Rachel Gillig

THE KNAVE AND THE MOON

(The Stonewater Kingdom, Book 2)

Copyright © 2026 by Rachel Gillig

Cover design: © Alexander Kopainski using illustrations by © Anna Moshak (cover motif, aizelkonart.com) and © Alessandra Fusi (frame, alessandrafusi.com); Sprayed Edges: © Alexander Kopainski

© Николенко Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Тем, кто смотрит на мир с отчаянием. Поверьте: в нем есть еще место надежде. Есть еще место любви. Иначе и быть не может.

Конец истории

Ты знаешь эту историю, Бартоломью, хотя и не целиком. Поведаю ее, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, что ж – сгодится и так. История, думается мне, – это своего рода представление. Странное, переменчивое зрелище. То, с какой стороны на него взираешь, и определяет его смысл – и не мне решать, можно ли считать веру, внушенную зрелищем, подлинной.

Давным-давно на поле, заросшем кострецом, лежало нагое существо, а вокруг расцветала жизнь. Разум существа полнился мудростью, конечности наливались силой, сердце билось спокойно. Существо смотрело на луну, а луна смотрела на него, и они были едины: вечно меняющиеся, всегда неизменные.

Но мир не остался прежним. Созданию, которое никто не знал по-настоящему, начали поклоняться, а затем возжаждали его присвоить. Из уст в уста передавались легенды, и вдруг народ этой земли возомнил, что имеет право на саму жизнь существа. Прошло не так уж много времени, и жизнь у существа отняли. Плоть съели, кости раскололи, кровь жадно выпили. Существо жалобно закричало, плач, напоминающий печальную мелодию, подхватил ветер и с тех пор носит по Трауму. Существу не оставалось ничего, только лежать смирно и ждать.

И грезить.

Прости. Мне тоже не хочется возвращаться к этой части истории, Бартоломью, но придется. Познать мир – в какой-то мере и оплакать его, ведь что такое на самом деле прошлое, как не предзнаменование? И если я утаю от тебя то, что мне известно…

Все может и повториться.

Глава первая. Ночь, когда пал Ашлин

Ни молотка, ни резца при мне больше не было – лишь пустые руки, запятнанные кровью.

Рыцари усадили меня на коня и увезли с холма. Мы промчались по дороге в лощине, по тому туннелю из деревьев и колючек, и наделали столько шума, что совы с перепуганным уханьем разлетелись прочь. По моим доспехам хлестали ветки. Тропа, будто темный зев, заглотила наш отряд и выплюнула посреди полей, усыпанных пестрыми палатками.

Огни Ярмарки Коулсона не горели. Копыта лошадей загрохотали по дороге – земля и трава сменились булыжной кладкой, а потом и деревянным настилом подъемного моста.

Впереди возвышался замок.

Пурпурные штандарты трепетали на ветру. Отряд пересек подъемный мост, во внутреннем дворе рыцари спешились, двое схватили меня за руки. Ссадить меня с лошади им удалось не без труда. Мы зашагали к входу в замок, и стражники у ворот расправили плечи. Дозорные были в шлемах и кольчугах, вооружены небольшими копьями с наконечниками в виде листьев – такие копья легко метать, и длина их подходит для ближнего боя.

– Провидица, – прошептал стражник, когда я шла мимо.

– Она в крови, – заметил другой. – Позвать лекаря, ваше величество?

– Нет. – Король шагнул вперед, расстегнул наручи и скинул их на булыжники, которыми был выложен двор. – Это не ее кровь.

Он направился в замок. Я окликнула его:

– Бенджи…

Он не обернулся.

– Бенедикт!

Златокудрая голова короля поникла, однако он упрямо уставился вперед, лишь негромко бросил какому-то рыцарю:

– Отведи ее в покои, о которых мы говорили.

Врата замка Лурихт с грохотом распахнулись.

Довольно быстро я заблудилась в его запутанных, точно лабиринт, закоулках. Множество поворотов, лестниц, доспехов, выцветших пурпурных ковров; к тому же рыцари, что сопровождали меня, шагали слишком быстро. Бенджи я давно потеряла из вида, вместе со стражниками мы прошли сначала по одной лестнице вверх, потом по второй, третьей, затем по приставной, через люк, по длинному коридору и…

У меня перехватило дыхание. Мы оказались у железной двери высотой до самого потолка. С той же необратимой уверенностью, с какой понимаешь, что тебя сейчас вырвет, я догадалась, где нахожусь.

– Сюда?

– Так велел государь, – ответил страж. – Увести куда-нибудь подальше от чужих глаз. Ради вашей безопасности.

Мои спутники отперли дверь и втолкнули меня внутрь.

– Мы будем тут рядом, Провидица, – сказал второй стражник. – Если что-то понадобится.

Я молча уставилась на него, и он наконец не выдержал. Дверь закрылась. Ее заперли.

В длинной пустой комнате воздух был спертым. Она располагалась на самом верху замка, куда снизу поднимался пар от купален и прачечных, через крышу просачивалась сырость дождя, в помещении царили холод и влажность, деревянные половицы прогибались под ногами, словно живая плоть.

Мебели здесь не оказалось совсем, на полу виднелись волглые пятна. Ни тебе камина, ни факелов, свет давало лишь зарешеченное окно на южной стороне. За ним мерцал голый серебристый перст месяца, чье сияние притушила облачная пелена.

Я выглянула в окно. Когда облака сгустились, окончательно заслонив месяц, я размяла запястья, потом плечи и зашлась кашлем.

– Стража!

За дверью загремели шаги. Я наклонилась, упершись ладонями в колени, и словно воровка припала к замочной скважине. По ту сторону мелькали три тени.

Я закашляла громче – задыхаясь, с хрипом.

– Прошу… Мне дурно. Воды!

Ключ вошел в замок, заскрежетало железо. Отворилась дверь, за которой стояли три стражника с копьями, я покачнулась и на нетвердых ногах шагнула вперед…

И рубанула первого воина ребром ладони под подбородок. Его голова запрокинулась.

Он ахнул, зашатался, потом, запутавшись в собственных ногах, упал как подкошенный. Второй страж попытался поднять шум. Колено врезалось ему в пах, локоть – в челюсть, и вот он уже с хрипами и стонами присоединился к товарищу на полу. Третий успел занести копье, но я мигом перехватила его руку, заломила ее за спину, и он вскрикнул:

– Прошу! Не бейте меня…

– Брось оружие.

Он послушался. Хоть я и не стала подбирать валявшееся на полу копье, он отдал мне ключ так покорно, словно я приставила острый наконечник ему к горлу.

– Топай в комнату. И приятелей захвати.

Кого за руки, кого за ноги – стражник по очереди затащил стонущих товарищей в мое узилище, бормоча при этом что-то вроде молитвы Ловкому Разбойнику. Я, хохотнув, вставила ключ в замок, а стражник посмотрел на меня полным ужаса взглядом.

– Провидица…

– Здесь было его логово. Ловкого Разбойника. – Мой смех затих, тело пробрало ледяным ознобом. – Но больше он тебя не услышит.

Я захлопнула дверь, заперла замок и бросилась бежать.

Когда-то я ступала на цыпочках по холодным каменным плитам собора Ашлин, боясь породить даже слабое эхо. Теперь же мои сапоги грохотали по полу, доспехи лязгали – я заявляла о себе, не скрываясь и полагаясь лишь на мощь своего тела.

Я бежала во мрак, топая по тому же полу, по которому ходил Ловкий Разбойник, этот гнусный зверь – Вещий бог. Сегодня ночью тем же путем следовало новое божество, и, если все пойдет, как задумано, зверь еще более лютый:

Я.

* * *

Куда мне идти, я понятия не имела, знала только одно: надо спускаться.

Откинув люк, я пробралась по приставной лестнице вниз, затем преодолела еще два пролета ступенек и вдруг очутилась в самом сердце замка, где воздух был холоднее, факелы горели ярко, стены были богато убраны, а ковры пестрели затейливыми узорами. Меня все это не трогало, я скользила взглядом от стены к стене, но не любовалась украшениями: я искала некий знак.

Верный знак.

Пролет, второй – я спустилась еще ниже. Где-то вдалеке слышались голоса, замок жил полной жизнью, несмотря на поздний час. Вскоре я вышла в коридор – здесь занавеси были шире, плотнее, роскошнее, более глубокого оттенка пурпура. Даже пахло приятнее – ароматами жареного мяса, приправленного травами и цитрусом. Все эти признаки указывали, что я добралась куда нужно.

А еще – тут была стража.

В дальнем конце коридора у золоченой двери расхаживала пара караульных при оружии. Вид у них был рассеянный, они лениво бродили туда-сюда, теребя кожаные перевязи. Поначалу. Потом я вышла вперед, шагая так тяжело, что стены задрожали, факелы подскочили, а портреты в рамах дрогнули.

Стражники тут же вытянулись во фрунт, до побелевших костяшек вцепившись в древки копий.

– Кто идет? – спросил стражник слева от двери.

– Где король? – поинтересовалась я вместо ответа.

– Уже отдыхает. О… Провидица.

Они вытаращили на меня глаза, первый так разинул от удивления рот, что мелькнули темные провалы на месте пары выбитых зубов. Второй, видимо, тоже лишился дара речи, так истово вглядывался он мне в глаза, что у него самого навернулись слезы.

– Откройте дверь, – велела я им.

– Вам опасно здесь разгуливать, – возразил второй стражник. – Король распорядился запереть вас наверху, вам не положено бродить по замку без присмотра. Давайте-ка мы отведем вас обратно…

– Немедленно. Откройте. Дверь.

Первый страж стал возиться с замком, руки не слушались его, будто вместо них у него отросли копыта, но вскоре дверь робко, словно крышка музыкальной шкатулки, приоткрылась. Стражники отпрянули в сторону, с благоговением и страхом взирая на меня – так всегда в Королевстве Каменного родника смотрели на Провидиц.

Я ступила в королевские покои.

Внутри в большом очаге догорали угли, едва освещая обстановку. Я с трудом разглядела резную мебель, стены с искусной лепниной и зеркало высотой с меня и вдвое шире. Я прошла мимо, и в отражении блеснули мои серебристые волосы и доспехи – будто луна показалась на небе, блеклое пятнышко света среди вездесущей непроглядной тьмы.

Слышала я лишь стук собственного сердца, но тут из кровати, такой огромной, что сошла бы и для медведя, донеслись слабые всхрапы. Прерывистое дыхание.

На постели спал Бенедикт Кастор Третий. Золотистые волосы после мытья потемнели от влаги, глаза плотно сомкнуты. Как я и думала, спал король, свернувшись калачиком, будто прятал от опасности беззащитный живот. Бенджи был без сорочки, из-под стеганых одеял виднелось голое плечо, кожу покрывали мурашки. На миг мне отчего-то захотелось укрыть мальчишку, подоткнуть бережно одеяло.

Вместо этого я его содрала.

Король вздрогнул, еще сильнее съежился и распахнул глаза.

– Кто здесь?

Я склонилась над ним, точно змея над гнездом с хрупкими голубыми яйцами.

– А ты как думаешь, Бенджи?

Тот на мгновение расслабился и сразу же словно окаменел.

– Ты меня напугала. Твои глаза. Я подумал, ты…

– Вещий бог?

Он сел, крепко прижимая к себе одеяло.

– Как ты сюда попала?

– Взяла и пришла.

Бенджи медленно запустил руку под подушку.

– Ты убила стражников?

– Они довольно быстро присмирели.

В комнате совсем не осталось света. Последний уголек в королевском камине погас.

– Чего ты… – Голос Бенджи дрогнул. – Чего ты хочешь, Провидица?

– Чтобы ты посмотрел мне в глаза. В последний раз.

Он послушался, и я увидела, что в яркой синеве глаз Бенедикта Кастора скрывается целый мир. При мне не было ни молотка, ни резца, чтоб разрушить этот мир, лишь моя скорбь, моя ярость, и потому прямо с окровавленными руками неотвратимо, как змея, которая бросается на гнездо…

Я бросилась на него.

Король вскрикнул, но я уже держала его за горло. Бенджи вцепился мне в запястье и рванул, пытаясь высвободиться, а когда это не помогло, принялся колотить меня по плечу.

– Пожалуйста, – сдавленно взмолился Бенедикт. Голос его звучал отчаянно тонко, будто нить, которая вот-вот оборвется.

Я стиснула его горло крепче. Но потом… его глаза. Боги. Эти глаза.

Король заплакал. Он смотрел на меня снизу вверх, ища в моем лице то ли сочувствие, то ли новую волну гнева – не понять, – но я словно взглянула сквозь время на того юного и перепуганного мальчишку, который пришел в собор. Который уселся рядом со мной и рассказал правду о Трауме, о Вещих богах. Вложил мне в руки власть и сам же эту власть отнял. Король, мальчик, который, кажется, всегда смотрел на меня снизу вверх, глядел так и сейчас.

Но тут он стукнул меня еще раз, кулак угодил в локоть. Бенджи ударил меня снова – раз, другой, третий – и моя решимость рухнула. Я отпустила его, и мы молча уставились друг на друга, пытаясь отдышаться.

– Ты должен был убить и меня. – Грудь пронзило невыразимое отчаяние. – Нужно было убить меня.

– Ты и так мертва, Шестая, – прошептал Бенджи. – Потому ты и особенная.

Король быстро вытащил из-под подушки каменную монету, швырнул ее…

И исчез.

Дверь распахнулась.

В королевские покои ворвались стражи из моей комнаты и те, что охраняли Бенджи. За ними, сверкая доспехами, вошла пара рыцарей: темноглазая женщина с острым лицом и мужчина с волосами песочного цвета и крупными зубами.

Тори Бассет и Хамельн Фишер окинули взглядом покои и воззрились на меня. Тори прищурила темные глаза, Хамельн протянул руку, и окружавшие их стражники попятились.

– Заблудилась, Провидица?

Эта парочка вновь водворила меня на самый верхний этаж замка. Тори старалась не прикасаться ко мне, а Хамельн по пути то и дело задевал мой локоть. Напоминал, что он рядом. Угрожал.

Они провели меня по последним ступеням к покоям Разбойника.

– Какая ты смирная, ну что твой ягненок, – рассмеялся Хамельн, который шагал позади. – Притворяешься, ясное дело.

Я вошла в комнату, не обернувшись, Хамельн захлопнул за нами дверь.

– Какая глупость, – бросила Тори, – расхаживать по замку. Ты важная особа – а вдруг с тобой бы что-то случилось?

Я не ответила, по-прежнему стоя к ним спиной.

– Сегодня Бенедикт собрал рыцарей и все им рассказал, – проговорил Хамельн совсем рядом, у самого моего уха. – Сообщил, что на Ашлин напали спрайты, убили матушку, ее горгулий, Провидиц. Что перед смертью матушка вручила ему пять волшебных реликвий, дары богов, с помощью которых он разнес спрайтов в клочья. – Хамельн понизил голос: – А еще Бенджи заявил, что с тех пор, как Ашлин пал, а родник завалило обломками, единственный способ связаться с Вещими богами – заглянуть в твои каменные глаза.

Я по-прежнему хранила молчание, и это, похоже, только сильнее его раззадорило – он заговорил с издевкой:

– Жаль твою ручную горгулью. И Мод, и Миндашеса. Всех их просто раздавило камнями.

Я будто оцепенела.

– Как по мне, чересчур легкая смерть для такого мерзавца, как Рори…

Я резко развернулась и с такой силой толкнула его, что он повалился на пол.

– Пошел вон!

Лязгая доспехами, Хамельн пытался встать на ноги. Он смотрел в мои каменные глаза, от него несло страхом, как гарью. Тори помогла ему подняться и повела к двери.

– Поспи хоть немного, Провидица, – посоветовала она. – Утром тебе предстоит церемония.

– Какая церемония?

Хамельн запер за ними дверь, послышался скрежет железа, а потом… тишина.

Я ушла в дальний угол комнаты и легла, обхватив колени руками так крепко, насколько позволяли доспехи. Значит, вот она какая, новая история Траума – опять ложь. О том, что спрайты разрушили собор Ашлин. Что единственная магия, оставшаяся в мире, – это каменные реликвии, некогда принадлежавшие Вещим богам: монета, чернильница, весло, колокольчик, грузило ткача.

И я.

Поразительно, как этот мальчишка-король умудрился отнять у меня все и в то же время объявить меня святой.

Я лежала на полу в покоях Ловкого Разбойника, мучительно осознавая правду. Все, кого я любила, исчезли, и все мои старания по избавлению королевства от ложных богов оказались напрасными. Собор пал, но тень его по-прежнему накрывала Траум, и ни самым высоким строениям, ни березам-бирке, ни горным вершинам не под силу было пробить эту тьму и дотянуться до света.

Пусть Провидицы из меня не вышло, да и рыцаря тоже, но уж давать клятвы я умела хорошо. Там, в покоях Ловкого Разбойника, где по щекам моим катились слезы, я дала клятву: Бенедикт Кастор Третий умрет. Сегодняшняя неудача – просто дар мне, смерть во тьме для него слишком легка. Что бы ни случилось завтра, я убью короля Траума так же, как прорицала для него в Ашлине.

Со всеми почестями.

Я заплакала. В горле булькало так же, как когда я тонула в роднике собора, потом рыдания наконец стихли, и я всю ночь напрягала слух, пытаясь услышать то, что больше не суждено: мерное дыхание сестер-Провидиц во сне, фальшивые напевы горгульи, сдержанный смех Мод.

Голос Рори.

Слезы капали с подбородка, орошая кольчужный капюшон, скатывались за нагрудник, леденили тело. Я начала дрожать.

Пока не пришел сон, я размышляла об историях, о правде и лжи, о том, как ни то, ни другое не приносит утешения, но и не дает покоя. Что сталось с Мод? Будут ли разрастаться трещины в каменном теле Бартоломью, пока он весь не рассыплется? Выжил ли Рори после такого ранения?

Не обманывала ли я себя, надеясь, что перед тем, как умереть, Родрик Миндашес – еретик, прекрасный негодник, лучший из рыцарей – не взывал ни к богам, ни к смертным? Дурно ли мечтать, что в самый последний миг…

…он вместо этого звал меня?

* * *

Дверь в покои Ловкого Разбойника отворилась, внутрь хлынул серый утренний свет. Надо мной нависли четверо.

