покупаю — я плачу. Векселя ваши у меня, — он похлопал себя по жилету, по тому месту, где, видно, лежал бумажник, — и я их в огонь брошу в тот же день, как она мне перед алтарём «да» скажет. А до той поры — пусть лежат. Тепло им тут.

Отец вдруг поднял голову.

— Кирилл Матвеевич, — сказал он неожиданно трезвым голосом. — Позвольте спросить. Та игра, у предводителя, на Масленой… Вы помните, кто банк метал?

За столом стало тихо. Тугарин медленно повернул к нему голову, и его здоровый глаз сузился.

— Я метал, — сказал он спокойно. — А что?

— Ничего. Так… Мне всё думается — три раза подряд дама пик. Двадцать лет играю, Кирилл Матвеевич, а такого не видал.

— Не видали — так увидели, — Тугарин усмехнулся и залпом выпил рюмку. — Карта, Алексей Петрович, дура. Она не знает, кто дворянин, а кто нет. Ложится, как ей бог на душу положит. А вы, если сомневаетесь, — он поставил рюмку на стол, и стекло звякнуло о блюдце, — так можете меня к барьеру позвать. Я, правда, стреляю неважно. Зато мой Фрол стреляет хорошо. И векселя мои после вашей смерти перейдут к наследникам. То есть к Елизавете Андреевне. Ей-то будет веселее?

Отец сник, опустил голову и больше не произнёс ни слова.

Варя смотрела на Тугарина через стол. Она смотрела на него и думала, что ещё никогда в жизни никого не ненавидела. Даже в детстве, даже когда мать наказывала её несправедливо. А теперь поняла, что такое ненависть: это когда хочется, чтобы человек просто перестал быть. Исчез. Чтобы его стул опустел, и тарелка опустела, и воздух в столовой стал снова чистым.

Тугарин поймал её взгляд и подмигнул.

После обеда он пожелал «осмотреть хозяйство». Отец, совсем пьяный, повёл его по дому. Варя слышала из своей комнаты, как они ходят по запертым залам, как Тугарин сдёргивает чехлы с мебели и хохочет, как стучит кулаком в стены — «гниль! всё гниль!», — как велит своему Фролу записывать. Потом они вышли в парк. Тугарин велел снести беседку над прудом — «на что эта рухлядь» — и вырубить старые липы на аллее — «тень одна, а проку никакого».

Уехал он под вечер. Перед отъездом снова потребовал невесту. Варю вывели на крыльцо, как выводят лошадь из конюшни. Тугарин стоял у коляски, раскрасневшийся от водки, и снова оглядел её с головы до ног.

— Ну, бывай, оса, — сказал он. — В субботу жду. Пришлю за вами свою карету — вашу-то, прадедовскую, на дрова пора. Нет? Своя есть? Ну, как хотите. Только не опаздывайте. Я гостей позвал — полгубернии. Покажу им, какую невесту беру. Губернатор обещался быть! — Он повернулся к матери. — Платье-то сшили? Чтоб не хуже прочих была. Мне перед людьми стыдиться не с руки.

— Сшили, Кирилл Матвеевич.

— То-то. А после смотрин — сразу помолвку. А там через месяц и венчание. Чего тянуть? Я человек немолодой, мне ждать некогда.

Он шагнул к Варе, и она не успела отшатнуться: он поймал её руку своей лапищей и поднёс к губам. Поцелуй был мокрый, долгий, и Варе показалось, что её руку облизала собака.

— Ничего, — сказал он вполголоса, только для неё, и его здоровый глаз смотрел на неё в упор, тяжело и насмешливо. — Ничего, оса. Привыкнешь. Все привыкают. А не привыкнешь — так научу. У меня в Сухом Логе для учения всё есть.

Коляска уехала, подняв пыль. На клумбе остались вмятины от его сапог, а в доме — запах водки, табака и французских духов, который не выветривался до самой ночи.

Вечером Варя пришла к матери.

Елизавета Андреевна сидела в своей спальне у туалетного столика и снимала наколку. Лицо её в свете свечи было усталым и вдруг постаревшим. Она увидела дочь в зеркале и не обернулась.