Хамельн Фишер с Ярых Пиков, Тори Бассет с Утесов Беллидина, Дедрик Ланге из Шехта и четвертый рыцарь – с короткими темными волосами, бронзового цвета кожей, вокруг глаз у него был размазан уголь. Сэмюэл Айхель, вспомнила я. Сын Хелены Айхель, старейшины из Звенящего Леса, которая проводила ритуал для короля, той самой, у которой мы украли колокольчик Верной Лесничей, той самой, которую сожрал бирке.

– Мы должны снять с тебя доспехи, – сказала Тори.

Они старались лишний раз меня не касаться, но не отводили взглядов, всматриваясь в мои глаза, словно надеялись в бледной пустоте моего взора отыскать Вещего бога. Наконец нагрудник, набедренники, поножи и все остальное было снято, и четверо рыцарей вывели меня из комнаты. Покидая покои Ловкого Разбойника, я оглянулась напоследок и увидела свою броню, которая бесформенной грудой высилась на полу, словно мое собственное мертвое тело.

Меня отвели в купальню, где женщины терли мою кожу, пока та не порозовела. Каждая вглядывалась мне в лицо, но в их собственных глазах не было и намека на то, что они вообще меня видят. Им, как и всем остальным, вероятно, сказали, мол, если достаточно долго смотреть на меня, можно узреть Вещего бога.

Мне вымыли голову и расчесали волосы. Вернулась Тори. С ее вытянутых рук длинным белым речным угрем свисало шелковое платье.

Тут-то я и поняла, почему с меня сняли доспехи. Стало ясно, на какую церемонию все намекали – сегодня я буду не Провидицей и не рыцарем, а мученицей, фигурой пусть и не самой святой, но определенно трагичной – невестой поневоле.

Сегодня состоится моя свадьба.

Глава вторая. Грезы закончились

Шестью часами ранее

Дверь между сном и явью была затворена, однако я даже не пытался ее приоткрыть. Постепенно вернулось биение сердца, приветственно застучало в ушах и в горле. Неотвязно. Я успел подружиться с почти забытыми грезами и не спешил с ними прощаться, притупленные чувства дарили утешение, в забвении был покой.

Спустя миг его разнесли в клочья.

– До чего же утомительно ждать, – произнес странный скрипучий голос. – Скажи на милость, Бартоломью, разве я создан для того, чтоб торчать тут, точно приколоченный?

Ему ответил женский голос, приглушенный и сдавленный:

– У него только что перестала течь кровь.

Все мышцы в моем теле напряглись, я не открывал глаз, но сон ухватить не сумел. Я просыпался, просыпался…

И ничего.

Мой разум был словно пещера, стены которой выстлали колючей шерстью. Я окунулся туда и не ощутил ничего, лишь зудящее недоумение. У меня не было ни прошлого, ни настоящего – даже имени.

Сердце застучало быстрее. Я ранен? Боли я вроде бы не чувствовал. Я лежал на спине, и хребет мой, похоже, был цел и невредим, но я тут же задумался: а будь он сломан, как бы я об этом узнал? Я тут же пошевелил пальцами ног и ощутил тесноту сапог.

Что ж, ладно, ноги слушаются, и на мне какая-то одежда, хотя та была бременем – тяжелым, негнущимся.

«Доспехи, – подсказало мне что-то, какое-то безотчетное знание. – Ты в доспехах и лежишь на траве, а те двое, что болтают у тебя над головой, возможно, и лишили тебя памяти. Убирайся от них подальше. Бегаешь ты неплохо».

Правда?

Я не знал.

Я не знал ничего, кроме того, что мне было страшно.

Скрипучий голос меж тем продолжал вещать поучительным тоном:

– Сомневаюсь, что есть некие правила касательно пробуждения после употребления родниковой воды, разве что все окунувшиеся приходят в себя перепуганными, сбитыми с толку и очень легковерными. Заметь: я не в счет. Когда я пробудился от того вечного сна, я был образцом отваги, ума и ничьи слова не принимал на веру. Разумеется, я всего этого не помню, однако же…

– Бартоломью, – перебила женщина. – Сколько примерно?

– Боюсь, еще немало. – Он цокнул языком. – Я всегда чую, когда грезивший вот-вот очнется, а от этого пока что несет кровью, а вовсе не приторно-сладко. Ему нужно еще полежать.

Я приоткрыл веки.

Надо мной нависали женщина и каменное чудище. Заметив, что я очнулся, они уставились на меня во все глаза. Чудище разинуло пасть, испустило леденящий душу вопль и…

Я бросился бежать.

Спотыкаясь на каждом шагу, громыхая тяжелыми доспехами, я вырвался на открытое пространство – продуваемый всеми ветрами склон скалистого холма. Ветер шелестел кострецом, колыхал маргаритки, поглаживал твердые спины бледных камней. Наверху простиралось ночное небо невиданного пурпурного оттенка, освещенное неизменной серебряной луной.

Сзади донеслись голоса.

Я быстро и тяжело дышал, перебирая ногами изо всех сил, но мешали нагрудник, поножи и наплечники, а от страха движения стали неуклюжими. Я споткнулся о камни, упал, оглянулся…

И увидел огромную каменную летучую мышь – нетопыря – с мстительно распростертым единственным крылом.

От ужаса в груди все сжалось, будто туда лягнул мул.

– Какого хрена? – Я вскочил на ноги, но поскользнулся на траве. За мной гналась женщина – средних лет, темноволосая, с обведенными черной краской глазами; в руке она сжимала смертоносный топор. Женщина приближалась, странно прихрамывая, словно была ранена.

– Стой! – кричала она. – Рори, все хорошо!

– Я вас знать не знаю! – рявкнул я, как загнанный зверь. – Пошли прочь!

Они подобрались ближе, каменный нетопырь захлопал в ладоши.

– Ну и прыткий ты червяк! А мы-то думали, ты грезишь.

Я и грезил. Вроде как. Я зажмурился и на дрожащих руках пополз по травянистому склону. Кровь пела: проснись, проснись, проснись!

– Пожалуйста… – Я скорчился, прикрывая бок, кольчуга промокла от крови, хотя я не чувствовал ни раны, ни боли. – Не надо… не надо…

Нетопырь добрался до меня первым. В пасти виднелись клыки, пальцы венчали когти. За ним туманной дымкой стелилась известняковая пыль, она сыпалась с обломанного левого плеча, где прежде было крыло. Он склонился надо мной, пристально вглядываясь в меня, но по его каменным глазам ничего нельзя было прочесть.

– Тише, Бартоломью, – сказал он мне. – Грезы закончились.

Женщина подошла к нему и встала рядом. Она бросила топор и, опустившись на колени, положила одну руку мне на плечо, а другую прижала к моему нагруднику прямо напротив сердца.

– Дыши. Ты просто сильно напуган.

Она казалась суровой – тяжелые брови, острый нос, грозные зеленые глаза. Потом она сильнее надавила мне на грудь, и меня отчего-то охватило чувство, будто она храбрее всех на свете и, случись в том нужда, встанет между мной и всем миром.

– Ты Родрик Миндашес, – сказала она голосом, твердым как сталь. – Ты рыцарь, и я тоже. Мое имя Мод Бауэр. Ты забыл меня, но еще вспомнишь. Я буду оберегать тебя, как оберегала всегда.

Ветер холодил щеки, глаза наполнялись слезами.

– Я не знаю, кто я.

– Хочешь, я расскажу тебе историю? – негромко спросил нетопырь.

Я взглянул в его каменные глаза.

– Боюсь, ты ее уже слышал. Так уж устроены истории: чтобы не затеряться в памяти, они обречены повторяться по кругу – как змея, пожирающая собственный хвост, – проговорил он. Вблизи я разглядел, что у него сломано не только крыло. Трещины, точно вены, бежали по всей левой половине тела. Нетопырь продолжал: – Она начинается там, где кончилась, и кончается там, где началась: здесь, на холме. Ты теперь словно Вещий бог, словно Провидица – воплощение веры в Королевстве Каменного родника и ходячее противоречие. Странный, особенный, иной – звено в бесконечной цепи. – Он вздохнул. – Все это правда, и, уж прости, именно потому ты не в силах себя вспомнить. – Нетопырь склонился ниже, луна взирала на нас своим бледным оком. – Ты мертв, Бартоломью.

Глава третья. Та, кого я знал

Мод Бауэр и каменный нетопырь торопливо потащили меня прочь, они явно тревожились: то и дело оглядывались и вздрагивали, словно их подстегивала сама земля, которую мы оставляли за спиной. Мы взбирались на валуны, продирались сквозь колючие заросли, бежали, задыхаясь и спотыкаясь, и наконец даже тень нависающего сзади холма скрылась из вида; впереди раскинулась бескрайняя пустошь.

Я рухнул на холодную землю, меня вырвало желчью. А потом я, похоже, прямо там и задремал, скорчившись и цепляясь за траву, словно лишь она не давала мне упасть с края света; когда я очнулся, в руках у меня все еще были зажаты пучки травы.

– Это все вода из родника, – сказала Мод, кивнув на серебряную флягу на поясе. – Тебя от нее мутит.

– Как? – прохрипел я, хотя мог бы спросить «что», «почему» или «когда», так велико было мое замешательство. – Как это – мертв?

Мод подняла руку, делая мне знак умолкнуть. Вдруг они с горгульей тоже припали к земле рядом со мной. Послышался звук, похожий на гром: низкий раскатистый гул, а за ним пронзительные вопли. Я приподнял голову из травы, и сердце у меня ушло в пятки. По пустоши брело стадо невиданных созданий, совсем рядом с нами, шагах в тридцати. Десятки тварей. Некоторые смахивали на животных – оленей или быков, – но в их тонких конечностях, неуклюжей поступи, тощих мордах и запавших глазах таилось что-то непостижимое, что выдавало в них инаковость. Одни передвигались на четырех ногах, другие – на двух или вовсе без ног, как древоподобные создания, которые шли, опираясь на собственные корни; третьи парили на крыльях с перепонками. Здесь были и мелкие, точно мыши, существа, и те, что величиной с медведя, однако самым грозным был вепрь, который вел их за собой, у него на спине росли камни и трава.

– Спрайты, – нахмурившись, пробормотала Мод. – Как их много… Странно, что они сбились в такое большое стадо.

– Куда страньше, что они вообще куда-то идут, – заметил нетопырь. – Куда податься тварям, если для них нигде нет безопасного убежища?

Мод промолчала. Вскоре шум и вопли стихли, а спрайты пропали из вида; тогда она помогла нам с горгульей подняться, и мы отправились дальше. Мы шагали по продуваемым влажными ветрами холмам, на небе сгустились тучи, но дождь так и не пролился. Пустошь тянулась бесконечно: ни деревьев, ни дороги, только камни да трава, которую задевали мои поножи.

В тот вечер, когда после долгого пути мы остановились на ночлег, Мод взяла свой топор, наточила до зеркального блеска лезвие, а потом, не отрываясь, смотрела на него, словно принося какой-то обет верности. Нетопырь же… Я не понял, что именно он делал, однако он отошел в свой уголок нашего лагеря, сел там на траву у скалы и просто заплакал.

Весь этот мир внушал мне тревогу, но его печаль – больше всего.

– Что с ним такое?

Мод даже не подняла взгляда от своего топора.

– У него ведь глаза ненастоящие, – пробормотал я. – Чего он плачет?

– Потому что имеет на то причины.

Наутро я резко проснулся, не помня ничего из того, что мне снилось. И все же глаза мои налились слезами, я тяжело дышал и трясся, свернувшись клубком и держась обеими руками за левый бок – на кольчуге в том месте остался след от крови, настолько старый, что она успела побуреть, высохнуть и начать осыпаться.

Рядом сидел нетопырь.

– Тише, Бартоломью. – Он похлопал меня по плечу. – Боли уже нет.

Мы шли молча, изредка останавливаясь, чтобы сорвать немного ягод или прочей растительности для перекуса, который совершенно не насыщал. На четвертый день пути утром я услышал шум воды, и вскоре мы вышли к широкой реке. Увидев ее, Мод вздохнула с облегчением.

– Сомневаюсь, что ты скажешь мне, где мы и куда направляемся, – проговорил я, припав на колено. Я зачерпнул речной воды, хлебнул ее пересохшим ртом, и желудок отозвался урчанием.

– Мы между Ярыми Пиками и Звенящим Лесом, – ответила Мод. – А это река Тенор.

Она отошла чуть выше по течению, присела на корточки и запустила руку в поток, пытаясь поймать рыбу. Ответ ее был столь же краток, как и прежде:

– Мы идем ко мне домой, в Петула-холл, там безопасно. А потом… – Она с плеском запустила руку в воду, но ничего не поймала. – Есть одна реликвия. Магическое грузило ткача. Оно вернет тебе память. Я добуду его, и тогда все встанет на свои места. – Даже сквозь ровный шум воды было слышно, как дрожит у нее голос. – Ни к чему рассказывать тебе всю эту горестную историю дважды.

У меня снова заурчало в животе.

– Сложно верить рыцарю, который и обед себе раздобыть не способен.

Мод поежилась, а нетопырь, будто капризный ребенок, шлепнул ногой по воде, подняв тучу брызг.

– Не будь ослом. Неужели сам не видишь – ее совесть корежит.

Мод по-прежнему всматривалась в поверхность реки. В моем представлении рыцари выглядели совершенно иначе – не то что она, на коленях у воды, с опущенным оружием и покрасневшими от стыда щеками.

– Он хотел сказать – «гложет», – поправила Мод. – Меня гложет совесть.

– Почему?

– Ох, Бартоломью, ведь я уже объяснил. – Нетопырь присел рядом со мной на берегу и нарочито медленно стал похлопывать меня по голове, будто какого-то бестолкового питомца. – Мы бежим прочь от того злого мальчишки в большой золотой короне, он сломал мне крыло, тебя – убил и украл у нас нашу дорогую Бартоломью.

Ничего такого они мне не объясняли. Ни один из них.

– И кто же тут в таком случае Бартоломью? Я? Ты? Вон тот пень?

Горгулья задрал нос и фыркнул:

– Бартоломью – это Бартоломью, а я ее оруженосец. – Он потянулся к крошащемуся обломку крыла и рассеянно его поскреб. Оттуда вывалился кусок камня размером с мой кулак. – Куда уж понятнее!

Возможно, от ранения он повредился рассудком. Я кивнул на его трещины.

– Тебе больно?

Он посмотрел на меня. И тоскливо сказал:

– И нет и да – очень сильно.

Мод, все еще сидевшая у реки, проговорила:

– Ничего мы сегодня не поймаем. – Она подхватила топор. – Пошли.

Мы зашагали дальше – три букашки на бескрайней, продуваемой всеми ветрами земле. Холмы сменялись лощинами, и те и другие были покрыты валунами. Мы снова забрели на пустошь – не удаляясь от рева текущей где-то рядом реки, но и не приближаясь хоть к какой-нибудь мало-мальской дороге. Мы шли то в горку, то под горку, и Мод всегда топала во главе. Вдруг она остановилась на поросшей травой вершине невысокого пригорка.

Нетопырь подошел к ней, а вскоре к ним присоединился и я. Мы смотрели на долину, и я не сразу понял, что именно мы видим: вокруг были скалы, заросли костреца и разбросанные кое-где белые пятна маргариток. Но потом я вгляделся пристальнее…

И увидел морду.

Морду огромного животного.

Оно походило на кабана, только будто сотворенного из самой земли. На хребте у него росли камни и трава, вместо клыков – гранитные глыбы. Зверь сливался с пейзажем и лежал неподвижно, так что сомнений не имелось, он был…

Мертв.

Мод медленно зашагала дальше. Она определенно тоже понимала, что создание ушло в иной мир, и все же ступала осторожно, крадучись пробиралась через траву, будто из опаски разбудить зверя.

Мы остановились перед ним.

– Спрайт? – спросил я.

– Горный спрайт, – кивнула Мод. – Убит пару недель назад.

Я совершенно ничего не помнил, хотя все же кое-что знал – где-то в глубине души. Например, что мертвечина гниет. От нее разит смрадом, плоть вздувается, если прежде падаль не сожрет воронье или какие-нибудь другие голодные твари. Однако от этого громадного, заросшего травой вепря ничем дурным не пахло. Не было ни следов гниения, ни разбухшего тела.

Лишь только что распустившиеся маргаритки, которые проросли сквозь тушу, намекали о тлене.

Потрясенный, я обошел зверя кругом, бормоча себе под нос ругательства, меня восхитили размеры спрайта, его крепкое сложение. Должно быть, при жизни он обладал невероятной мощью. Но потом я заметил торчащие ребра, верный признак голода, и – что куда хуже – на теле зияли десятки открытых ран, язвы, глубокие проколы.

– Кто это сделал? – Меня захлестнуло отвращение, едкой горечью отдаваясь на языке. – Другой спрайт?

– Убийство – ремесло людей, – изрек нетопырь. – Это сотворили рыцари.

Я посмотрел на собственные доспехи.

– Но зачем?

– Они защищают поселения, – донесся издалека голос Мод. Ветер, что трепал ее темные волосы, приласкал маргаритки на туше павшего создания. – Я ни разу не видела, чтобы спрайта бросали мертвым, обычно их сжигают. Я и не знала, что они способны цвести…

Повисла тишина, мы молчали, застыв так же, как мертвый спрайт. Затем Мод стянула с руки латную перчатку и медленной поступью направилась к почившей твари, шаги ее становились все тяжелее, словно на плечи давил груз, словно боль усиливалась. Мод замерла перед спрайтом, в ее глазах не было и следа былой суровости.

– Я – рыцарь, как моя мать, и бабка, и прабабка, – проговорила она. – Короли и ремесленники верили мне. Я взяла бразды власти в свои руки, убила Вещих богов, избавилась от ложных знамений, обагрила топор кровью, положила конец скверне собора Ашлин. Я изменила устои Королевства Каменного родника, пусть никто этого и не заметил. – Она подняла взгляд на спрайта и тихо сказала: – Но сколько всего я оставила неизменным?

Из обведенного углем глаза скатилась слеза, прочерчивая на щеке влажный черный след.

– Это все я виновата. – Мод повернулась ко мне. – Я должна была догадаться, просто я и не думала, что он способен… – Она побледнела и говорила с трудом. – Меч пропорол тебе кишки, без лекаря кровь было не остановить. Ты скончался очень быстро, и вдруг все, за что я сражалась, стало неважным, ведь я не разглядела опасность прямо у себя под носом. – Она снова повторила: – Я обязана была догадаться.

– Не все знамения можно прочесть, – прошептал нетопырь.

Мод коснулась серебряной фляги, которая висела у нее на поясе.