— Маменька, — сказала Варя от двери. — Вы всё видели. Вы всё слышали. Вы правда хотите отдать меня ему?

Мать долго молчала, вынимая из волос шпильки одну за другой и складывая их в фарфоровую шкатулку.

— Я ничего не хочу, Варвара, — сказала она наконец. — Я давно перестала хотеть. В двадцать лет я хотела выйти за твоего отца. Мне говорили, что он мот и игрок, а я не верила, я любила. Твоя бабушка, моя мать, прокляла меня за этот брак. И вот теперь я сижу в доме, где всё гниль, как изволил выразиться Кирилл Матвеевич, и не могу купить сыну новых сапог. — Она положила последнюю шпильку и посмотрела на дочь в зеркало. — Любовь — это роскошь, Варвара. Для богатых. Мы не богаты. Ты выйдешь за Тугарина, и твой брат будет жить. А со временем… со временем всё сглаживается. Он немолод. Он пьёт. Через десять, через пятнадцать лет ты будешь богатой вдовой и сможешь делать что хочешь.

— Через пятнадцать лет, — повторила Варя. — Маменька, вы слышали, что он сказал про своих жён? Про «учение»?

Мать отвернулась от зеркала.

— Я слышала, что он сказал, — холодно ответила она. — Мужчины многое говорят во хмелю. Иди спать, Варвара. И помолись. Молитва помогает.

Варя постояла ещё мгновение, глядя на материнскую спину, на её прямые худые плечи, — и вдруг поняла, что мать тоже боится. Боится не меньше её самой. Просто страх у неё давно превратился в камень.

— Спокойной ночи, маменька, — сказала Варя и вышла.

В коридоре её поджидала Глаша.

— Барышня, — зашептала горничная, оглядываясь, — я вот что придумала. У меня тётка в Старосельске, просвирня при Никольской церкви. Она бы вас спрятала. А потом… потом бы что-нибудь вышло. Может, в монастырь, может, к кому в услужение…

Варя покачала головой и поцеловала её в веснушчатую щёку.

— Найдут, Глашенька. Найдут у твоей тётки на третий день. Тебя высекут и сошлют, а тётку из просвирен выгонят. И меня всё равно вернут. Нет. Не надо. Я сама.

— Что — сама, барышня? — испугалась Глаша.

— Ничего. Спать иди.

Она ушла к себе, заперлась, села у окна. Ночь была светлая, июньская, почти без темноты. Над парком висела луна, и в её свете было видно, как поблёскивает за деревьями река — Лебедь, тихая, неширокая, но глубокая в омутах. Варя знала её с детства: летом её возили купаться к песчаной косе за мельницей, а зимой катали на санях по льду. Дорога в Сухой Лог шла вдоль реки вёрст пятнадцать, а потом переходила её по старому деревянному мосту у Белой Горки — Лебяжьему, как его называли, потому что весной под ним, на разливе, останавливались лебеди.

Варя смотрела на реку и думала о мосту.

Она ещё не решила. Нет, она ещё ничего не решила — уверяла она себя. Но камень на дне души будто шевельнулся и лёг поудобнее.

Глава 3. Дорога на смотрины

В субботу с утра было ясно и ветрено. Ночью прошёл дождь, прибил пыль, и воздух стоял промытый, прозрачный, пахнущий мокрой землёй и скошенным сеном — в лугах за рекой уже начали косить.

Варю одевали с семи часов. Голубое платье, сшитое старосельской портнихой, вышло нарядным, но не модным: рукава, по губернским понятиям, были слишком узкими, а лиф слишком простым. Мать сама поправила складки, сама приколола к вороту бабушкину гранатовую брошь, сама уложила дочери волосы — гладко, на прямой пробор, с тяжёлым узлом на затылке, как носили в Петербурге три года назад. Руки у матери были холодные и быстрые, и она ни разу не взглянула Варе в лицо.

— Вот так, — сказала она наконец, отступая на шаг. — Хорошо. Ты хорошо выглядишь, Варвара.

Это была первая похвала, которую Варя слышала от неё за много лет. Она почему-то не обрадовалась.