– Вот что вернуло тебя к жизни, – сказала она. – Мы собирались использовать флягу, чтобы выманить Безутешную Ткачиху. Мало кто знает, что вода из родника Ашлина способна воскрешать мертвых.

Мод взглянула на горгулью, на трещины в каменном теле, и по ее щекам вновь покатились слезы.

– Однако мне уже довелось видеть, как страдают те, кто зажился на этом свете, и вот… – Голос Мод был полон боли, ему вторил ветер, жалобно завывая. – Сомневаюсь, что нам суждено воскресать, Рори. Лишь смерть всех нас объединяет. Человек ли ты или спрайт – у каждого только одна жизнь. Богов не существует, но, возможно, наши жизни тем и святы, что они скоротечны.

Я беспокойно пошевелил пальцами.

– Если возвращать меня так дурно, зачем же ты это сделала?

На суровых губах Мод впервые появилась улыбка. Слабая, печальная.

– Потому что ты меня попросил.

Мы оставили горного спрайта лежать посреди пустоши, и вскоре огромный зверь растаял вдали, слившись с другими холмами на поросшем травой теле земли.

* * *

Бодрствуя, я словно знал меньше, чем мне было известно во сне, порой приходилось даже втайне гадать: а жив ли я вообще? Я брел по бескрайней ветреной долине в обществе печальной Мод в облачении рыцаря да чудного, покрытого трещинами нетопыря – все это до жути походило на зыбкий сон, посмертие.

Но вдруг, незадолго до заката, дорогу нам перебежал заяц.

– Смотри, Бартоломью! – азартно вскричал нетопырь. – Серый!

– Что серое? – зевнув, уточнил я.

– Не что, а кто – заяц, с густой серой шерсткой, прелестное создание. – Горгулья возбужденно перебирал пальцами. – Хочу поймать его и положить в рот, и пусть он совьет там гнездо.

Мы с Мод переглянулись. Она пожала плечами:

– Ужин?

– Отличный ужин.

Нетопырь ахнул и припустил за зайцем.

– Не бойся, Бартоломью, я спасу тебя от этих дикарей!

Я бросился за ним, а он – за перепуганным зверьком, Мод торопливо ковыляла позади. Мы промчались по долине, взбежали на небольшой холм, потом снова спустились к лесочку, где через реку Тенор был перекинут мост.

На дорогу вышли три пожилые женщины в ярких платьях.

Увидев несущегося на них нетопыря, а за ним меня, они разинули рты и завизжали.

Заяц – самый сообразительный из всех – услышав шум, нырнул в колючие заросли ежевики. Нетопырь с воплями принялся продираться за ним через колючки и ветки. Следовало его догнать, но я был в доспехах, с виду рыцарь, а разве не долг рыцаря блюсти приличия? Я резко остановился посреди грунтовой дороги.

– Э-э, приносим извинения, мы тут…

Первая женщина врезала мне по голове корзиной, вторая – пнула коленом в пах, а третья изо всех сил пихнула. Я повалился на землю и разразился такой отборной бранью, что женщины опять завизжали и бросились наутек, оставив меня корчиться и костерить их на все лады посреди дороги.

Вскоре ко мне подошла Мод.

– Хорошо, что ты уже мертв. Не то корзина тебя бы прикончила. – Она еле сдерживала улыбку. – Как ты их там назвал? Гребаные жабы ман…

Я закашлялся. Простонал.

– Я пытался проявить вежливость.

– Это уж точно не твое, мой мальчик.

Она помогла мне подняться, и вместе мы нашли нетопыря в двадцати шагах – он опустился на четвереньки и, задрав зад, вглядывался в темную нору.

– Бартоломью! Ты меня слышишь? Бартоломью-у-у-у…

– Тсс! – Мод замахала руками, давая нам знак замолчать, она распахнула зеленые глаза и указывала на лес впереди.

Оттуда доносились голоса. Больше трех.

– Они шли по дороге! – вопила женщина. – Доротея с Эльдой тоже их видели! Чудной коренастый спрайт и мерзкий увалень в доспехах!

«Мерзкий?» – беззвучно шевельнул я губами.

Мод покачала головой, а нетопырь закивал.

Снова послышались голоса:

– Никого там нет. Вы, верно, напугали их сильнее, чем они вас.

– И в придачу сломали мою лучшую корзину.

– Как по мне – дурное знамение. Я с Утесов больше ни ногой.

Один из голосов заговорил резче прочих:

– Дурное знамение? Вы совсем рехнулись? Вы что, его глаз не видели?

Мод с горгульей встревоженно ахнули. В лесу повисла тягостная тишина. Женщина заговорила вновь, но уже не сердитым голосом, а полным благоговения:

– Они были точь-в-точь как глаза Провидицы: я видела ее, когда она приходила с рыцарями на королевскую церемонию. Бледные, нечеловеческие, отмеченные какой-то святой магией.

Снова тишина. А потом…

– О боги. Значит, избив его, мы совершили святотатство?..

– Надо его отыскать. – Послышался торопливый шорох шагов. – Он может многое знать. О Вещих богах, о наших судьбах! Далеко ему не уйти.

Голоса слились в неразборчивый гул – они тараторили слишком заполошно, слов было не разобрать, но постепенно гомон затихал. Женщины ушли в противоположном от нас направлении, и, когда шум превратился в еле слышный ропот, Мод вывела нас из зарослей ежевики. В ее поножах застряли колючие ветки, на сапогах виднелись пятна от ягод, в волосах – сухие листья.

Мод ничего этого не замечала. Она сощурила зеленые глаза и уставилась куда-то в пространство.

– Идем, – медленно произнесла она. – Пошли.

* * *

Солнце село. Мы устроились на ночевку в холмах близ реки, огонь разводить не стали, нам светили только звезды и серебристая луна в лиловом небе.

Нетопырь похрапывал, бормоча во сне:

– Из овцы вышла бы чудесная летняя шляпка…

Я присел рядом с Мод.

– Те женщины говорили о Вещих богах. – Каждая мысль, словно одинокая свеча, озаряла пустоту, которая зияла на месте моей памяти. – Что такое Вещие боги?

Мод все так же напряженно и сосредоточенно смотрела на небо.

– Было шестеро богов. Бог монеты, бог знания, бог силы, бог проницательности, бог любви и бог смерти. Но эти легенды – ложь, никакие они не боги. Просто люди из поселений, которые существовали за счет магии. Время и уверенность в собственном величии сделали их чужеродными и порочными, ведь они возомнили себя единственными святынями в нашем неправедном мире. – Она погладила рукоять топора. – Мы убили их. На том все и должно было кончиться. Но вся эта мощь не могла пропасть втуне…

По спине пробежал холодок.

– Твои глаза – как у них. Как у Провидицы. Отмечены смертью.

Я осторожно коснулся нижнего века.

– А Провидица – это кто?

Она тихо хмыкнула.

– Что?

– Ничего. Просто… ты никогда не задавал вопросов, даже пока был мальчишкой. Сколько я тебя помню, ты всегда терпеть не мог порядки в Королевстве Каменного родника.

– И давно мы знакомы?

– Много лет.

Я вгляделся в нее при тусклом свете луны.

– Ты же мне не мать, верно?

– Полегче, поганец. Не настолько я старая.

– Прости.

Мод похлопала меня по плечу.

– Семья – это то, что ты сам себе создаешь.

– Поэтому у меня есть ты? – Я указал на похрапывающего нетопыря. – И он?

Она кивнула, потом легла на траву, закинув руки под голову.

– И женщина у тебя тоже есть.

Я выпрямился.

– Бесстрашная. Отважная, гордая, великодушная. Сильная, как бык! – проговорила Мод. По голосу было слышно, что она улыбается. – Во всяком случае, достаточно сильная, чтобы сбить тебя с ног.

Разрази меня гром, если лицо мое не вспыхнуло.

– Как ее зовут?

– Сибил Деллинг.

Я приоткрыл рот. Сибил Деллинг. Имя будто таяло на языке – нежное, сладкое.

– И она знает меня? Помнит?

– Полагаю, очень хорошо.

Тут я наконец сообразил.

– И где же она?

Мод долго молчала.

– Она не знает, что ты жив.

– Это не ответ, – отрезал я. Снова тишина. – Мод?

– Она с королем.

Мод перевернулась на другой бок, а я улегся на траву и закрыл глаза. Впервые с тех пор, как я очнулся на холме, не сумел уснуть сразу, а когда сон меня все же сморил, то был тревожным, и я снова проснулся со сжатыми кулаками, полными травы. Я больше не корчился и не дрожал, просто лежал на спине, закусив нижнюю губу; в штанах было до боли тесно. Я отчаянно рылся в воспоминаниях, пытаясь ухватить ускользающий сон, не сомневаясь, что он был о ней, о Сибил Деллинг, о той, кого я знаю – знал прежде, – и не находил…

Ничего.

В промозглых предрассветных сумерках мой голос нарушил хмурую тишину:

– Говорите, мы убегаем от мальчишки в большой золотой короне. Это король, верно?

Мод резко проснулась, а с ней и нетопырь. Он прижал лапу к груди и так громко заверещал, что стайка горлиц испуганно вспорхнула с куста терновника.

– Помилосердствуй, Бартоломью, не ори. Веди себя как в храме!

– Значит, вот это, – я указал на обломанное крыло горгульи, – сделал король. – Я ткнул пальцем себе в левый бок, где все еще виднелось едва различимое кровавое пятно. – И это, да? Выходит, меня убил он?

Мод покосилась на мой бок. Она повернулась к горгулье, и они обменялись непонятными мне взглядами, и все же я заметил, как уголки губ Мод опустились.

– Да.

– И она сейчас у него. У короля. – Я и не представлял, что мой голос способен так хрипеть. – Сибил Деллинг. Моя женщина. С моим убийцей.

Прошла целая вечность, прежде чем Мод заговорила снова:

– Траум опоясывает символическая золотая цепь. Она охватывает поселения, приковывая их к Вещим богам, к собору Ашлин. Некогда эта цепь была в руках у матушки того собора, теперь ею завладел король, только он заменил собор на Сибил и приковал ее к себе. – У Мод перехватило дыхание. – Сибил – Провидица. Вещунья, которая когда-то рассказывала легенды о ложных богах, чтобы народу Королевства Каменного родника было во что верить. Она и есть символ веры. Монархи приходят и уходят, знать коронует их и свергает, но символы живут вечно. А теперь у короля есть Сибил, которую он сделал пленницей в своем замке, есть поддержка, которой он заручился у благородных семейств Траума, хоть и с помощью денег, так что отныне его власть и величие беспредельны. Никто не смел встать у него на пути, кроме… – Мод посмотрела на горгулью. На меня. – Его друзей.

У меня затряслись руки.

– Мы сумеем одолеть Бенджи, – сказала Мод. – Имя Бауэр еще кое-что значит. Я обращу его против короля, я найду способ уронить Бенедикта в глазах подданных. А ты… ты слышал тех женщин. Траум – страна, где знамения, суеверия, видения важны. А с тобой, с твоими глазами, точно такими, как у Сибил… – Мод положила одну руку на плечо горгулье, другую – на мое. – Пусть смерть станет возрождением. Мы отправимся на Ярмарку Коулсона. Раздобудем ткацкое грузило, вернем тебе память. Мы поможем Сибил. Снова облачим ее в доспехи и вложим ей в руку молот.

Над пустошью занялся рассвет и залил Мод Бауэр неистовым оранжевым светом.

– Вчетвером мы поставим Бенедикта Кастора Третьего на колени. В последний раз.

Глава четвертая. Приходите, посмотрите…

В Звенящем Лесу, где бесконечно простирались березовые рощи с их качающимися вершинами и мягкой подстилкой из листьев, все поражало буйством красок. Осень вступила в свои права, и деревья дружно вскинули знамена, каждый лист сиял ярчайшей желтизной. Ветер здесь, играя ветвями, пел иначе, чем в вересковой пустоши, – это был уже не жалобный вой, скорее нежный перезвон.

Но внезапно вокруг повисла тишина.

Сбоку мелькнула тень. Я вгляделся в деревья: промежутки между ними будто сократились.

– Спрайты, – объяснила Мод, взявшись за рукоять топора. – Древоподобные. Они перемещаются, особенно после заката. Те, что еще остались, по крайней мере. – Из походной сумки она достала небольшой кусочек угля, яростно натерла им кончик указательного пальца и размазала черноту по векам. Нетопырь кашлянул и пробормотал что-то, тогда Мод обвела глаза углем и ему.

Когда солнце село, мы разбили среди деревьев лагерь. Наступила ночь, но мы с Мод не спали, только нетопырь похрапывал и бубнил себе под нос что-то невнятное. Я лежал на спине и смотрел вверх, на длинные тонкие стволы берез, что качались на ветру; меня охватил страх, и я вспомнил о спрайтах. Как может существо, что подобно мне бродит по земле, обреченное на вечные скитания – без дома, ненавидимое, всеми гонимое, – быть угрозой для поселений?

В каком же королевстве я очнулся, где сама возможность жить – право, данное по рождению, – становится милостью, которую даруют – и даруют, быть может, те, кто наименее достоин ею наделять?

Всю ночь я провел в сомнениях и раздумьях.

– Ты не знаешь, как вернуться, да? – наутро спросил я Мод, которая сидела, прислонившись спиной к дереву, с топором на коленях. – Если бы знала, мы бы не торчали в этом твоем Лесу, мы бы уже были на Ярмарке Коулсона. Ты не представляешь ни как настроить знать против короля, ни как пробраться мимо его рыцарей, ни как найти грузило. Ты не представляешь, как вернуть мне память, – процедил я сквозь зубы; прозвучало даже чересчур резко. – Ты не представляешь, как добраться до Сибил.

– Ты поможешь мне, – просто сказала Мод. – Ты всегда умел добывать нужное.

Я ничего не ответил, и Мод посмотрела на меня.

– Все будет хорошо. Просто верь.

Не требовалось пробуждать воспоминания, и так было ясно: Мод Бауэр уговаривала не столько меня, сколько себя.

* * *

Мы брели дальше сквозь березы. Полдень выдался таким же, как утро, серым и прохладным, и вскоре зарядил дождь. Ветер крепчал, хлестал в спину; ливень громко барабанил по моим доспехам. Я дрожал и хмуро смотрел на грязь, что летела из-под сапог, мне нужно было торопиться за Мод: ей не требовалась дорога, она и без нее быстро пробиралась через лес.

После непродолжительного похода мы вышли к замку в долине.

Мод расправила плечи, морщины у нее на лбу разгладились, и я догадался – это ее дом. Но потом она увидела пурпурные штандарты, которые свисали из окон замка. Во дворе были привязаны лошади, а у входа стоял в карауле рыцарь в полном латном облачении.

Мод замерла, и горгулья тоже.

Я не уловил намека.

– В этом твоем Петула-холле хоть чан с водой найдется? От меня разит, как от ослиной задницы…

И получил от Мод локтем в бок.

Я кубарем слетел с дороги, прокатился по листве и упал в неглубокий овраг, где рухнул в кучу спутанных корней, раскинувшись на земле, словно подстреленная птица.

– Мать твою, да какого хрена-то?!

Сверху пронзительно взвизгнул нетопырь. Над краем оврага показалась каменная голова.

– А, вот ты где, Бартоломью. Ну и изгваздался же ты в грязи… Нет, позвольте, сударыня! Сударыня! Отпусти меня!

Мод пыталась затолкать горгулью в укрытие, однако ее сил не хватило, чтобы сдвинуть с места каменную тушу. Мод сумела лишь запихать его за куст, откуда тут же шепотом посыпался град угроз:

– Ну-ка заткнитесь оба! Это люди короля. Надо спрятаться. – Мод посмотрела мимо меня в глубь Звенящего Леса. – Сюда.

Солнце стояло в зените, но там, где мы пробирались меж берез, царила темнота. Они росли слишком тесно, кроны смыкались плотно, не пропуская дневной свет.

Мы будто очутились в крытой галерее, узкой низине, где туманной дымкой сгустилась влага от дождя. Впереди возвышался разломанный помост в окружении деревьев, а на ветвях их висели колокольчики. И в придачу звериные кости.

– Миленько вы тут все украсили, – заявил я, обогнув пару берез, между которыми застряли оленьи рога – а за ними и остальной скелет животного. – Ну правда, убранство на высшем уровне.

– О чем ты толкуешь? – Нетопырь, огорченный тем, что его сюда, как он выразился, «сволочили», понюхал куст ежевики и оглушительно чихнул. – Тут душно, будто в склепе.

– Это священная роща. – Мод бесшумно шла между деревьями. Несколько берез упало, самые крупные лежали вповалку возле помоста. Мод приблизилась к ним. Опустилась на колено. Стянула латную перчатку и прижала голую ладонь к стволу.

И шорох от прикосновения напоминал совсем не шорох древесины.

А будто плоть коснулась плоти.

Меня пробрала дрожь.

– Что это?

– Бирке, – прошептала Мод. Голос ее был словно воздух в роще: спертый, задушенный. – Я убила его.

– Не унывай, Бартоломью, – вмешался нетопырь. – Утешься хотя бы тем, что этот спрайт при падении переломал тебе чуть ли не все кости. Ну как, полегчало?

Мод вздохнула. Она склонилась над павшим спрайтом, а я вдруг заметил маленькие цветы – маргаритки, проросшие из ран на его теле. Мод прошептала что-то, чего я не расслышал, затем снова поднялась на ноги, топор сверкнул на поясе.

– Мне нужны ответы. В Лесу есть люди, с которыми я должна поговорить. А вы посидите здесь.

Я скорчил гримасу.

– Почему?

– Если ты помнишь…

– А я не помню.

Мод оглядела ближайшие деревья так, словно читать нравоучения березам было куда приятнее, чем разговаривать со мной.

– У тебя слишком приметные глаза. – Она ткнула пальцем в нетопыря. – А он – все, что осталось от собора Ашлин. Нам сейчас лишних вопросов лучше не вызывать.

– Почему?

– Потому что это мы его разрушили.

– Зачем?

Ее, наверное, так и подмывало всадить в меня топор, но потом Мод наконец поняла, что я просто ее дразню.

– Извини. – Я ухмыльнулся. – Очень есть хочется.

– Вот почему я так и не завела детей. Посмотрю, может быть, найду какой-нибудь еды. А вы. Оба. Сидите. Смирно. – Мод развернулась и скрылась за деревьями.