Под платьем, на тонкой цепочке, у неё был спрятан маленький золотой медальон — подарок отца на седьмые именины, ещё в те времена, когда в Ордынцеве давали балы и в зале горели двести свечей. На крышке медальона был выгравирован ордынский герб — такая же полоса и корона, как на карете, — а на обороте надпись: «Вареньке от папеньки. 1828». Внутри, под стеклом, лежала прядь её детских волос и крошечный, с ноготь, акварельный портрет — отец в молодости, в кавалергардском мундире, весёлый и красивый. Варя никогда не снимала медальона. Мать не знала, что она носит его и сегодня.

Глашу с ней не пустили. Накануне вечером мать застала горничную плачущей в людской и услышала, как та честит Тугарина «рябым боровом» и «живодёром». Глашу отослали на скотный двор, на целую неделю, и запретили показываться барышне на глаза. Варя видела из окна, как она уходит, оглядываясь, с узелком в руках, и не посмела даже помахать ей.

Тугарин сдержал слово: в девять часов к крыльцу подкатила его карета — огромная, зелёная, с золочёными колёсами, четвернёй, с форейтором и двумя лакеями. Кучер в шляпе с павлиньим пером сидел на козлах важно, как архиерей. Кирилл Матвеевич, видно, решил показать, что не скупится.

Елизавета Андреевна вышла на крыльцо, посмотрела на карету и поджала губы.

— Мы поедем в своей, — сказала она тугаринскому кучеру. — Передайте Кириллу Матвеевичу нашу благодарность.

— Никак невозможно, сударыня, — ответил кучер, не снимая шляпы. — Кирилл Матвеич строго наказали, чтоб господа в его карете прибыли. Чтоб, значит, перед гостями…

Мать побледнела от оскорбления, но сдержалась. Помолчала. Потом сказала, обращаясь к мужу, тем ровным голосом, каким говорила о самых неприятных вещах:

— Хорошо. Мы с тобой, Алексей, поедем в карете Кирилла Матвеевича. А Варвара поедет в нашей. Одна. — Она повернулась к дочери. — Ты понимаешь почему. Ты не должна приехать к жениху измятой и растрёпанной, а в этой… в этой колымаге нас трясёт всех вместе, как горох в решете. В нашей сиденья мягче. И Евсей правит осторожнее. А там — пусть видят, что у Ордынских своя карета. С гербом.

Варя поняла не всё, но главное поняла: мать не хотела, чтобы губерния видела, как Ордынские приезжают на смотрины в карете жениха, словно бедные родственники, которых подобрали по дороге. Хоть что-то своё. Хоть герб на дверце. Этот последний клочок гордости был так жалок и так понятен, что у Вари защипало в глазах.

— Хорошо, маменька, — сказала она.

Петенька провожал их на крыльце. Его не взяли — мать сочла, что ребёнку нечего делать на взрослом обеде. Он стоял на ступеньках в чистой рубашке, с умытым лицом, и держался изо всех сил, чтобы не заплакать. Варя присела перед ним, не боясь измять голубое платье, и крепко обняла.

— Ты слушайся тут Антипа, — шепнула она. — И не лазай на старую липу, она гнилая.

— Варя, — шёпотом ответил он ей в ухо, — а ты вернёшься?

Она не ответила. Только поцеловала его — в лоб, в глаза, в светлую макушку — и пошла к карете, не оглядываясь, потому что знала: если оглянется, то не сможет сделать того, что задумала.

А что она задумала — она теперь знала твёрдо.

Решение пришло к ней не сразу и не вдруг. Оно вызревало всю эту неделю, с той минуты, когда Тугарин дотронулся до её подбородка мокрыми пальцами. Оно вызревало, пока портниха подшивала подол, пока мать учила её улыбаться, пока отец пил по ночам в тёмной зале. Оно вызрело окончательно прошлой ночью, когда она лежала без сна и слушала, как тикают в коридоре старые часы. И теперь в ней не было ни страха, ни слёз — только странная пустая лёгкость, какая бывает, говорят, у тяжелобольных накануне смерти.