Некоторое время было тихо, лишь ветер без умолку наигрывал свою далекую звенящую мелодию. Я смотрел в глубь рощи, теребя кольца у себя на ухе, твердо решив не пугаться мертвого древоподобного создания у наших ног.

– Значит, это твой дом? – спросил я горгулью. – Здесь, с Мод?

– Нет. Я оруженосец Бартоломью. – Он напевал себе под нос, кружась меж деревьев и каждому кивая, словно партнерше в танце. – Где она – там и мой дом.

Я уже собрался сказать ему, какой он чудной – и что это вовсе не плохо, но тут позади хрустнула ветка.

Я обернулся.

– Ты слышал?

Опять хруст ветки – на этот раз прямо передо мной. Не дальше чем в десяти шагах.

Но там никого не было.

Я протер глаза. Заморгал.

– Горгулья?

– Бартоломью?

– Это дерево движется?

Нетопырь подошел и встал рядом.

– Нет, – проговорил он. – Деревья на месте. – Он вытянул каменный палец. – А это бирке.

Он оказался прав: чем ближе подступало существо, тем яснее было видно, что плоть его покрыта не корой, а бледной, обвислой кожей. А отметины – темные крапины, которые на обычной березе были бы сучками, – вовсе не сучки. Это глаза.

Десятки темных глаз, и все устремлены на меня.

Я невольно то ли всхлипнул, то ли выругался – словом, издал звук, которым не будешь гордиться.

– Что делать? – Рука упала на пояс, однако ножны были так же пусты, как и моя память. – Чего оно хочет?

– Вероятно, съесть тебя, – жизнерадостно сообщил нетопырь.

Ноги у спрайта были точно корни, длинные и извивающиеся, на них он и крался к нам.

Ну и как, на хрен, обороняться от гребаного дерева? Я оглянулся на помост.

– Может, тут где-то топор найдется?

Нетопырь железной хваткой стиснул мою руку.

– Нет, Бартоломью. Ты не из таких рыцарей.

После этих слов сказать было нечего – спрайт уже стоял передо мной, в каких-то трех шагах от моих дрожащих ног. Ну и высоченный он был – по меньшей мере раза в четыре превышал человеческий рост, хотя и вполовину не доставал до некоторых деревьев в роще. Листья и толстые ветви раскачивались на ветру; он замер перед нами с горгульей, и вдруг самый большой из его темных, словно сучки, глаз моргнул – только и всего. Спрайт не издал ни звука.

Нетопырь склонил голову набок. Он смотрел прямо в глаза дереву – по крайней мере, в те, что посередине.

– Бартоломью говорила, что когда-то эти создания свободно бродили по Лесу, питаясь праздноцветом. Теперь они скрываются от людей, добывают пищу, едят что придется. – Он постучал когтем по подбородку. – Интересно, каковы на вкус глаза? Признаться, мне еще никто не предлагал их отведать.

– Глаза?

– Ну ты и глуп, Бартоломью, слушай внимательнее. Да, эта тварь ест глаза. – Он помахал лапой у меня перед носом, будто моя тупость дурно пахла. – Потому-то он и не знает, что с нами делать.

– Но глаза-то у меня, кажется, на месте.

Нетопырь пожал плечами.

– Мечи и доспехи ничто перед камнем.

Бирке смотрел на нас, а мы на него, и каждый дышал по-своему. Я – слишком часто, нетопырь – глубоко, задумчиво втягивая воздух, а бирке так, что и не разобрать. Существо не говорило ни на каком языке, не издавало ни звука, лишь ветер мягко шуршал в его ветвях. Сначала оно не двигалось – мы напряженно застыли, – потом в стволе разверзлась темная дыра. Зияющая пасть, полная не зубов, а влажных моргающих глаз.

Я стиснул кулаки, убеждая себя оставаться на месте.

Вдалеке раздался знакомый голос:

– Бартоломью?

Я обернулся. Мод.

Когда я снова посмотрел на бирке, тот уже исчез, слился с рощей.

Вскоре появилась и сама Мод, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Она пришла не одна, а с пожилым, широкоплечим мужчиной в черной кожаной одежде. У незнакомца была окладистая седая борода и точно такая же угольная подводка вокруг глаз, как у Мод. Он принес молот кузнеца и зажатый под мышкой шлем.

– Это Виктор, мой кузнец, – сообщила Мод.

Мужчина – Виктор – кивнул, разглядывая меня и почесывая бороду древком молота.

– А это, – Мод указала на лошадь, – Смоква.

Смоква – гнедая кобыла – из-за своего излишне плотного сложения с трудом пробиралась меж берез. Едва успев дотопать до нас, она тут же со всей страстью принялась тереться мордой о мое лицо. С трудом от нее отделавшись, я обыскал седельные сумки и нашел там три каравая овсяного хлеба, жестянку с сушеными яблоками, пять кожаных фляг с водой и бурдюк с тушеным мясом, кое-как заткнутый пробкой.

– Это от семейства Айхель, – объяснила Мод.

Я заглянул на дно сумки.

– Ложки нет? Желательно серебряной.

– Соглашусь, – важно заметил нетопырь, плюхаясь на землю. – Давайте соблюдать должные церемонии, ведь, в конце концов, я привык к изыскам. – Он пошарил по траве вокруг себя. – Кажется, я обронил салфетку.

Мод фыркнула.

– Мне довелось видеть, как ты ел из корыта, Рори. Обойдешься без церемоний. Ты, должно быть, проголодался.

Тут она меня подловила. Я сунул в рот огромный кусок хлеба и застонал от удовольствия. Мы принялись за еду. Мы с Мод поглощали пищу с таким аппетитом, что я понял, в чем прелесть корыта. Виктор обедал неторопливо, а нетопырь к еде и вовсе не прикоснулся.

– Ну? – У меня изо рта полетели крошки. – Что узнала?

– Много чего. – Мод запрокинула голову и с жадностью отпила похлебки. – По словам Айхелей, я мертва. По крайней мере, так всем рассказывают те, кто захватил мой замок.

Я почесал нос.

– А мне-то казалось, мертвый тут я.

– О, так и есть. Согласно их версии, спрайты разрушили собор, убили матушку, всех Провидиц и уничтожили горгулий. Поскольку и мы с тобой тоже должны были там быть – то мы погибли под обломками. – Она шумно выдохнула. – Бред сивой кобылы.

– Без обид, – бросил нетопырь Смокве.

– Возвращаться опасно, – предупредил Виктор, набивая трубку остро пахнущей стружкой. – Лучше бы тебе оставаться мертвой. Сработает эффект неожиданности.

– Я и без того удивлю короля, будь спокоен. Но мне нужно было вернуться. – Мод ткнула его локтем. – Кто еще выкует нам новые доспехи?

Виктор постучал костяшкой по шлему.

– У тебя и так доспехов полно.

Мод кивнула на меня.

– Это для него.

– А что же сообщают обо мне эти бравые легенды? – поинтересовался нетопырь. Лапы он сложил на коленях, пальцы его подрагивали от волнения. – Описывают ли, какие славные злодеяния совершил я на холме?

– Наверняка говорят, что тебя вместе с остальными раздавило обломками. – Мод отпила похлебки. – Ничего конкретно про тебя я не слышала.

– Я тоже, – подтвердил Виктор.

Кажется, нетопыря это задело. Он фыркнул и задрал нос, отказываясь на нас смотреть.

– Зато я вот что раздобыла. – Мод вытерла с губ полоску похлебки и полезла в свою сумку. – Послание от короля для семейства Айхель. Вероятно, и в другие поселения разослали такие письма. – Она вытащила сложенный лист пергамента, кашлянула, прочищая горло, и прочла: – «Настоящим мы уведомляем вас о паломничестве, которое начнется на третьей неделе осени. Король в сопровождении своих рыцарей отправится нанести визит поселениям – от Ярмарки Коулсона до Шехта, затем к Ярым Пикам, в Звенящий Лес, и, наконец, путешествие завершится в Утесах Беллидина. Каждому поселению приказывается принять…»

За стеной деревьев послышался шорох, листья захрустели под сапогами. Я подумал, что идет очередной бирке, но среди ветвей мелькнуло серебро, солнечный свет заплясал на доспехах, и к нам вышли двенадцать рыцарей, все с мечами на изготовку.

Мод тут же вскочила, и я, к собственному удивлению, – тоже. Она сунула королевское послание обратно в сумку, отняла у Виктора шлем и нахлобучила его мне на голову так, что у меня зазвенело в ушах.

– Не снимай, – прошипела она, берясь за топор.

Рыцари двигались словно волки, дружной стаей, быстро и уверенно. Они мигом взяли помост, мертвого бирке и всех нас в кольцо.

– Ну что, нарушители границ! – рявкнул рыцарь с пурпурной лентой, обмотанной вокруг запястья. – Верните лошадь, и ваши воровские головы останутся целы.

– Лошадь не краденая, и мы ничего не нарушили, Ротспар. – Мод, в отличие от наглого рыцаря, не рычала, как собака, она даже не подняла топор. В ее голосе звенела несокрушимая уверенность, которая сама по себе служила защитой. – По крайней мере, я.

– Ну дела! – Рыцарь с пурпурной лентой поднял забрало и вытаращил глаза. – Неужто убийца спрайтов Мод Бауэр вернулась с того света?

Нетопырь вскинул лапы.

– А я что, невидимка?!

Среди рыцарей пронесся приглушенный ропот. Тот, кто заговорил первым, явно их глава – Ротспар – шагнул вперед.

– У нас был приказ от самого короля. Мы получили сокола три дня назад. Там говорилось, что тебя убили. Что Петула-холл теперь собственность короны.

Мод стиснула топорище.

– Он велел очистить замок от добра и передать ценности другим знатным семьям Леса. Скажи-ка, зачем бы ему отдавать такой приказ, если ты здесь, жива и здорова? – Его кадык дернулся. – Если только… Ты, часом, не натворила чего-нибудь, может, как-то ему не угодила?

Мод поджала губы.

Ротспар повернулся ко мне и прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в темной прорези моего шлема.

– А это еще кто такой?

Все взгляды рыцарей – тяжелые, испытующие – обратились ко мне.

– Я-то? – Я лениво повел плечами. – Не твое, на хрен, дело.

Ротспар внимательно изучил меня, не отпуская рукояти меча, а потом снова повернулся к Мод.

– Лучше всего будет вам отправиться с нами в замок. Мы пошлем сокола королю и во всем разберемся.

– Это ее дом, – отрезал я.

– А я не с тобой говорил, – огрызнулся Ротспар, а потом тихо рассмеялся: – Узнаю этот напыщенный тон. Этот дурацкий вид. Тебя, Родрик Миндашес, мы повезем в цепях и с кляпом во рту. Просто забавы ради.

– Неплохо! – одобрил какой-то рыцарь, другие разразились согласными криками и стали приближаться, сжимая вокруг нас кольцо.

Выходит, и рыцари меня знали – хотя бы мое имя. На Мод они смотрели с почтением, граничащим со страхом, мне же достались усмешки и даже негодование. Похоже, особой любви рыцари ко мне не питали.

Я зевнул.

Тем временем Мод и Ротспар яростно уставились друг на друга.

– Да брось, Мод. Мы знаем, что ты ранена. Кости переломаны. Между прочим, это прямо здесь и случилось. – Он все еще сжимал меч мертвой хваткой. – Не усложняй.

Мод стояла на своем.

– Народу Леса не понравится, что вы выгоняете женщину рода Бауэр из Петула-холла. Лесничие славятся вспыльчивым нравом и острыми топорами, Ротспар.

– Народа Леса тут нет. Только мы с вами.

Что-то изменилось в лице Мод, и я застыл. Потом тело мое напряглось, колени сами собой чуть согнулись. В последние мгновения затишья Мод не посмотрела на рыцарей – она опустила взгляд на свой топор, и всех нас охватило какое-то пугающее смирение.

– Прости, Ротспар. Правда, прости.

Рыцарь насторожился. Он кивнул другому:

– Хватай ее.

Его помощник вышел из круга, неторопливо ступая к Мод с поднятым мечом. Та мгновенно собралась. Не успел рыцарь до нее дотянуться, Мод замахнулась топором…

И начисто отсекла ему руку.

По роще пронеслись крики, налетели рыцари, окружив нас со всех сторон. Нетопырь издал устрашающий рев, расправил уцелевшее крыло, щелкнул клыками. Я не знал, куда девать руки, но ноги уже сами несли меня вперед.

На меня бросился рыцарь. Я резко развернулся, уклоняясь от его меча, что летел мне в плечо, и врезал вояке в челюсть. Было больно, но – о боги! – как же приятно!

– Оружие, Мод! – крикнул я. – Дай оружие!

Ей было не до меня. На нее насели сразу трое, и топор ее лязгал об их клинки так громко, что дрожали деревья.

Вдруг я заметил Виктора, который пытался удержать брыкающуюся и хрипящую Смокву.

– Рори! – Он с невероятной силой швырнул мне что-то, и я поймал брошенный предмет одной рукой. Кузнечный молот. Отлично. Я выдохнул. Стиснул зубы.

И бросился в бой.

Молот влетел в нагрудник ближайшего рыцаря – удар вышел оглушительным и пробрал меня до костей. Да и рыцаря тоже: он рухнул на землю, на доспехах появилась огромная вмятина от молотка, а я развернулся и засадил молотом еще одному негодяю.

Мое тело само знало, как ему двигаться, как разворачиваться и уклоняться, когда отражать удар, а когда атаковать. Я сбил с ног третьего рыцаря и зарычал ему прямо в лицо, словно дикий зверь. Рядом дрался нетопырь, он только что укусил кого-то за руку, морда и когти его перепачкались в крови. Он толкнул рыцаря и радостно засмеялся.

– Глянь, Бартоломью, как чудно он упал!

Мне следовало ужаснуться, но на меня точно сошел жгучий ненасытный огонь.

Хромающую Мод почти притиснули к помосту, однако она умудрялась держать оборону. Один за другим нападающие падали под ее топором, точно деревья в лесу. Но вдруг какой-то из рыцарей изловчился, пнул ее в колено, и Мод рухнула на землю. Я закричал, нетопырь взревел, мы навалились на толпу рыцарей, расшвыривая врагов, пока все не сбились в кучу, колотя и лягая друг друга. Звенела броня, всюду слышались вопли, в воздухе висела светлая известняковая пыль от сломанного крыла горгульи.

Чья-то рука схватила меня за горло. Это был Ротспар – его перчатки скребли мою кольчугу на загривке. Он клокотал от ярости, плевался кровью, глаза его тоже налились багрянцем, он костерил меня на чем свет стоит.

– Гребаный подкидыш! Еретик! – Ротспар врезал мне в челюсть, сбив набок шлем, схватил за ухо, нашаривая золотые кольца. – Мерзость какая! – кряхтя, выдавил он. Зацепился за самое большое кольцо пальцем, резко дернул…

Я сорвал с себя шлем и засадил им ему по роже.

Он выпустил мое ухо и свалился на землю. Я, шипя, переполз через него, ухо кровило, от омерзения и ярости кишки будто завязались тугим узлом. Ротспар моргнул, глядя на меня снизу вверх…

И застыл.

Он приоткрыл рот, хватая воздух, кровь капала с его нижней губы.

– Воды Ашлина…

И тогда я тоже увидел себя – отразившимся у него в доспехе. Вот зачем мне требовалась серебряная ложка.

Мое отражение… У меня были черные волосы, раскрасневшаяся в драке кожа, крупный нос и три золотых, залитых кровью кольца в правом ухе. А мои глаза…

В моих глазах не было ни зрачков, ни радужки. Они оказались безжизненными и бледными, как камень.

Ротспар уставился на меня, пробормотав нечто вроде молитвы. Мы по-прежнему валялись железной грудой на березовых листьях – рыцари, горгулья и Мод, – все сплелись в схватке, и вдруг земля под нами задрожала.

Взметнулись в воздух комья грязи, полетели листья. Раздался долгий протяжный стон, я повернулся на звук, и три березы напали на нас. Нет, не березы.

Спрайты.

Бирке передвигались ужасающе быстро, конечности-ветки рассекали воздух, нагоняя сильный ветер. Они ринулись вперед и сцапали рыцарей. Я откатился в сторону, одной рукой схватил Мод, другой горгулью и утянул их за собой. Бирке распахнули пасти, жуткие дыры, полные глаз, взвыли…

И каждый засунул по рыцарю себе в рот. Послышались душераздирающие крики, тошнотворный хруст костей, влажное мокрое чавканье плоти и крови. А потом – тишина.

– Охренеть!

Рыцари пятились, забыв про нас с Мод, они не отводили взглядов от нависших над нами спрайтов. Бирке размахивали ветками, круша и людей, и деревья в роще. Мы с Мод и горгульей побежали, уворачиваясь от их конечностей, петляя меж стволами деревьев. Бирке хватали рыцарей одного за другим и совали их себе в пасти; трещали кости, бедолаги кричали, а потом умолкали навсегда. Последний из отряда, Ротспар, попытался сбежать – он с воплями рванул сквозь рощу, и бирке бросились за ним в погоню. На миг показалось, что он может улизнуть, но тут из-за дерева выскочили Виктор со Смоквой, сбили его с ног, и с Ротспаром было покончено, как и с прочими: он стал кормом для спрайтов.

Ну и жуть, аж тошнит. Никогда прежде я не чувствовал себя таким живым.

– Давай же, Рори, – Мод дернула меня за руку, – бежим!

Мы помчались так же, как тогда с холма, стремительно и безоглядно. Роща вскоре поредела, деревьев стало меньше, колючие заросли, что так и норовили схватить за ноги, исчезли, и показалась поляна, через которую убегала вдаль дорога. В конце ее горделиво высился большой замок – Петула-холл. Мод с перепачканной кровью кольчугой на шее захромала к дому. Она сорвала с двери пурпурное знамя.

– По крайней мере, эффект неожиданности не утрачен.

– Вот где ты живешь, значит, – сказал я, уперев руки в колени и переводя дух. – В средоточии этого кошмара.

– В Королевстве Каменного родника водятся твари и похуже бирке.

Я сплюнул кровью на булыжники двора.

– Не так уж и манит увидеть остальное.

– Придется. Виктор, разжигай огонь в горне. – Мод часто дышала, ее волосы растрепались, зеленые глаза блестели. – Нам нужно вернуться на Ярмарку Коулсона. Я поняла, как нам туда пробраться. Пусть история начинается и заканчивается на холме, но, быть может, она еще изменится… – Мод достала из поясной сумки помятый пергамент с посланием короля и шлепнула его мне на нагрудник. – На ристалище!