Если она приедет в Сухой Лог — её помолвят. Если её помолвят — через месяц обвенчают. После этого уже ничего нельзя будет изменить. Значит, в Сухой Лог она не приедет.

Дорога туда шла пятнадцать вёрст лесом, вдоль реки, а у Белой Горки, за деревней Лебяжье, переходила реку по старому мосту. Варя знала эту дорогу. Знала, что за третьей верстой начинается подъём на Ведьмину гору, где лошади всегда идут шагом, а Евсей слезает с козел и ведёт коренника под уздцы, потому что колея там глубокая и глинистая, а после дождя в ней легко засесть. Знала, что справа от дороги там густой ельник и глубокий овраг, заросший папоротником в человеческий рост. Знала, что тугаринская карета с родителями поедет впереди и что Евсей, старый и глуховатый, всё внимание отдаёт лошадям, а в окно кареты не смотрит никогда.

Она не думала дальше этого. Дальше было — овраг, лес, река. Дальше было — Лебяжий мост. Она не позволяла себе думать о мосте прямо, только краешком, как трогают языком больной зуб. Но мост был там, впереди, и она знала, что он её ждёт.

Карета тронулась. Тугаринская ехала впереди, грохоча и сверкая золочёными колёсами, их старая, прадедовская, — следом, скрипя на рессорах. Сиденья в ней и правда были мягкие, обитые выцветшим лазоревым шёлком, с кистями, с запахом пыли, старой кожи и лаванды, которую мать когда-то зашивала в подушки. Здесь Варю возили в детстве в гости и к обедне; здесь она засыпала на коленях у няньки, возвращаясь в зимних сумерках с ёлки у предводителя. Она погладила рукой потёртый шёлк, как гладят на прощание любимую собаку.

Мимо поплыли знакомые места. Пруд. Мельница. Деревня Ордынка — двадцать изб, оставшихся у Ордынских от прежних двухсот душ, — с покосившейся часовней и колодцем-журавлём. Бабы у колодца остановились, глядя на кареты, а одна, старая Матрёна, перекрестила барышню. Варя видела это в окно и тоже перекрестилась.

Потом начался лес.

Дорога пошла вдоль реки, то приближаясь к ней, то уходя в сторону. Сквозь стволы сосен поблёскивала вода — серая, рябая от ветра. Пахло хвоей и мокрым песком. В вершинах сосен шумело, и этот шум был похож на далёкий морской прибой — так, по крайней мере, думала Варя, никогда не видевшая моря. Она смотрела в окно и прощалась со всем, что видела: с соснами, с рекой, с белыми облаками в синем небе, с иван-чаем на обочине, с кукушкой, которая начала куковать где-то в чаще и вдруг смолкла, не досчитав и до пяти.

«Даже кукушка знает», — подумала Варя и почему-то улыбнулась.

На третьей версте дорога пошла в гору. Карета накренилась назад, лошади замедлили шаг. Впереди, за поворотом, тугаринская четвёрка уже тянула в подъём, и оттуда донёсся сочный голос кучера с павлиньим пером, ругающего лошадей. Потом карета остановилась, качнулась, снова тронулась — и Варя услышала, как Евсей кряхтя слезает с козел.

— Но-о, милые, — забормотал старик. — Но, родимые… Тяни, Серко, тяни… Эх, грязища-то, господи…

Карета поползла в гору — медленно, шагом, переваливаясь на ухабах. Справа за окном потянулся ельник, тёмный и густой, а за ним — край оврага, заросший папоротником.

Варя сидела неподвижно. Сердце у неё стучало так громко, что, казалось, его слышно даже снаружи.

«Сейчас, — сказала она себе. — Сейчас или никогда».

Она сняла белые лайковые перчатки, которые мать велела не снимать до самого Сухого Лога, и аккуратно положила их на сиденье. Потом отстегнула гранатовую брошь и положила рядом с перчатками. Брошь была материна, бабушкина, ордынская. Пусть останется им. Её можно продать. За неё дадут рублей двести — Петеньке на сапоги и на книжки.