Нетопырь захлопал в ладоши, с его спины посыпалась пыль.

– Ура! Опять безумные приключения!

Я взял клочок пергамента и прочел:

– «Настоящим мы уведомляем вас о паломничестве, которое начнется на третьей неделе осени. Король в сопровождении своих рыцарей отправится нанести визит поселениям… – Я пробежал глазами дальше, по загривку пополз холодный озноб. – Досточтимые благородные семейства должны провести турнирное состязание в соответствии с добродетелями рыцарства – любовью, верой и ратным делом. К участию допускается не только знать, всем, кто способен сражаться и может внести плату в десять золотых монет, дозволяется вступить в схватку. В каждом поселении будет избран победитель, который получит все собранные взносы, Прорицание и почетное место среди рыцарей на протяжении всего турнира. Приходите, посмотрите и отпразднуйте… – тут меня перекосило, – торжественное бракосочетание короля Бенедикта Кастора Третьего с его невестой, последней Провидицей собора Ашлин».

Мод взяла горгулью за лапу. Посмотрела в мои каменные глаза, усмехнулась и заявила:

– Мы участвуем в турнире, ребята!

Бои на копьях

Не все пропавшие ушли навсегда

Глава пятая. Моя королева, последняя Провидица

Пятью днями ранее

– Испей, Провидица.

Женщина протянула мне серебряную чашу, где плескалась мутная жидкость с резким противным запахом. Я не взяла ее. Я смотрела на свое свадебное платье, серовато-белое, шелковое, безупречное. Оно облегало мое тело – грудь, живот, бедра – и делало меня похожей на скрупулезно вырезанную каменную статую. Ткань, что напоминала не то мрамор, не то воду, ниспадала длинными свободными волнами по рукам и ногам.

– Провидица?

Служанка все еще протягивала мне кубок.

Мой голос был похож на скрежет трущихся друг о друга камней:

– Что это?

– Настойка, миледи. От короля.

Я взяла чашу, понюхала и выплеснула мерзкое содержимое на свой наряд.

По бледному шелку поползла ржавая полоса, окрашивая его в цвет засохшей крови. Эдакий детский бунт – осквернить белое. Словно комар укусил огромную бесчувственную руку. И все же мне было приятно испортить нечто столь совершенное.

Служанка ахнула и попятилась, за ней потянулись и прочие – те, кто меня одевал, и я осталась одна.

Комната была большой. Не такой просторной, как та, что отвели мне на верхнем этаже замка, зато более изысканной. Окна закрывали бархатные шторы, повсюду высились стеллажи, заставленные книгами, золотыми безделушками и искусно вырезанными бюстами, на стене – огромная картина, а под ней стол, на котором разбросаны карты и книги. Одну из них я узнала. Старый томик с потрескавшимся и потертым кожаным переплетом, пожелтевшими страницами.

Книга для записей, принадлежавшая деду Бенджи.

Книга лежала раскрытой, обложкой вверх. Я перевернула ее, посмотрела на листы, испещренные наклонным почерком. На полях – выполненные чернилами рисунки крылатых спрайтов.

«Древесные спрайты чаще всего встречаются в лощинах близ Ярмарки Коулсона, они считаются самыми мелкими спрайтами Траума. Их рацион почти целиком состоит из буковых листьев. Они крошечные, крылатые и с переливчатым оперением, их нередко принимают за колибри, однако некоторые экземпляры вырастают размером с ворону и даже грифа. Если вы остановитесь и затаитесь, то услышите в отдалении их голоса – они издают необычные трели, похожие на смех».

Однажды я тоже слышала этот смех. Рыцари сопроводили нас с Провидицами из Ашлина на Ярмарку Коулсона, где мы провели чудный вечер. Лунный свет мерцал сквозь кроны деревьев, спрайты перекликались в ветвях, мои босые ноги оставляли следы на траве у дороги в лощине, и в те мгновения мне пригрезилось, что я стала свободной.

Это было неправдой, как и все прочие мои грезы.

Я захлопнула книгу короля. Мой взгляд притянула картина над столом – единственный в комнате предмет, который я еще не успела рассмотреть.

И что это была за картина! Роскошная работа в золоченой раме, к тому же здоровенная – почти во всю стену. Яркая фреска в пурпурных, синих, зеленых и белых тонах.

На фоне ночи было изображено существо. Огромный зверь со светлой шкурой – буйволица с вытянутыми спиралевидными рогами, устремленными вверх. Туловище – длинное, широкое и бледное, на спине росли тонкие деревья, кострец и маргаритки, у нее был змеиный хвост, а еще и когти и копыта. Глаза белесые и без зрачков, каменные, совсем как мои.

Существо поднялось на дыбы перед отрядом охотников – рядом с ним люди казались такими маленькими. Одетые в грубо сделанные кирасы, они топорами и мечами сражались с существом, и большая часть их оружия застряла в окровавленной груди буйволицы. Она широко распахнула глаза, и, хотя это была всего лишь картина, от нее веяло страхом и звериной яростью из-за вероломного нападения.

Позади щелкнул дверной замок, скрипучие половицы застонали под чужими шагами.

– Это мой дед нарисовал, – проговорил Бенджи хриплым, будто не своим голосом. – Der ewige Mond, так он ее называл. Вечная Луна. – Король подошел ближе. – Великая, грозная представительница спрайтов, первая и последняя в своем роде. Чудовище. Некоторые утверждали, что она умела менять облик. Что она была размером с гору, никогда не ела и не спала, и долгое время считалось, что Вечная Луна бессмертна, – сказал он с какой-то незнакомой тоской в голосе. – Но это не так.

Я не обернулась к нему.

– Интересно, как бы твой дед нарисовал тебя, Бенджи.

– Полагаю, как любого другого правителя Королевства Каменного родника. Мужчину в короне – маленького на фоне священного собора, матушки, Вещих богов и Провидиц. – Он помолчал. – Хотя, возможно, мой портрет выглядел бы иначе, если бы дед видел меня прошлой ночью.

– Для меня ты всегда останешься маленьким, мальчишка-король. – Я уставилась на картину. – Неужели ты вправду считаешь, что люди поверят, будто собор разрушили спрайты?

– Они и в более странные россказни верили, – медленно ответил Бенджи. – Не думай, что это лишь цепочка случайностей, Шестая. Все случившееся – результат тщательных приготовлений.

– Не сомневаюсь. – Я посмотрела на пятно на своем платье. – Иначе ты не сумел бы устроить свадьбу за один день.

– Это просто церемония, главное последует потом. Что же до супружеского долга, я ничего от тебя не требую, мне нужно лишь, чтобы ты сопровождала меня в паломничестве по Трауму. В нашу честь во всех поселениях пройдет турнир.

Я все еще не смотрела на него.

– Паломничество для еретиков, – пробормотала я.

– Дед всегда говорил, что вера требует зрелища. Чем грандиознее зрелище, тем сильнее иллюзия. – Он осекся. – Неважно, во что верим мы сами, Шестая, важно лишь, что отныне не собор устраивает зрелища, а мы. Иллюзия сама себя сотворит.

Половицы снова заскрипели. Бенджи опять заговорил, уже более суровым тоном:

– Мне передали, ты отказалась пить настойку.

Я хотела возразить, но меня вдруг схватили сзади, прижали мои руки к бокам, голову запрокинули. Зубы мне насильно разжали, я учуяла ту самую мерзостную вонь из кубка, и питье хлынуло в горло.

На вкус оно было как прокисшее вино и гнилые ягоды. Запашистые остатки того, что некогда было роскошным напитком, но простояло слишком долго, забродило и прогоркло, словно тухлятина.

Я поперхнулась. Сглотнула. Закашлялась.

Меня отпустили. Я зашаталась, лишившись опоры, голова запульсировала от боли.

– «Буйволиное око», – пояснил Бенджи. – Значительно притупляет чувства.

– Успокоительное зелье? – У меня вырвался смех. – Ты женишься на женщине, которая ничего не соображает?

– Провидицы приносят пользу во сне, разве нет?

Когда я наконец обернулась и посмотрела на него, увидела два десятка мужчин и женщин с оружием и в доспехах – они за мной наблюдали. Словно это я была существом, за которым охотятся.

Нет. У меня просто двоилось в глазах. Или троилось… Позади стояли только пятеро. Любимцы короля: Хамельн, Тори, Дедрик и Сэмюэл, которые и влили мне в горло настойку. Рядом с ними во всем великолепии застыл сам король. Бенедикт Кастор Третий с блестящими волосами и в сияющей короне. Он был полностью одет в броню, его горло и синяки, которые я на нем оставила, от взгляда скрывал латный нашейник – горжет.

– Просто мера предосторожности. Как и это… – Бенджи сложил руки перед собой, потом достал из левой перчатки небольшой нож, с ухмылкой посмотрел на меня и спрятал обратно. – Настойка не сделает тебя сонной, просто ты станешь не столь… прыткой.

– Не столь кровожадной, он хочет сказать. – Хамельн, а с ним и Тори шагнули вперед. В руках у обоих было по ленте, такой же бледной, как шелк моего платья. – Что выбираешь? – спросила Тори Хамельна. – Руки или ноги?

Хамельн окинул меня взглядом с головы до пят.

– Ноги.

Тори схватила меня за левую руку, затем за правую.

– Сложи ладони вместе, Провидица.

Я не послушалась, и она сама прижала их друг к другу и принялась связывать мне запястья шелковой лентой.

– Вяжи крепче, – тихо велел Бенджи.

Тем временем Хамельн присел на корточки. Он резко задрал мне подол, обнажая босые ступни, щиколотки, икры… Обмотал ленту вокруг одной щиколотки, пропустил ее по полу и обвязал другую. Идти я смогу, но шаг будет скованным. Убежать не выйдет.

– Ты мне платье помял. – Я пихнула Хамельна коленом, сбивая с ног. Он потерял равновесие и так громко ударился задницей об пол, что Бенджи подскочил.

Комната была полна пестрых цветов, но самым ярким пятном в ней казались щеки Хамельна.

Вперед шагнул Дедрик Ланге. Заурядный во всем – ни низкий, ни высокий, ни блондин, ни брюнет, ни коренастый, ни стройный – он выглядел каким-то игрушечным рыцарем. И все же из фаворитов короля он пользовался наибольшей его благосклонностью. На руках Дедрик бережно держал длинную бархатную подушку, на которой, словно на алтаре, покоились каменные реликвии. Сверху весло, во всю ширину подушки, а под ним…

Монета.

Чернильница.

Колокольчик.

Ткацкое грузило.

Один за другим рыцари приблизились. Хамельн забрал весло, Тори – грузило, Сэмюэл – колокольчик, Бенджи – монету, оставив чернильницу Дедрику. Подушка упала, алтарь больше не требовался. Я повернулась к королю:

– Что это такое?

Бенджи приподнял бровь.

– Вся эта мощь не могла пропасть втуне, Шестая.

На рыцарей словно пролился свет. Они не были похожи на лжебогов Траума – чудовищ, искореженных временем и неверным представлением о природе божеств, и все же, глядя, как они сжимают каменные реликвии, я думала только о Вещих богах.

Мне хотелось закричать: «Ваш король полон фальши! Он обдурил меня, использовал в своих целях. Отнял веру, любовь, жизнь. В конце концов он и у вас все отнимет». Но тут я бросила еще один взгляд на каменные реликвии в руках рыцарей и поняла, что им заплатили магией – самым драгоценным сокровищем Траума.

Мне больше нечего им предложить, почему они станут мне верить?

– Траум полон опасностей, Провидица, – заявил король. – Здесь водятся ужасные спрайты. И ужасные люди. Но мои рыцари защитят тебя. – Он с ухмылкой посмотрел на них. – Считай их своими новыми горгульями.

Хамельн фыркнул.

– Я в десять раз лучше, чем какой-нибудь древний уродец.

Я ничего не ответила, и тогда Бенджи до жути ласково заговорил со мной – как с упрямым мулом, которого следовало утихомирить, чтобы взнуздать.

– Знаю, тебе пришлось нелегко. Ты многое потеряла. Своих Провидиц, своего верного каменного стража. – Он сглотнул. – Рори. Мод… А если я скажу, что все это тоже разбило мне сердце? Ты поверишь?

– Отныне я никому не верю, Бенджи. Особенно тебе.

Бенджи отошел к полкам у стены. Очень бережно достал из шкатулки два предмета. Большой отрез белой невесомой ткани и что-то золотое. Вуаль…

И корона.

Он подошел и медленно набросил вуаль мне на голову, ткань с шорохом закрыла лицо до самого подбородка. Затем Бенджи показал мне корону: она была из золота, как у него, но не такая помпезная.

Корону, что покоилась на золотых кудрях Бенджи, венчали пять зубцов, которые символизировали пять поселений Траума, у моей же их не было вовсе. Это был просто толстый золотой обруч с узорчатыми накладками – из-за них казалось, будто из ушей у меня растут золотые рога, которые, изгибаясь, ложатся на голову.

– Дед сам ее сделал, – пояснил король. – Он питал большую слабость ко всему потустороннему. Как и я – в своем роде. – Бенджи возложил корону мне на голову, придерживая вуаль, и прошептал: – А ты и впрямь будто не от мира сего, Шестая.

Мы стояли лицом к лицу, словно я была Вечной Луной, великим бледным спрайтом, а Бенедикт Кастор Третий – ничтожным охотником, который вонзил клинок в мое тело.

– А еще дед говорил: «Каждый заслуживает в этой жизни два шанса: первый – совершить ошибку, а второй – ее исправить». И если я совершил ошибку, позволь мне ее исправить. Вместе мы докажем народу, что еще существуют святыни, в которые стоит верить. Вот я – избранный знатью монарх. – Бенджи кивнул на подручных. – Рыцари с волшебными реликвиями. – Он заглянул мне в лицо. – И ты, последняя Провидица – грозная и праведная, со своими странными глазами, ты и есть новая Ашлин.

– Люди могут хоть всю жизнь вглядываться в мои тусклые глаза, и это ничего им не принесет. В них не сокрыто ничего божественного, глупец. Один лишь камень.

– Но смотреть люди все равно будут, – возразил король, и мое бесцветное отражение утонуло в синеве его взгляда. – Ваша матушка хорошо все продумала, когда лишила тебя имени: в поселениях не узнают о предательстве и отчаянии Сибил Деллинг, ведь Сибил Деллинг не существует. Неважно, что ты делаешь, – глядя на тебя, люди видят лишь собственные убеждения.

Вдруг его взгляд упал на мое платье и пятно на нем. Бенджи истолковал его правильно – как изъян, осквернение.

– Нет. В этом ей идти нельзя.

– Согласен, – подхватил Сэмюэл Айхель. – Дурное знамение.

– Можем просто прикрыть, – предложила Тори.

Король закусил нижнюю губу.

– Дедрик.

– Да, государь?

– Когда вы с остальными обыскивали холм прошлой ночью, вы заглядывали в хозяйственные постройки?

– Да.

– Скажи, вы нашли там какие-нибудь одеяния? – Он посмотрел мне в глаза. – Шелковые.

– Нашли. Шесть штук, на рукаве каждого вышита цифра.

Свет упал на волосы Бенджи, окрасив их в золото.

– Принеси шестое.

* * *

Внутри замка Лурихт располагался зал – такой большой, что мог бы соперничать с простором собора Ашлин. Даже стулья здесь были расставлены рядами, словно длинные деревянные скамьи. Свысока, сквозь окна галереи, струился свет.

В зале пахло прелью, точно осенние листья поднесли к пламени. Еще не опалили, но почти. Повсюду были ветки – буковые ветки с мертвыми оранжевыми листьями, – их развесили по спинкам стульев, по перилам.

Мы шагали по темному коридору в большой зал; у меня во рту все еще держался привкус настойки. Голова трещала от боли, дыхание было прерывистым, зрение расплывалось. Тори пришлось не раз подхватить меня под руку. Перед глазами мерцали огоньки, по краям плясали тени, но, когда я поворачивалась в ту сторону, все исчезало. На выставленных идеально ровными рядами стульях в зале расселись гости, их была минимум сотня, все они в ожидании смотрели вперед.

Бенджи стоял на помосте, позади него замерли два десятка рыцарей – с безупречной выправкой, в броне и при шлемах.

Перед глазами продолжало мерцать. Вдруг я увидела вспышку света, и большой зал со всеми его гостями исчез в белой призрачной дымке, а я оказалась лежащей на спине. Я так окаменела, что даже не могла взглянуть на собственное тело, мне оставалось лишь смотреть вверх, и тогда я поняла, что призрачный свет был лунным.

Замок Лурихт исчез. Я лежала одна под луной, а луна дрожала, словно все небо ушло под воду. И тут я учуяла знакомый запах – затхлый и приторно-сладкий. И без тени сомнения поняла, где очутилась.

На холме.

Затем послышался звук. Он эхом отдавался там и тут, касался меня и звал издалека. Странным и скорбным он был, словно печальная мелодия.

Это плакал ребенок.

– Эй… – Неужели это мой голос?.. Такой глухой отвратительный хрип? – Есть тут кто-нибудь?

Нет ответа.

Внезапно все исчезло, будто задули пламя свечи. Я моргнула, и неверного мерцания бледной луны не стало. Я снова оказалась в своем свадебном платье в замке Лурихт, в ожидании церемонии бракосочетания.

Что было в этом проклятом «Буйволином оке»?

– С кем это ты разговариваешь? – нахмурилась Тори, которая стояла рядом со мной.

У меня сжалось горло.

– Ты слышишь это? Ребенка?

У Тори было круглое лицо, маленькие и темные глаза, между бровями лежала глубокая морщина, отчего у нее был вечно озабоченный вид.

– Я ничего не слышала. – Она держала шелковое одеяние с вышитой на рукаве цифрой VI. Мое старое платье Провидицы. – Помочь?

Она набросила его мне на плечи, замотав меня в ткань, точно в кокон, и тем самым скрыла пятно на свадебном наряде. Руки у Тори слегка тряслись.

– Скоро мы выходим.

– Надеюсь, церемония оправдает ваши ожидания, Провидица, – сказал кто-то у меня за спиной.

Я обернулась. Вдоль коридора выстроились несколько замковых стражников с копьями, впереди всех стоял незнакомец – худощавый, с редеющими темными волосами, в ушах у мужчины покачивались золотые кольца. Одежда у него была ярко-оранжевая, а запястья охватывали драгоценные браслеты. Он улыбнулся, показав пару серебряных зубов.

– Кем вы себя вообразили? Ловким Разбойником?