Потом она достала из ридикюля маленький карандаш и клочок бумаги — она приготовила их заранее, ещё дома, — и написала, не давая себе времени задуматься:

«Маменька, папенька, простите меня. Я не могу. Не ищите. Петеньку поцелуйте. В.»

Написала — и сразу поняла, что «не ищите» ни к чему. Искать будут. Но зачёркивать не стала. Сложила записку вдвое и подсунула под брошь.

Потом сняла с плеч тонкую кружевную накидку — она могла зацепиться за ветки — и, подумав, всё же взяла с сиденья простую серую шаль, которую Глаша сунула ей утром тайком, «на случай, если продует». Шаль она набросила на голову и плечи, прикрыв голубое платье.

Карета ползла в гору. Евсей бормотал что-то лошадям, глухой голос его доносился спереди. Впереди, за поворотом, грохотала тугаринская четвёрка, и родители, конечно, не смотрели назад: из тяжёлой кареты с задёрнутыми от пыли занавесками назад не видно вовсе.

Варя взялась за ручку правой дверцы — той, что выходила на овраг, прочь от Евсея, который шёл у левого, ближнего к обочине коренника. Ручка была тугая, ржавая, — она нажала изо всех сил, и дверца с тихим скрипом подалась.

В лицо пахнуло лесом.

Внизу медленно плыла земля — мокрая глина колеи, корни, мох, а за ними, в полутора шагах, обрыв и ковёр папоротника. Карета двигалась не быстрее, чем идёт человек, но земля плыла и плыла, и Варе вдруг стало так страшно, как не было ни разу за эту неделю. Она вцепилась в дверцу и замерла.

«А если сломаю ногу? — мелькнуло в голове. — Если закричу? Если Евсей услышит?»

И тут же — спокойно и ясно, тем новым, холодным голосом, который появился в ней прошлой ночью:

«Тогда тебя посадят обратно в карету и отвезут к Тугарину. И ты будешь жить с ним. Двадцать лет. Каждый день. Каждую ночь».

Она зажмурилась и прыгнула.

Удар о землю был сильнее, чем она думала. Её подбросило, развернуло, ударило плечом о корень, и она покатилась вниз по склону, сквозь папоротник, сквозь колючий малинник, сквозь мокрые ветки, хлеставшие по лицу. Голубое платье трещало, цепляясь за сучья. Небо и земля менялись местами, и в какой-то миг она увидела над собой высокие ели, а за ними — кусочек синего неба с облаком, похожим на лебедя. Потом что-то тупо ударило её в бок, и она остановилась.

Она лежала на дне оврага, в мокрой траве, у самого ручья. Над ней смыкался папоротник — огромные зелёные веера, сквозь которые пробивалось солнце. Было очень тихо. Где-то наверху, далеко-далеко, скрипели колёса и бормотал Евсей:

— Но-о, милые… Ещё чуток… Вот так, вот так, родимые…

Скрип и бормотание удалялись. Евсей ничего не заметил. Глухой, старый Евсей, который тридцать лет возил Ордынских и ни разу не заглянул в окно кареты, потому что господам негоже, чтобы кучер на них глядел.

Варя лежала и слушала, как затихают колёса. Потом их не стало слышно совсем. Остался только шум леса, журчание ручья и стук её собственного сердца.

Она попробовала пошевелиться. Болело плечо, болел бок, саднило лицо, исцарапанное ветками, — но руки и ноги слушались. Ничего не сломано. Она села, потом, держась за ствол молодой осинки, встала. Голубое платье было порвано в трёх местах и перепачкано глиной. Волосы, которые мать укладывала целый час, рассыпались и висели мокрыми прядями. Одна туфелька пропала где-то на склоне. Серая Глашина шаль, как ни странно, уцелела — она зацепилась за куст тут же, рядом. Варя сняла её, закуталась и вдруг засмеялась — тихо, нервно, сама не понимая чему.

Она сделала это. Она выпрыгнула из кареты на ходу, как героиня тех французских романов, которые мать запрещала ей читать и которые она всё-таки читала ночами при свечке, таская из отцовского шкафа. Она свободна.

Смех оборвался так же внезапно, как начался.

Свободна — для чего?

Через полчаса, самое большее через час карета Ордынских въедет во двор Сухого Лога. Евсей откроет дверцу — и найдёт пустое сиденье, перчатки, брошь и записку. Мать закричит — нет, мать не закричит, мать никогда не кричит, — мать побелеет и сожмёт губы. Отец схватится за голову. Тугарин… Варя представила себе Тугарина — его багровое лицо, его белый глаз, его голос, как из бочки, — и её снова затрясло. Он поднимет на ноги всех. Своих лакеев, своих конюхов, своего Фрола. Губернатор, которого он позвал на обед, пошлёт исправника. К вечеру весь уезд будет знать, что дочь Ордынских сбежала от жениха. Её будут искать с собаками, как беглую крепостную. И найдут. Обязательно найдут. Куда может уйти девушка в рваном голубом платье и одной туфельке?

И тогда — позор. Позор на всю губернию. Тугарин, может быть, всё равно женится на ней — назло, чтобы проучить, — но теперь уже не как на дворянке «с кровью», а как на беглой, на опозоренной. И «учение», о котором он говорил, начнётся в первый же день. А если не женится — то предъявит векселя. И Петенька останется нищим. Из-за неё.

Варя стояла на дне оврага, кутаясь в Глашину шаль, и смотрела на ручей. Ручей бежал между камней, торопливо и весело, туда, где за деревьями поблёскивала река.

Река. Лебедь. Лебяжий мост.

Она знала, что так и будет. Знала с самого начала. Прыжок из кареты не был спасением — он был только первым шагом. Мать скажет: «Она утонула». И это будет не позор, а горе. Горе можно пережить. Над утопленницей не смеются. Её жалеют. А Тугарин… Тугарин, может быть, пожалеет хоть немного и не станет добивать семью, у которой отнял дочь. Ведь даже он, наверное, побоится греха.

А если не побоится — что ж. Её это уже не будет касаться.

Варя перекрестилась, поправила на голове шаль и, прихрамывая — одна нога в туфельке, другая в одном шёлковом чулке, — пошла вдоль ручья вниз, к реке.

Глава 4. Лебяжий мост

Ручей вывел её к реке через полверсты. Лес расступился, и Варя оказалась на высоком песчаном берегу, поросшем редкими корявыми соснами. Внизу, под обрывом, текла Лебедь — здесь широкая, спокойная, с длинными песчаными отмелями, на которых сидели кулики. На том берегу тянулись заливные луга, и по ним, как цветные точки, двигались косари. Ветер доносил оттуда обрывки песни.

Варя села на корень сосны и уставилась на воду.

Никто её не искал — пока. Было, наверное, около полудня: солнце стояло высоко и жгло сквозь шаль. Она представляла себе, что делается сейчас в Сухом Логе, и не могла остановиться. Вот карета въезжает во двор. Вот Тугарин выходит на крыльцо — в малиновом сюртуке, с гостями за спиной. Вот лакей открывает дверцу… Вот пустое сиденье. Вот мать.

Ей стало так жалко мать, что она заплакала — впервые за весь этот день. Плакала долго, уткнувшись лицом в колени, и косари на том берегу пели, и кулики перелетали с отмели на отмель, и всему этому миру не было никакого дела до девушки в рваном голубом платье.

Потом слёзы кончились, и стало пусто.

Она встала и пошла по берегу вверх по течению — туда, где, она знала, через десять вёрст будет Белая Горка и мост. Шла медленно: босая нога — туфельку с другой ноги она тоже сбросила, потому что идти в одной было ещё неудобнее, — скоро разбилась о корни и камни. Платье цеплялось за кусты. Хотелось пить, и она спустилась к воде и пила из горсти — вода была тёплая у берега, пахла тиной и солнцем.

По дороге ей встретился только один человек — мальчик-подпасок лет восьми, который сидел на пне у края леса и плёл кнут из лыка. Коровы бродили по опушке, позвякивая колокольцами. Мальчик уставился на Варю круглыми глазами, будто увидел лешачиху.

— Ты чья? — спросил он наконец.