Он расхохотался булькающим смехом, как закипающий чайник.

– Да если бы. Я Региус Ормсби, буду проводить церемонию. – Он отвесил мне учтивый поклон. – Среди жителей Ярмарки Коулсона у моей семьи – самая длинная родословная. Кроме Касторов, разумеется. Прошу прощения за эту толпу. Почти все здесь мне родственники. Поскольку времени на подготовку к свадьбе было крайне мало, я собрал всех, кого только сумел. – Он улыбнулся еще шире. – К счастью, молодой король весьма подробно описал, чего именно желает. Мы всю ночь не спали, обдирая буковые деревья в лощине.

За дверью раздался звук трубы. Тори крепче стиснула мой локоть.

– Пора.

Мы ступили в большой зал, и воцарилась тишина – жадное безмолвие, что выдавали за благоговение. Бенджи поджидал меня на помосте, точно так же как прежде я ждала его в священном роднике собора Ашлин.

Час почти пробил.

К нам подошел Региус Ормсби, он встал позади нас с Бенджи, не преминув поправить свое одеяние и звенящие браслеты на запястьях. Он улыбнулся собравшимся, открыл было рот…

Но тут Бенджи поднял палец, привлекая внимание публики.

– Я знаю, что по традиции в Королевстве Каменного родника знатные семьи принимают участие в жизни короля, – сообщил он толпе. – В том числе указывают, когда и на ком ему жениться. И правда, я подчинялся многим правилам, навязанным монархам. Я выдержал церемонию Прорицания. Смиренно кланялся Вещим богам. Опускался на колени в пяти поселениях. Снова и снова доказывал, что король – всего лишь проситель. – Бенджи прищурил синие глаза. – Но в Королевстве Каменного родника грядут перемены. До вас уже донеслись слухи, что прошлой ночью собор Ашлин пал.

По большому залу пронеслись испуганные вздохи, сам пряный воздух будто стал плотным.

Бенджи медленно и с отвращением проговорил:

– Спрайты. Я там был и видел все собственными глазами. Стадо горных спрайтов, ведомых своей чудовищной природой, снесло сердце нашей веры и с шумом умчалось прочь. Матушка, горгульи, Провидицы и мои…

Его голос дрогнул. На миг мне показалось, что от стыда у него перехватило горло. Но губы короля не сжимались, глаза не налились слезами: маленький гаденыш притворялся скорбящим, точно так же как притворялся, будто испытывает благоговение во время ритуалов в поселениях.

– И мои друзья тоже были убиты.

Потрясенные возгласы сменились сочувственным ропотом.

– Но не все потеряно, – сказал король завороженным зрителям и широко развел руки, словно приглашая жителей Ярмарки Коулсона в свои объятия. – Наша вера не рухнет. Перед самой смертью матушка вручила мне пять каменных реликвий. Дары Вещих богов, которые я должен беречь.

Дедрик, Хамельн, Сэмюэл и Тори продемонстрировали собравшимся свои реликвии. Бенджи сделал то же самое, показав публике монету Ловкого Разбойника, которая лежала в его ладони гладкой стороной вверх. Он взял ее, замахнулся, словно хотел блинчиком запустить по воде плоский камешек, подбросил…

И исчез.

Толпа изумленно вскрикнула. Король снова появился в центре прохода, люди повскакивали с мест, чтобы его разглядеть. Послышались аплодисменты, молитвы Вещим богам. Люди были охвачены благоговением.

Бенджи, покраснев, усмехнулся.

– Как видите, вы в надежных руках. Не тревожьтесь об уничтоженном соборе и не ищите знамений в руинах на холме. Отныне вы должны смотреть на меня, на моих рыцарей, на мои каменные реликвии… – Он обернулся. – И на мою королеву, последнюю Провидицу.

Наконец король обратился к Региусу Ормсби, который наблюдал за нами, поджав губы; на лице у него смешались интерес и досада.

– Скажите нужные слова, Региус.

– Разумеется, ваше величество. Возьмите невесту за руки.

Бенджи покосился на мои руки – связанные и спрятанные под рукавами и одеянием Провидицы.

– В этом нет необходимости.

– Как и в моем присутствии, судя по всему, – пробормотал себе под нос Региус. Он провел ладонью по лбу, приглаживая редкие сальные пряди, и с улыбкой поднял голову. – Тогда – вина.

Вперед шагнула женщина с подносом, на котором стояли два серебряных кубка. Один она поднесла к губам Бенджи, второй – к моим. Вино коснулось моих губ, на вкус оно горчило.

– Повторяйте за мной, – сказал Региус королю. – Клянусь быть вашим королем, вашей правящей дланью, но также хранить свои рыцарские добродетели. Быть свидетелем, учеником, гостем…

Слова начали сливаться в какую-то мешанину. Все дело было в вине – я поняла это, стоило ему, терпкому и кислому, попасть мне в рот: его сдобрили тем же зельем, что влили мне в горло совсем недавно. «Буйволиным оком».

У меня скрутило живот.

Бенджи закончил произносить клятву, и в зале повисла тишина, плотная, словно овечья шерсть. Король взял меня за плечи и развернул лицом к зрителям, схватил мою вуаль своей изнеженной ладонью и поднял ее.

По залу понеслись крики. Люди завороженно уставились на мои глаза: толпа была зачарована и жаждала зрелища. Так они смотрели на меня с самого детства, всегда мечтали заглянуть под покров Провидицы.

И наконец им это позволили.

– Каменные глаза! – провозгласил Бенджи, перекрикивая шум. – Вероятно, вы видели их, когда она была моим рыцарем. Вглядитесь подольше – и, может быть, узрите свое будущее. Мы с королевой клянемся вместе защищать поселения, изгонять спрайтов и читать знамения. Со временем сама священная история Траума станет не просто легендой о роднике на холме… – голос его прокатился по залу, – а преданием о короле с Ярмарки Коулсона и его святой королеве Провидице.

Раздались аплодисменты, но моих ушей шум не достиг.

Я вдруг унеслась куда-то далеко.

Зелье обжигало рот, глаза закатились, перед взором замелькали образы – водные спрайты плескались в бурных водах реки Тенор, заплывали в ручьи и каналы под мостами Шехта. Затем показались шершавые горные стены и огромные спрайты Ярых Пиков, ярко-желтые верхушки берез Звенящего Леса и бирке, что таились между ними, розовые армерии, растущие вдоль Утесов Беллидина, а после я провалилась сквозь землю, падая вслед за их корнями во тьму, в сырую, запутанную тьму пещер под океанскими скалами.

Каждый волосок на моем теле превратился в иголку, каждый толчок крови казался неудержимой лавиной. Я парила над Королевством Каменного родника словно птица, обозревая все его просторы, а разум застыл – неподвижный и тяжелый, точно гора, ничтожный, как букашка.

Вдруг вид перевернулся: теперь я лежала на спине, глядя на простирающиеся вверху галереи Ашлина, не в силах пошевелиться; отчаяние тяжелым валуном легло на грудь, каменный потолок стал крышкой моего гроба.

Рот приоткрылся, и жуткий глухой хрип вырвался из горла.

– Вы смотрите на меня, – воззвала я, – но меня не знаете. Я старше самого мира, моложе времени, вечна, как небо, и переменчива, как грезы. Это я сужу о знамениях Траума. Я та, кто провидит будущее, ибо ничто, кроме прошлого, не в силах предсказать грядущее.

Шум в зале стих. Бенджи не отрывал от меня сердитого взгляда.

– Что ты творишь, Шестая?! – прошипел он.

– То, что случилось прежде, случится вновь, – сказала я тем же ужасным, хриплым голосом. – Орудия превратятся в оружие, храм веры и согласия рухнет. Королевство Каменного родника кончит так же, как и началось: в расколе. В крови.

Я горячо и яростно дышала.

– Собор падает, – выдохнула я. – Бегите – и внемлите! История, может, и высечена в камне, но будущее гнездится в его трещинах. Не все пропавшие ушли навсегда. Еретик способен защитить веру. Самое низшее создание способно достичь высочайшей из вершин, и даже там, где смерть, – распускаются цветы. Мученик способен одолеть тирана, но никто не свергнет бога… Не уподобившись ему.

Зал молчал, точно я стиснула глотки собравшихся в кулак. С лица Бенджи сбежали все краски, глаза застил влажный блеск. Он открыл рот, издал сдавленный возглас…

Но короля никто не услышал.

Снаружи донесся свист ветра, и с каждым мигом он усиливался. Окна сначала задрожали, а потом стали трястись все сильнее, словно разразилась буря. Кое-кто из гостей зажал ладонями уши, но шум не утихал, лишь нарастал.

Свист ветра превратился в пронзительный вопль. Он накрыл замок, точно железный шлем, внутри гудело так сильно, что дрожали стены и сам воздух…

Стекла разлетелись вдребезги, в большой зал ворвались сотни крылатых созданий.

Раздался вопль:

– Спрайты!

– К оружию! – заорал Хамельн, созывая рыцарей.

Региус Ормсби сбежал с помоста, в зале воцарился хаос, гости бросились к выходу. Спрайты – крылатые, такие же, каких я когда-то видела на деревьях в лощине, – парили над ними и пикировали, вырывая куски из одежды, волос, всего, до чего могли дотянуться.

Я, будто окаменев, наблюдала.

Не все спрайты были маленькими. Иные достигали размеров орла. Словно хищные птицы, зубами, когтями и странными крючковатыми лапами они атаковали стены замка Лурихт, царапали деревянные стулья, хватали буковые ветки и листья, попутно цепляя гостей и рыцарей.

Полетели стрелы. Рыцари поняли, что мечи бессильны против крылатого врага, и взялись за луки. Они рассыпались по углам зала и пускали тучи стрел, разом сражая десятки спрайтов.

– Проклятая нечисть! – Хамельн схватил Бенджи за руку. – Идемте, ваши величества. Позвольте нам…

Но тут его сбил с ног пролетавший мимо спрайт. Хамельн закричал, пошатнулся, дернув за собой Бенджи; король выронил свою монету. А я хоть и была связана и опоена зельем, однако с невероятной быстротой опустилась на колени.

И подняла монету Ловкого Разбойника. Я выпрямилась в полный рост, вокруг жужжали стрелы, руки мои все еще стягивали путы, но все это не имело значения. Монета была маленькой, шанс подвернулся крайне удачный. Бенджи поднял взгляд, увидел монету у меня руке – шершавой стороной вверх, – и глаза его широко распахнулись. Ничего другого мне не оставалось, лишь выполнить задуманное. Нечего сказать, нечего отдать, выбора не было.

Только положить этому конец.

Монета со свистом пролетела по воздуху. Она ударилась о помост, и произошло то, что происходило всегда, когда ее бросали шершавой стороной вверх: начался полный хаос.

Помост разбился вдребезги. Бенджи и Хамельн полетели на пол, я отпрянула, обломки разметало повсюду.

Низ живота что-то пронзило. Я опустила взгляд. Я думала, меня зацепил спрайт или деревянный обломок помоста. Нет. Это была пика. Из моего живота, чуть ниже пупка, торчала пика. Одеяние Провидицы и свадебное платье под ним стали темно-багряными. Меня качнуло, я потеряла равновесие…

И упала.

Глава шестая. Есть лишь один бог для людей – монета

Я подняла взгляд, и потолок надо мной пошел рябью. Везде были широкие арки, каменные выступы, а лунный свет с трудом пробивался сквозь витражные окна-розетки – сквозь тысячи кусочков цветного стекла, из которых те состояли.

Я лежала навзничь на возвышении, глядя на простирающийся наверху потолок собора Ашлин.

Я была тут не одна.

Надо мной расхаживала фигура, я краем глаза то видела ее, то нет. На ней было светлое платье, на руках – перчатки. И покров длинный, точно фата.

Матушка.

– Берите их за ноги, – сказала она суровым голосом, что гулко прозвенел под сводами собора. – Держите крепко. Не обращайте внимания на пузырьки, которые идут изо рта, и на воду, что плещется за края купели. Я толкаю их в родник, пока они не утонут. После их надо вытащить, и всегда с особой заботой, чтобы люди видели, как бережно мы с ними обращаемся. Пусть спокойно лежат на алтаре и грезят. А когда проснутся, терзаясь от страха и тошноты, – обнимите их, утешьте, если расплачутся. Если же они испугаются паломников во дворе или если те попробуют сорвать с них покровы, не сдерживайтесь и будьте с нарушителями суровы. Подопечные должны вас бояться и при этом на вас же полагаться. – Матушка заговорила громче. – Притворитесь великодушными защитниками, и тогда они продолжат верить, что вы их оберегаете, пусть и топите порой. А теперь соберите Прови… Проклятье, ты хоть слушаешь?

Поодаль послышался второй голос. Низкий, скрипучий тон слегка отдавал высокомерием.

– Не очень. – Существо вышло на свет; это оказалась горгулья, похожая на летучую мышь – нетопыря.

Я окликнула его, прохрипев:

– Бартоломью…

Он не подал виду, что слышит меня. Бартоломью принес маргаритки, сорванные снаружи, и пытался сплести из них венок, но каменные пальцы были слишком неловкими. Цветы превратились в лохмотья.

– Пусть другие внимают твоим наставлениям. Все это старые песни, – пробормотал он, не удостоив матушку взглядом. – Я уже наслушался.

Матушка холодно прогнала его вон, и прочие – вероятно, тоже горгульи, судя по их тяжелой поступи, – ушли с ним. Она же осталась, и я видела ее краем глаза в окружении ореола света, что падал из витражей. Матушка медленно подняла руку, взялась за свой покров и откинула его. Ее лицо, глаза были целиком высечены из камня.

Она повернулась ко мне.

Склонилась над моим телом, опустилась на четвереньки. Раздула ноздри, втягивая воздух. Разомкнула губы, издав протяжный жадный стон. Закрыла глаза, открыла рот и…

Укусила меня.

Кровь залила мне живот, и матушка принялась слизывать влагу жестким каменным языком. Я хотела остановить ее – пыталась извиваться и вырваться, – но тело налилось невероятной тяжестью и не давало сдвинуться с места.

– Хватит, – прохрипела я. – Перестань.

Как и Бартоломью, она ничего не услышала. Матушка продолжала пожирать меня, зарываясь лицом в неистощимый родник, что бил из моего живота.

Она быстро и рвано дышала, словно ей овладел какой-то мучительный нездоровый экстаз. Голову матушка подняла, лишь когда насытилась и ее живот надулся. Рот ее был влажным. Но густого запаха крови не было, и красным она тоже не испачкалась.

Только вода и знакомый со времен собора Ашлин сладковатый аромат гнили.

Наверху мелькнул свет.

– Боги, она снова бьется!

– Она потеряла слишком много крови, государь, – прохрипел кто-то. – Нужно зашивать рану. Дайте ей еще «Буйволиного ока», срочно!

Я распахнула глаза. Собор Ашлин и матушка исчезли. Я снова очутилась в покоях Ловкого Разбойника и смотрела на все сквозь свою вуаль, надо мной склонился пожилой мужчина. Бенджи стоял рядом с перекошенным лицом.

Я лежала на койке, а они пытались вытащить из меня копье. Я закричала. Забилась. В рот мне влили новую порцию зелья, я подавилась с жутким кашлем, мышцы свело судорогой, руки и ноги тряслись.

– Можно мне с ней поговорить… – послышался дрожащий голос короля.

Старик, который, судя по маленьким острым инструментам у него в руках, был врачевателем, ответил ему:

– Сейчас не время для разговоров, государь. Ваша королева умирает.

Бенджи резко вдохнул.

– Спрайты, – объявил он. – Во всем виноваты спрайты.

И тут же скрылся.

Врачевателю помогали две женщины, они сунули мне в рот кожаный ремень.

– Зажмите зубами, – сказала лекарка, пытаясь улыбнуться. – Так будет легче.

Они вытащили копье – я прокусила кожу ремня.

– Приготовьте повязки, – велел врачеватель. Звякнули инструменты. – Промакивайте кровь!

– У нее распорото чрево, – пробормотала вторая лекарка. – Ранение смертельно.

– Повязки! – рявкнул старик – Живо!

Я крепче стиснула зубами ремень и зажмурилась. Снова острая боль – слишком сильно чужие руки давили на меня, – а потом женщины хором ахнули.

Врачеватель выругался и выронил инструменты.

– Оно не человеческое, – прошептала первая лекарка.

– Как так? – спросила вторая.

Я открыла веки, от боли перед глазами поплыли черные пятна.

– Что там?

Врачеватель заговорил не сразу, медленно, благоговейно.

– Ваши внутренние органы, Провидица. Они с вкраплениями известняка.

Я то приходила в себя, то снова лишалась чувств. Рану прижгли, в носу стояли запахи крови и горелой плоти. Врачеватель и две его помощницы не отходили от меня, подскакивая всякий раз, когда я внезапно просыпалась, словно считали, что и во сне я должна оставаться неподвижной. Меняли припарки и повязки, вливали новые порции зелья.

Из-за него я видела странные сны. О соборе Ашлин. О холме.

Прошло время – возможно, не один день, – и кто-то потыкал меня в плечо.

Я приоткрыла веки – вуали на мне уже не было. Увидела сверху пламя свечей, а за огнями – синие глаза. Я вскинулась и поняла, что мои щиколотки и запястья связаны. Но я все же сумела выбить железный канделябр из рук посетителя.

Тот угодил королю в плечо, свечи скользнули по роскошному дублету, пламя погасло, комната погрузилась во тьму, а сам канделябр с грохотом упал на пол.

Бенджи зашипел.

– Проклятье, Сибил! Ты все время пытаешься меня изувечить. – Он подбоченился, втянув воздух сквозь сжатые зубы. – Не слишком приятно, знаешь ли!

– Да ты пьян…

– Вовсе нет, – икнул король.

– Ты никогда не называешь меня Сибил.

– Разве? Просто мне кажется, что Шестую я знаю лучше. – На лице у него расцвели синяки. На щеке виднелся ряд неглубоких царапин. В остальном король выглядел целехоньким после того, как я второй раз покусилась на его жизнь.

– Врачеватель уже разнес по всему замку весть о твоем чудесном выздоровлении. Восхваляет Вещих богов за камень у тебя внутри. – Его взгляд скользнул по моей светлой сорочке, которая скрывала живот. – Тебе нужна родниковая вода, как я понял. Это… больно? Медленно каменеть?

– Проваливай, Бенджи. Я цела.