Варя хотела ответить — и не смогла. Губы не послушались. Она только покачала головой и прошла мимо. Мальчик долго смотрел ей вслед, а потом, видно, испугавшись, перекрестился и погнал коров в другую сторону.

«Вот и всё, — подумала Варя. — Я уже не чья. Ничья».

Она не знала тогда, что эта первая минута немоты — когда язык вдруг отказался произнести её имя — станет началом всего остального.

День тянулся бесконечно. Солнце перевалило за полдень, потом стало клониться к лесу. Варя несколько раз садилась отдыхать, засыпала на минуту и просыпалась с колотящимся сердцем, потому что ей чудился лай собак. Но собак не было. Однажды издалека, с дороги, донёсся стук копыт — много лошадей, быстро, — и чей-то крик. Она забилась под куст можжевельника и лежала там, не дыша, пока стук не затих. Это могли быть люди Тугарина. Могли быть просто проезжие. Она не знала. Но после этого пошла уже не берегом, а лесом, подальше от дороги, продираясь через подлесок.

Она думала о многом в этот долгий день.

Думала об отце — каким он был раньше, когда она была маленькой. Как он учил её ездить верхом на смирной белой кобыле Ласточке и смеялся, когда она падала. Как читал ей на ночь «Руслана и Людмилу» — по новой, только что вышедшей книжке, — и изображал голоса: Черномора, Головы, Наины. Как однажды зимой, на святках, нарядился медведем и пришёл в детскую, и она визжала от страха и восторга. Где теперь этот весёлый человек? Его съели карты, как волк съедает овцу, — сначала понемногу, потом целиком.

Думала о Петеньке. Он, наверное, уже знает. Антип, или Глаша, или кто-нибудь из прибежавших из Сухого Лога сказал ему. Он, наверное, плачет. Или нет — он, наверное, не плачет, он держится, как держался сегодня утром на крыльце, сжав кулачки. «Я стану гусаром и вызову его на дуэль». Варя улыбнулась сквозь слёзы. Нет, Петенька, ты не станешь гусаром. Ты станешь кем-нибудь умным и спокойным — учёным, или доктором, или чиновником, и у тебя будет жена, и дети, и ты будешь рассказывать им про тётю Варю, которая утонула в реке, когда ты был маленьким. И они будут бояться ходить к реке.

Думала о себе — и о том, что ей восемнадцать лет и она ничего не видела в жизни. Ни Петербурга, ни моря, ни гор, ни Италии, о которой столько читала. Она ни разу не танцевала мазурку с кем-нибудь, кто ей нравился. Ни разу никто не писал ей стихов. Ни разу никто не смотрел на неё так, как смотрят герои в романах на героинь — будто во всём мире больше никого нет. Она никогда никого не любила.

И уже не полюбит.

Эта мысль была самой горькой. Горше страха, горше стыда, горше жалости к матери. Она остановилась среди леса и громко, вслух, сказала — голос её прозвучал хрипло и странно в тишине:

— Господи, ну почему? Ну почему так?

Лес не ответил. Только дятел застучал где-то в вершине сосны — сухо, деловито, будто отсчитывал время.

К вечеру она вышла к Белой Горке.

Это было высокое место над рекой, где берег поднимался известняковым обрывом — белым, потому и Горка. Внизу, под обрывом, Лебедь делала крутую излучину и разливалась широким тёмным омутом, о котором в окрестных деревнях рассказывали страшное: что дна у него нет, что там живёт водяной и что каждый год омут берёт себе одного человека. Через омут, чуть выше по течению, был перекинут мост — старый, деревянный, на высоких дубовых сваях, почерневших от времени. С моста вниз было сажени три, не меньше. Варя помнила, как в детстве, проезжая по нему в карете, всегда зажмуривалась от страха.

Дорога спускалась к мосту с горки, петляя между берёз. На той стороне, за мостом, начинались чужие земли — она не помнила чьи. Кажется, Вельских. Кажется, там жила какая-то вдова с детьми, которые выросли и разъехались. Она никогда у них не бывала.