– Ну разумеется. – Лунный свет очертил его фигуру. Король огляделся, словно и у стен имелись уши, затем сложил руки на груди и вперился в меня взглядом. По его губам медленно расползлась ухмылка.

Как же хотелось вмазать ему и стереть ее.

– Что?

– Да ничего. Просто… – Его ухмылка стала шире. – О боги, Шестая. Ну и представление!

Он рассмеялся и принялся размахивать руками, передразнивая меня хриплым голосом:

– Внемлите! История, может, и высечена в камне, но будущее гнездится в его трещинах! Не все пропавшие ушли навсегда. Еретик способен защитить веру! Самое низшее создание способно достичь высочайшей из вершин, даже там, где смерть, – распускаются цветы. Мученик способен одолеть тирана, но никто не свергнет бога, не уподобившись ему! – Он приложил руку к груди. – Я же говорил! Не так уж давно я твердил тебе, что ты изведала власть денег, набралась мудрости, испытала любовь и весь прочий вздор и что это и сделает тебя богом, помнишь? Еще б тебе не помнить! – От смеха Бенджи даже покачнулся. – Я-то решил, с тобой будет трудно сладить. А тут всего одно знамение, копье в живот, и ты устраиваешь – позволь повториться – поистине выдающееся представление. Больше ни единая душа не вспомнит о старом проклятом соборе. Все будут говорить о тебе. – Король поднял невидимый бокал, словно провозглашая за меня тост. – Отличное представление. И как только ты сочинила всю эту ахинею?

– Ничего я не сочиняла, бестолочь ты недалекая. Это даже не я говорила.

– Ну конечно, не ты, – подмигнул Бенджи. – Это Вещие боги сказали.

Рядом с моей койкой на стуле стояла пустая кружка. Я швырнула ее в него, боль вспыхнула в ране на животе. Снаряд попал в монарший подбородок, и Бенджи взвыл.

– Ты меня не слышишь! – прикрикнула я. – Этот голос, эти слова… Это была не я.

Бенджи замер, лишь глаза бегали, выискивая что-то в моем лице.

– Ты хочешь сказать, кто-то говорил через тебя?

– А ты мне не веришь?

– Ты меня ненавидишь, – откровенно заявил он. – Было бы неосмотрительно тебе поверить.

– Подавись своей осмотрительностью, король-мальчишка. Я не вру.

Бенджи застыл, сделав судорожный вздох. И вдруг словно опустился занавес – он овладел собой и усмехнулся.

– Не знаю, что за игру ты затеяла, Шестая, пытаясь внушить мне веру в богов и знамения, которых не существует. Старые привычки, видно, трудно искоренить. Поверь: все усилия тщетны.

– Ты сам актер, вот и считаешь все представлением. – У меня во рту пересохло. – А что насчет остального? Почему спрайты…

– Напали? – Король опять насмешливо мне улыбнулся, словно его забавляло, как я пытаюсь осмыслить произошедшее. – Еще одно великолепное зрелище, правда?

И я вспомнила… Книга его деда, раскрытая на записи о спрайтах.

«Древесные спрайты чаще всего встречаются в лощинах близ Ярмарки Коулсона, они считаются самыми мелкими спрайтами Траума. Их рацион почти целиком состоит из буковых листьев».

«Мы всю ночь не спали, обдирая буковые деревья в лощине», – сказал Региус Ормсби.

– Так это твоих рук дело? – с трудом выдавила я. – Но зачем?

– Какая ты грубиянка – все время обращаешься со мной будто с ребенком, Шестая, а ведь это я объясняю тебе, как устроен мир. Похвали хоть немного: я долго раздумывал, что предпринять после падения Ашлина. И вот собор рухнул – ты сама на церемонии видела, как народ это воспринял. Они ахали, рыдали и горевали. Толпу следует ублажить, ей всегда нужно во что-то верить. Поэтому я организовал турнир, предъявил им каменные реликвии, последнюю Провидицу – и врага, против которого можно сплотиться.

– Нельзя винить спрайтов в наших деяниях.

– Почему нет? Кому от этого плохо?

– Спрайтам, гаденыш ты несусветный.

Он отмахнулся от меня, словно от надоедливой мошки.

– Я еще не забыл, как охотно рыцари закидали камнями еретика – моего деда. Вы с Мод и Рори с той же легкостью прикончили Вещих богов. Если ты решила, будто пламя ненависти по силе не равно пламени веры, ты наивна. Не сомневайся: спрайтов ненавидят все. Возможно, лишь это и объединяет народ. – Взгляд короля устремился куда-то вдаль. – Увы, с нами нет Мод. Сила ее имени, ее топор, ее великое наследие…

– Мод никогда бы не сотворила ничего подобного.

– Неужели? – Щеки Бенджи покраснели. – Я могу убивать хоть каждый день – это ничто по сравнению с той резней, которую учинили женщины из рода Бауэр. Ты ведь понимаешь, что именно с предков Мод началась вражда со спрайтами? Они выследили Вечную Луну и прикончили ее. Спрайты Траума ответили, и с тех пор в поселениях льется кровь. Именно Бауэры создали для всех нас общего врага. Именно Бауэры породили раздор, который матушка пыталась пресечь, сотворив Вещих богов, Провидиц, собор. – Синие глаза уставились на меня; голос короля, исполненный праведности, произнес: – Не бывает незапятнанных образцов добродетели, Шестая. Все мы творим дурное из благих побуждений. Даже ты. Или ты уже нашла оправдание своим покушениям на мою жизнь?

Я отрывисто дышала, внутри разгорался пожар. Лоб Бенджи разгладился, негодования как не бывало.

– Плевать. Мне больше не нужна Мод, чтобы сплачивать вокруг меня народ. Я сам обо всем позаботился. Одна печаль – мы так и не закончили церемонию. Но нельзя рассчитывать, что безмозглые твари вроде спрайтов поспеют ко времени.

Он столько всего наговорил, но из всей его речи лишь от этой фразы меня не тошнило.

– Значит, мы все еще не связаны узами брака.

– Пока хватит и видимости. – Он поднял с пола мою корону, мою вуаль. – А теперь пойдем. Региус Ормсби, старый сплетник, созвал собрание. Этот болван пытается отменить турнир на Ярмарке Коулсона из-за злополучного происшествия с тобой. – Он снова покосился на мой живот. – Давай-ка покажи ему, что ты жива и здорова, и мы займемся дальнейшими приготовлениями.

Я молча воззрилась на него, и Бенджи закатил глаза, словно устал от моей неотесанности.

– Сдается мне, матушка не отпускала вас глянуть на турниры, верно?

Разумеется, нет. Но каждое лето ветер доносил до нас крики с Ярмарки Коулсона. После боев победители частенько забредали на холм, швыряли свой выигрыш горгульям и требовали Прорицания. К чему мне были эти турниры? Что я с них имела? Лишний раз утопят в роднике, только и всего.

– К ним нужно подготовиться. Идет торговля, делают ставки, пьют эль, платят шлюхам… – Он помахал рукой у меня перед носом. – Не говоря уже о восхитительных жестоких схватках! Это само по себе особенное зрелище. Уясни уже: необходимо возродить в людях веру с помощью проклятых реликвий. Дедрик с чернильницей, Хамельн с веслом, Сэмюэл с колокольчиком, Тори с грузилом ткача, я – с монетой… – Он осклабился. – Все выйдет просто замечательно.

Я впилась взглядом в его лицо.

– Вы все будете участвовать?

– Разумеется. Мы станем победителями в собственных поселениях. – Король вздернул бровь. – Ну что, идешь по доброй воле или позвать Хамельна?..

Я с трудом поднялась на ноги. Вырвала у него из рук свою вуаль и корону и надела их.

Бенджи попятился, приоткрыв рот.

– Расскажи мне еще о турнире.

Он вновь смотрел на меня так, будто не понимал, что я делаю, будто это я пыталась накинуть ему на глаза покров, но желание подчиниться в нем возобладало над нерешительностью. Бенджи залез в карман дублета и достал монету Ловкого Разбойника.

– Лучше не распространяться о твоей ране и об известняке в утробе, – сказал он. – И заодно помалкивай и о холме, и о родниковой воде, и обо всем прочем. Не стоит давать людям понять, что с того света можно и вернуться. Это способно… ну, знаешь. Ослабить твое влияние.

Жизнь после смерти – жестокая участь. Я бы никому ее не пожелала.

Но соглашаться с Бенджи было все равно что вдохнуть праздноцвета. Все мое тело этому противилось.

Я сумела лишь коротко кивнуть.

– Отлично. – Бенджи уцепился за мой локоть, и монета взлетела в воздух.

Меня будто ударили в живот, и мы с королем стрелой пронеслись через покои Ловкого Разбойника и дверь. В темном коридоре снаружи комнаты Бенджи поймал монету, подбросил снова, на этот раз вниз, и мы провалились сквозь этажи замка Лурихт, как когда-то я проваливалась сквозь грезы.

В последний раз Бенджи поймал монету перед высокой дверью из красного дерева, которую я узнала – именно здесь меня одевали к свадьбе, здесь висела картина с Вечной Луной.

У дверей стоял стражник. Пятки с грохотом ударились о ковер на полу, и живот пронзила боль. Поднялась тошнота, я согнулась и закашлялась.

Тут меня и вырвало.

– Ого, – усмехнулся Бенджи. – И как я не догадался. Страж, принеси Провидице чашу с «Буйволиным оком». – Он умоляюще посмотрел в мою сторону. – Пожалуйста, только больше им не обливайся.

Стражник, который, разинув рот, смотрел на то, что из меня выплеснулось, а меня саму, кажется, вообще не замечал, поспешно удалился. Бенджи не предложил мне платка, чтобы вытереть испачканный желчью подбородок. Просто снял флягу с пояса, глотнул пахнущей вином жидкости и с видом хулиганистого мальчишки прижался ухом к створке из красного дерева.

Из комнаты доносились голоса.

– Странная пара, на мой взгляд, – заявил кто-то. – Внук еретика, которому при Прорицании выпало пять дурных знамений, вдруг заслужил благосклонность и матушки, и последней Провидицы? Магические каменные реликвии и брачный союз?

Кто-то откашлялся. Заговорил Хамельн:

– Это не главное, Региус. Мы обсуждаем турнир.

– И стоит ли его вообще проводить, – огрызнулся Региус. – Ведь Провидица смертельно ранена.

– Нам это неизвестно. Никто не подтвердил.

– Я хотел устроить бои на копьях, а они, выходит, в некотором роде уже начались. – Раздался высокий, похожий на закипающий чайник смех. – Ее же сразили копьем, верно?

– Это была пика, болван, – отозвалась женщина, Тори.

Бенджи взялся за дверную ручку.

– А вот теперь самое время.

Он открыл дверь, и мы увидели пять фигур, собравшихся вокруг стола. Хамельна, Тори, Дедрика и Сэмюэла, которые стояли возле доверенных им реликвий, и Региуса Ормсби – тот все еще улыбался, однако глаза уже распахнулись от неподдельного изумления.

Бенджи приветственно протянул им руки:

– Спасибо, что подождали, друзья. Обсудим турнир?

С короной или с монетой – рядом с прочими он все равно был мальчишкой. Подростком, что жаждал превзойти тех, кто в детстве с ним нянчился. Но, стоило мне шагнуть в комнату и подойти к нему сзади, Бенедикт стал не просто мальчиком. Она будто окутывала его – значимость, которую я ему придавала. У него даже грудь словно стала шире, когда он расправил плечи, глядя, как его рыцари взирают на меня.

Хамельн с Дедриком даже не пытались скрывать, что высматривают, насколько сильно я ранена, – такими хищными были их взгляды, впившиеся в мое тело. Выражения лиц Тори и Сэмюэла было труднее разобрать, их точно так же взволновало мое появление, но они не решались долго вглядываться.

Региус все еще не оправился от потрясения.

– Простите, Провидица. Я думал, вы жутко изувечены.

– В бою на копьях, да, я слышала. – Мне было больно, но я старательно выпрямилась. – По-вашему, я похожа на изувеченную?

Он побледнел.

Но тут мой живот пронзила резкая боль, и я пошатнулась. Я и не представляла, что Бенджи способен так быстро двигаться: он подскочил к столу, отодвинул для меня стул и подвел к нему. Вскоре вернулся стражник и поставил передо мной чашу с зельем. Я осушила горькое питье одним глотком, надеясь, что оно притупит боль.

Король снова обратился к собравшимся в комнате:

– Раз уж мы все здесь и вы собственными глазами увидели, что моя супруга невредима, я хочу подчеркнуть важность этого турнира и объяснить, чего я потребую от каждого из вас и ваших семей в поселениях.

Бенджи говорил, кажется даже не переводя дыхания, он все наглаживал свою монету и смотрел сквозь всех присутствующих, будто вглядывался в собственное прекрасное будущее. Он перечислил условия – пиры и празднества, описал развевающиеся пурпурные знамена.

Со всех посетителей будет взиматься плата в три медяка, а с участников – десять золотых. Победители получат наградные перевязи и звание, а также удостоятся аудиенции у королевы и смогут заглянуть в мои глаза и получить Прорицание.

После этого им любезно предоставляется возможность следовать за королевским кортежем из поселения в поселение. Пять турниров, пять пышных церемоний в честь короля. Похоже, Бенджи изо всех сил хотел стереть унижения, которые ему пришлось снести в предыдущие визиты.

Денег предстояло потратить уйму.

Бенджи кивал сам себе и раскачивался в такт собственным мыслям – настолько короля увлек этот замысел.

– Разумеется, реликвии будут отправлены вперед, переданы в надежные руки ваших знатных семей – в знак моего расположения и как заверение, что с Провидицей все хорошо.

Хамельн недовольно фыркнул, но король успокаивающе поднял руку:

– Сами все поймете. Пусть реликвии какое-то время остаются незримыми, а затем явят себя во всей красе на ристалище. Они ведь редкие и оттого еще более священные, а то, что их спрячут от чужих глаз, поддержит божественный ореол, поскольку лишь избранные смогут получить к ним доступ, посетив королевский турнир, то бишь хозяин реликвий станет самым могущественным из правителей, а его турнир – самой прибыльной ярмаркой.

У меня скрутило живот. Именно так в своей книге дед Бенджи описывал злоупотребления властью собора Ашлин.

– С реликвиями вы выиграете состязания и станете моими чемпионами, – сообщил Бенджи рыцарям. – Вера возродится с помощью турнира. Все доходы от испытаний направят вашим семьям, все деньги, потраченные на турнир, вернутся с лихвой и благодарностью, но сперва, – синие глаза короля оглядели собравшихся, – местные жители преклонят колено, как вы, когда я вручал вам свои дары, и поклянутся мне в верности.

В помещении повисла тишина.

– Ну же… – Бенджи окинул рыцарей взглядом. – Разве совсем недавно я не отдал кучу денег на поминальную церемонию твоей матери после того, как ее убил бирке, Сэмюэл? А твоей матери, Хамельн, разве не я подарил тот замок в Пиках и все золото в нем? Как там книги, которые перешли в библиотеку твоего дяди? – спросил он Дедрика. – Пришлись ли по душе твоей родительнице груды золота, Тори?

Все так и было. Всех Вещих богов, которых мы уничтожили, мы лишили власти, а ведь их власть заключалась не только в магических реликвиях. Власть, особенно для человека с Ярмарки Коулсона, начиналась и заканчивалась деньгами. Рыцарский обет велит отказываться от платы, но у любого правила есть исключения. Рыцари уставились на вверенные им реликвии и один за другим кивнули.

Бенджи прижал монету Ловкого Разбойника к груди, словно нечто дорогое сердцу.

– Хорошо. – Он повернулся к Региусу. – Тогда мы продолжим обсуждать состязания. Дедрик?

Рыцарь провел пальцами по чернильнице Измученного Писаря.

– В Шехте мы устроим общую схватку.

– Отлично. Хамельн?

– Что еще?.. – Хамельн довольно осклабился. – В Ярых Пиках назначены испытания силы.

– В Звенящем Лесу мы проведем охоту, – заявил Сэмюэл.

Бенджи, приподняв бровь, уставился на Тори.

– И что же произойдет на Утесах Беллидина в финальном состязании?

Черты лица Тори заострились.

– Моей матери не понравится, если в ее поселении устроят кровавое побоище.

– Желания твоей матери никого не интересуют, – небрежно отмахнулся Бенджи. – В Утесах пройдет поединок. Турнир состоится, вы с вашими каменными реликвиями победите, а потом ваши семьи склонятся передо мной и Провидицей на глазах у всех жителей поселений. Итак, первое испытание назначено, как и задумано, на третьей…

Дальше я не слышала.

Комната поплыла, язык жгло от зелья. Я закрыла глаза, и под веками заплясали краски. Серая. Лиловая. Неповторимый оттенок синего. Я снова смотрела в ночное небо. На полную бледную луну.

Но вдруг появились тени – их было пять, они заслонили ночное светило. Первым оказался торговец, его пальцы были унизаны золотыми кольцами; в руке он держал монету. Следом – писарь в сером одеянии, без единого волоса на голове. Он нес каменную чернильницу с черными чернилами. За ним мужчина в кожаном костюме – гребец с каменным веслом. Появилась и лесничая с топором на поясе и длинными черными волосами. Она держала каменный колокольчик.

Наконец вперед выступила женщина в крашеном тканом платье. На шее у нее висел шнурок, а на нем – ткацкое грузило. Она подошла к остальным, и они обступили меня, словно пять лучей звезды, глядя сверху вниз бледными известняковыми глазами.

Вещие боги.

Они были покрыты кровью.

Все пятеро опустились на четвереньки, припали ртами к моему телу и вонзили зубы в мою плоть.

Из горла моего вырвался голос.

– Вот она, – сказал он – сказала я, – древнейшая легенда Траума. Жители поселений собрались вокруг моего тела, и сплотили их не ремесла, а жажда власти. Как же уродлива история, вечно обреченная повторяться, и само прошлое становится ужасным знамением.

А потом я снова очутилась в замке, где застыла, уставясь на остатки «Буйволиного ока» на дне чаши. Собравшиеся вокруг побледнели, разинули рты, выпучили глаза. Я не сразу сообразила, кого вижу – Вещих богов или рыцарей.

Региус Ормсби заговорил первым. Руки он сцепил в замок, но позвякивающие браслеты выдали его – он дрожал.

– Прорицание, ваше величество?

Нет. Да. Я не знала.