Солнце уже садилось. Небо на западе было малиновым и золотым, а вода в омуте — почти чёрной, с длинными алыми полосами отражений. Над рекой поднимался туман, и в тумане кричала какая-то птица — тонко, жалобно, как ребёнок.

На дороге никого не было.

Варя вышла на мост. Доски были тёплые от дневного солнца, шершавые, с щелями, сквозь которые виднелась вода. Перила — простые жерди на столбиках — доходили ей до пояса. Она дошла до середины, туда, где мост был выше всего над омутом, и остановилась.

Внизу медленно, почти незаметно кружилась тёмная вода. Туман стелился над ней белыми прядями. Пахло сыростью и речной травой.

Варя взялась руками за перила и посмотрела вниз.

Она думала, что ей будет страшно. Ей и было страшно — так страшно, что подгибались колени и стучали зубы. Но под страхом была та же пустая лёгкость, что и утром в карете. И ещё — ужасная, нечеловеческая усталость. Она устала. Устала бояться, устала от бедности, от стыда, от отцовского пьянства и материнского молчания, от Тугарина, от его мокрых пальцев, от его белого глаза, от его «оса» и «товар». Ей хотелось только одного — чтобы всё это кончилось. Чтобы стало тихо.

Она сняла с головы Глашину шаль и аккуратно повесила её на перила. Пусть найдут. Пусть знают. Потом подумала — и сняла с шеи медальон. Подержала в руке, тёплый, с гербом и надписью «Вареньке от папеньки». Хотела повесить рядом с шалью. И не смогла. Медальон был единственное, что у неё осталось от того весёлого человека, который читал ей «Руслана». Она надела его обратно и спрятала под платье.

Потом перекрестилась. Губы её шевелились, но она сама не знала, что шепчет: молитву, или прощание, или просто имена — маменька, папенька, Петенька, Глаша, няня…

Она подобрала подол и перелезла через перила.

Теперь она стояла на краю моста, на узком выступе бревна, держась за жердь за спиной. Внизу был омут. Над омутом — туман. Над туманом — малиновое небо и первая звезда, крошечная, дрожащая, над самым лесом.

«Господи, прости меня, — подумала Варя. — Ты видишь, я не могу. Прости».

И в эту минуту, где-то далеко, на горке, за берёзами, она услышала стук копыт.

Один всадник. Быстро — галопом. Ближе. Ближе.

Если бы она обернулась, она увидела бы, как из-за берёз на дорогу вылетает высокий гнедой конь и человек на нём — без шляпы, в расстёгнутом сюртуке, — и как человек этот, увидев на краю моста светлую фигурку в голубом, привстаёт на стременах и что-то кричит.

Но она не обернулась. Ей было всё равно. Стук копыт был из другого мира — из того, с которым она уже простилась.

Она разжала пальцы.

Падение было коротким и бесконечным. Воздух свистнул в ушах. Туман расступился. Чёрная вода с алыми полосами бросилась ей навстречу — и ударила, как стена.

Холод. Ледяной, обжигающий холод — откуда в июне такой холод? — сжал её со всех сторон, выбил из груди дыхание. Вода хлынула в рот, в нос, в уши. Мокрое платье облепило ноги, потащило вниз, вниз, в темноту, где не было ни неба, ни звезды, ни малиновых полос, — только чёрное, тяжёлое, холодное.

И тут — она сама не поняла как — тело её, вопреки всему, что она решила, вопреки всей её усталости и пустоте, начало бороться. Руки забились, рванулись вверх. Ноги задёргались в путах подола. Горло сжалось, не пуская воду. Что-то древнее, сильнее её, сильнее Тугарина и векселей, сильнее всех её восемнадцати лет, кричало в ней: «Жить! Жить! Жить!»

Она вынырнула на мгновение — увидела небо, мост, чёрный силуэт на мосту, — глотнула воздуха пополам с водой — и снова ушла вниз. Подол тянул, как камень. Руки слабели.

Последнее, что она почувствовала, прежде чем темнота сомкнулась над ней окончательно, — это сильный удар воды рядом, будто в омут упало что-то большое, и чья-то рука, схватившая её за волосы.

Потом не было ничего.