«Буйволиное око». Мерзкое пойло. От него мой разум мутнел, как когда-то от родниковой воды в Ашлине. Зелье либо лишало меня рассудка…

Либо что-то – или кто-то – говорило со мной с его помощью. Намеренно играло с моим сознанием, как прежде матушка, внушая историю, будто это я все разрушила и потому все потеряла. Кто бы это ни был, я выведу его на чистую воду, как вывела Вещих богов.

Значит, королю нужен турнир? Хочет получить второй шанс впечатлить народ своим могуществом? Желает вдохнуть новые силы в веру с помощью магических реликвий на ристалище? Пусть устраивает свой турнир и меняет влияние и богатство на преданность рыцарей, как матушка когда-то меняла кровь Провидиц на благосклонность Вещих богов. У меня тоже будет второй шанс.

Я окинула взглядом стол и придумала способ положить этой истории конец. Вся эта мощь может и пропасть. Я справилась с Вещими богами, с собором и теперь разберусь с остатками Ашлина – уничтожу все пять каменных реликвий. Ну и пусть король поддерживает их ореол божественности, пряча реликвии от чужих глаз, пусть разошлет по поселениям, все равно во время турнира они окажутся в руках его обожаемых рыцарей.

Я тоже отправлюсь на турнир и сражусь со своими врагами один на один. Монета, чернильница, весло, колокольчик, грузило…

Я заморгала. Нет, их не пять. Как там говорил Хамельн перед свадьбой?

«Единственный способ связаться с Вещими богами – заглянуть в твои каменные глаза».

В ночь падения Ашлина Бенджи упомянул, что я равна богу, но я не бог. Меня снова низвели до цифры, я лишь шестая магическая реликвия короля. Монета, чернильница, весло, колокольчик, грузило – и я.

У него больше не будет ни одной.

А когда Бенджи останется ни с чем, я закончу то, что дважды не сумела довести до конца: убью короля Траума и объясню жителям Королевства Каменного родника – не стоит больше тешиться верой. Не стоит верить ни в монету, ни в чернильницу, ни в весло, ни в колокольчик, ни в ткацкое грузило, ни в рыцарей, ни в знать, ни в Бенедикта Кастора Третьего, ни даже в меня.

Пусть все наконец закончится.

Собравшиеся за столом по-прежнему смотрели на меня.

– Это ужасно, – медленно сказала я им, – потерять Ашлин.

Они встревоженно прислушивались к моему молчанию, словно привыкли, что Провидица говорит, только когда перестает захлебываться и задыхаться в магических водах.

– Я докажу Королевству Каменного родника: пусть собор лежит в руинах, я, последняя Провидица, устояла.

Король сложил руки на груди и от волнения дал петуха:

– И как же ты хочешь это доказать, Шестая?

– В доспехах, кольчуге и с молотом в руке. – Я поднялась из-за стола, дрожа и обливаясь потом, и посмотрела на всех сидящих сверху вниз. Когда я повернулась к Бенджи, по его лицу пробежала тревога. – Вера, в конце концов, требует пышного зрелища, – сказала я ему.

Во рту скопилась горечь от зелья. Я втянула воздух сквозь зубы, улыбнулась и окинула взглядом рыцарей и их каменные реликвии.

– Я выйду против каждого из вас на турнире.

Глава седьмая. Кто вором был

Шесть недель спустя

Я вышел из странного зеленого туннеля из листвы на открытое поле. Впереди виднелись ряды ярко раскрашенных шатров – будто лучи, протянувшиеся от солнца. Тысячи людей сновали туда-сюда, совершали сделки в своих палатках, и даже узкая прорезь забрала не заглушала яркость красок, гул толпы, звон монет и шум торговых рядов. Вдалеке стоял окруженный рвом замок, в вышине развевались пурпурные знамена, а перед ним среди скопища палаток раскинулось сердце Ярмарки.

Ристалище.

Мод отошла с пути оживленного потока людей, дожидаясь, пока я осмотрюсь.

– Что ж, ребята, – донесся из-под шлема ее голос. – Мы почти на месте.

Позади раздалось многозначительное «кхм». Я поджал губы и не стал оборачиваться. На горгулью лучше было не смотреть. Каждый раз, когда он попадался мне на глаза, меня разбирал смех, а нетопырь, как я быстро понял, подобного отношения не выносил.

– Что ж, изнурительный путь окончен. Наконец я скину эти мерзкие орудия пыток. – Он мечтательно вздохнул, нагнулся и завозился у своих лап. – Пожалуй, я прямо сейчас их сниму. О, снова ступить на траву босиком!

– Нет-нет, не вздумай. – Мод погрозила ему пальцем. – Я же говорила – в Трауме все из плоти и крови. Они не должны видеть твое каменное тело, ни единого кусочка кожи. За эти штуки с меня три шкуры содрали, и я потеряла десяток лет жизни, пока ты дергался, а я натягивала их тебе на лапы. Не снимай.

Он молчал чуть дольше обычного. Я оглянулся.

Нетопыря, как и всех нас, скрывала одежда. Мод облачилась в доспехи, я – в кожаный костюм и шлем, а горгулью Виктор окинул быстрым взглядом и заявил, что на нашего истукана нагрудник не натянешь. Бартоломью расхныкался, мы с Мод прикрикнули на кузнеца, но тот лишь попыхивал трубкой и повторял:

– И трещины его не снесут тяжести.

Нетопырь, услышав это, плакать перестал, но поник головой. Он осмотрел себя и известняковую пыль, что кружилась вокруг него облаком, и очень тихо сказал:

– Ладно. Мне и так уже не поднять левую лапу.

Мод крепко его обняла. Спустя два дня мы прибыли в Утесы Беллидина, где Мод заплатила ткачихе невиданные деньги, чтобы та сшила горгулье любое, какое только ему взбредет в голову, платье.

В голову ему взбрело розовое.

Выкрашенный армерией наряд с пышными рукавами ниспадал до его щиколоток. Больше всего горгулью радовал головной убор – двурогий эннен, а под подбородком была пропущена полоса ткани – барбет. Другой ткачихе Мод заплатила за плотный покров, велев и эту тряпку выкрасить в розовый. Нетопырь нацепил его как вуаль под эннен, полностью закрыв мордашку.

– Ты в нем похож на матушку, – заметила Мод, увидев, как он разглядывает свою физиономию в ручье. – Если бы та надевала хоть что-то цветное.

Нетопырь склонился ниже и заговорщицки прошептал своему отражению:

– Эта стерва никогда такой красивой не была!

С тех пор он не снимал свой наряд ни днем ни ночью, и ему было все равно, пачкается ли одежда или протирается об острые края его сломанного крыла. Нетопырь обожал свой наряд – кроме шерстяных туфель, которые Мод для него заказала. Их он тут же возненавидел.

Я все еще похрюкивал от смеха при одном взгляде на Бартоломью. Он надулся, но туфли не снял, и мы слились с толпой, что плыла, словно рыбки по ручью, в шумную торговую суету Ярмарки Коулсона.

– Ладно, вернешь должок потом, когда я буду не так занят, – с великодушным видом бросил он Мод. – Три шкуры и еще десять лет, что мне причитаются.

Мы пошли вслед за посетителями к шатрам по травянистой дорожке, вдоль нее были расставлены пурпурные штандарты.

В пурпурной же палатке, вокруг которой плясали ярко разодетые актеры, сидел менестрель, перебирал струны лютни и распевал песни. О злых спрайтах, о том, как эти голодные неразумные твари разрушили собор и как славно заживет без них королевство.

 
В краю, именуемом Траум,
Там, где маргаритка цветет,
Дорога обманчиво вьется
И ветер в лощине поет.
 
 
Там рыцари славой гордятся,
А дамы своею красой.
Торговцы с народом рядятся —
Богатство и злато рекой.
 
 
Любой там товар продается,
Разбойник подмога во всем,
Удача тебе улыбнется,
И счастье пожалует в дом.
 

Он с жаром ударил по струнам:

 
Куда ни пойдешь тут от леса до моря,
Везде короля повстречаешь ты вскоре,
Вселяет он веру прилежно в народ,
Провидица святость богов бережет.
 

– Ну и непотребство, – буркнул нетопырь. – Никогда не доверяй рифмованным строкам.

Стражники из замка в шлемах, кольчугах и с копьями махали нам, подгоняя толпу.

– Участники боев на копьях, ведите лошадей к писарю с западной стороны ристалища и готовьтесь отдать десять монет. Все остальные, проваливайте на трибуны!

Мы отправились к писарю, который устроился в большой палатке, где кроме него разместились торговец, три стражника и латник в полном облачении. К палатке уже тянулась длинная очередь. Мы присоединились к ней, я встал, широко расставив ноги и вглядываясь сквозь прорезь шлема в море лиц, выискивая, выискивая…

Мод кашлянула.

– Ты меня слышал?

Не-а.

– Ага.

Из ее шлема донесся усиленный эхом вздох.

– Запомни: выбирай стражника, который будет не на виду. Как переоденешься, встречаемся позади палатки. Если кто-то тебя остановит, не называй своего имени. – Она кивнула в сторону ристалища. – Мы отправимся туда вместе. Мы с Бартоломью пойдем к ограждению, а ты поднимешься к королю и дождешься моего знака.

У меня скрутило живот.

– А если я не смогу подобраться к королю? – слабым голосом – наверняка из-за треклятого шлема – спросил я. – Если грузила ткача там не окажется? Если я не сумею его стащить?

– Окажется, сумеешь. Говорю же, ты мастер раздобыть что угодно.

– А как же Сибил?

– Чем меньше она знает, тем убедительнее будет выглядеть. – Мод с уверенностью похлопала меня по груди. – Мы подойдем к ней, когда удостоверимся, что опасности нет. Сначала нужно вернуть тебе память.

Очередь впереди двигалась быстро. Нетопырь пихнул Мод в бок.

– Запиши и меня на состязание, ладно? Всегда хотелось хоть что-нибудь выиграть.

– Что? Нет! – Мод вытолкала нас обоих из очереди. – Проваливайте уже.

Я взял нетопыря под локоток, и мы поспешно зашагали через поле, между палатками с полотняными стенками. Повсюду слышался звон монет, а пурпурные флаги – боги, сколько же тут было этих пурпурных флагов! – полоскались на ветру.

– Мод сказала – я мастер раздобыть что угодно. О чем это она? – спросил я.

– Ты любишь на все наложить лапу, – охотно объяснил Бартоломью. – Ты прикарманенный воришка.

– То есть я вор. – Сердце забилось где-то в горле. – Выходит, неважно, что я не помню, как воровать?

Нетопырь пожал плечами.

– Тело помнит то, что разум забыл.

Мы пошли дальше. Миновали последний ряд шатров, трава сменилась брусчаткой. Я зашагал по ней мимо ярко выкрашенных домов, а потом брусчатка окончилась крепкими дубовыми досками подъемного моста замка Лурихт. Взгляд мой так и метался по сторонам. Необходимо было найти стражника примерно моего сложения – высокого, с узкой талией, широкоплечего. Мод сказала, что такие найдутся в замке, подальше от толпы, вот я кого-то подобного и выискивал.

Но еще я… просто смотрел. Все гадал, узнаю ли я ее, если увижу.

Нетопырь махнул лапой, указывая на стены замка.

– У них здесь прелюбопытный плющ. А вот стражников не видно.

Мы миновали подъемный мост и шагнули во внутренний двор. Тот, кому полагалось сторожить дверь, улизнул с поста, так что мы беспрепятственно вошли.

Я вытянул шею, заглядывая в нутро уходящего ввысь лестничного пролета.

– Ну и громадный этот замок.

Я не имел представления, куда идти. Но все же пошел вперед, выбрав не коридоры, где с легкостью можно заблудиться, а лестницу.

– Я же говорил: тело помнит. – Нетопырь принялся напевать себе под нос. – Ноги сами приведут нас куда нужно.

Вот уж вряд ли. В Королевстве Каменного родника я был точно новорожденный младенец. И ноги мои ступали без всякой уверенности – я вообще ее не испытывал. Я шагал вперед пролет за пролетом, высматривая стражника – да хоть кого-нибудь.

– Кто там?

Я застыл на середине пролета. Со своего места я видел верхнюю часть двери на лестничной площадке выше. Я хотел было взять горгулью за лапу и остановить, но нетопырь уже топал к цели.

– Кто идет? – снова окликнул голос.

– Сие я, – отозвался нетопырь.

Добрался я на место, как раз когда стражник, позвякивая кольчугой, наставил копье на горгулью.

– Сюда нельзя!

Нетопырь приближался, по-прежнему напевая себе под нос. – Он раскинул лапы, словно хотел обнять стражника, а затем так сильно стукнул бедолагу по голове, что у того помялся шлем.

– Отличная работа. – Я подошел к лежавшему в беспамятстве стражнику и пожал плечами. – А я просто рядом постоял.

– Как обычно. – Нетопырь отряхнул ладоши, словно перепачкал их в драке. – Позаимствуем его барахло?

Я пнул дверь, которую охранял стражник, и втащил его в покои. Кожаный костюм и шлем у меня уже имелись. А вот копья и кричаще-пурпурной перевязи не было. Я весь взмок, пока стаскивал ее с него и прицеплял на себя.

Чем же занят нетопырь, я не задумывался, пока тот не перестал напевать.

Бартоломью стоял у стены, глядя на большую картину с изображением жуткого быка, тело которого пронзали мечи и копья, а из груди вываливались куски окровавленного камня. Широко раскрытые глаза животного были бледными шариками известняка, как у горгульи. Как у меня.

– Это сон, – прошептал нетопырь. – Кажется, он знаком мне, но я не могу вспомнить… – Бартоломью моргнул. Повернулся ко мне и назидательно произнес: – Пурпурную перевязь следует носить на левую сторону.

Мы вышли из комнаты, но нетопырь вдруг шагнул обратно. Схватил со стола старую книгу в потертом кожаном переплете, хихикая себе под нос.

– Раз уж вор, вечно вор.

Он сунул книгу за вырез своего платья, схватил меня за руку, и мы вместе помчались из замка.

Мод с напряженной спиной ждала нас за палаткой писаря.

– Вас кто-нибудь видел? – спросила она срывающимся голосом.

Я отсалютовал ей копьем.

– Только тот парень, которого мы разоружили.

Она рассеянно кивнула и ничего не сказала.

Нетопырь положил руку ей на плечо.

– Что-то случилось, Бартоломью?

Доспехи Мод звякнули. Она глубоко вздохнула.

– Грузила ткача здесь нет.

– Что? – ахнул я.

– Подслушала разговор в палатке писаря. Один стражник рассказал, как ездил с обозом в Ярые Пики, чтобы доставить магическое каменное весло Авис Фишер. Другой рыцарь отправился в Шехт – отвозил чернильницу знатному господину, третий увез колокольчик в Лес. Все, чтобы подогреть интерес народа к турниру. Реликвии пустят в ход во время состязаний.

– А значит, грузило отправили в Беллидиновы Утесы, – пробормотал нетопырь.

У меня сердце ушло в пятки. Я посмотрел на свое копье, на свою перевязь.

– Все пропало. Зря мы тащились на эту Ярмарку.

Мод покосилась на меня.

– Не вздумай раскисать. У нас еще куча дел. – Она бросила взгляд на ристалище. – Мне нужно выиграть бои на копьях. Забрать у короля монету. А после отправимся к Утесам Беллидина, найдем ткацкое грузило и вернем тебе память.

– Ты правда решила, что можешь победить? У иных парней руки что твои бревна. И с копьем они ловко управляются. Ты будешь с ними соревноваться…

Мод опередила меня, закончив:

– А еще они себе кости не ломали совсем недавно.

– Боги, Бартоломью! – Нетопырь помахал пальцем у меня перед лицом. – Просто верь.

Послышался нарастающий шум: к ристалищу направлялась большая процессия. Мне пришлось кричать, чтобы перекрыть гул.

– Уж простите мою недоверчивость, – огрызнулся я. – Пока я не услышал, не было ни единого гребаного довода за то, что у нас есть хоть один шанс против…

Я замолчал на полуслове. В ушах гудело все сильнее, шум Ярмарки слился в единый гул, что вторил грохоту моего сердца. Следом за большим скоплением народа, состоявшим в основном из рыцарей, шла женщина. Высокая, широкоплечая, в золотой короне и невесомой вуали, длинное белое одеяние с рукавами скрывало кисти ее рук. Солнечный свет коснулся ее макушки, и сквозь тонкую ткань я разглядел серебристые волосы. Я никогда не видел сияния, подобного исходящему от них, разве что у луны в ночном небе.

Вероятно, незнакомка почувствовала, что на нее смотрят: она обернулась, и ее взгляд из-под вуали упал на мой шлем, словно нацеленное копье. Я ничего не знал – только то, что пробудился в Королевстве Каменного родника полным страха и сомнений.

Но сейчас во мне не было ни страха, ни тем более сомнений. Я сразу понял, кто она.

– Бартоломью, – прошептал нетопырь.

– Вот она, – сдавленно произнесла Мод.

Мои губы и язык привычно выговорили ее имя:

– Сибил.

Глава восьмая. Да начнется турнир

Я свернул на дорожку, что тянулась между рядами шатров, и Мод зашипела мне вслед. Сибил шла медленнее остальных рыцарей, походка у нее была скованной; вскоре она отстала от процессии, но кое-кто с ней задержался. У сопровождающей ее женщины-рыцаря было треугольное лицо, тонкие губы и темные глаза-бусины. Выдролицая, так я ее прозвал. Они с Сибил приглушенно заговорили. Я прокрался за шатрами поближе к ним, чтобы подслушать.

– Хочешь, помогу добраться быстрее? – спросила Выдра у Сибил.

Сибил ответила медленно, и от ее голоса – хриплого и вместе с тем певучего – в моем теле будто вспыхнули искры.

– Остальные уже празднуют на ристалище, а ты тут со мной застряла. – Она усмехнулась. – Как, наверное, неприятно вытянуть короткую соломинку.

– Никаких соломинок не было, Сибил, – заявила Выдра. – Я сама вызвалась.

Сибил холодно засмеялась.

– Не сомневаюсь: по доброте душевной, а вовсе не из-за камня у тебя на шее.

Выдра не отводила от нее взгляда.

– Если бы король счел, что тебе не требуется помощь в передвижении по замку, он бы не позволил мне носить камень при себе, – упрямо твердила она.

Сибил коснулась рукой полотняной стенки шатра и пошла дальше.

– Со мной все хорошо.

Но тут меня нагнали горгулья и Мод. Они прильнули к моей спине и забубнили на ухо:

– О боги, Рори, нам нужно пробраться на ристалище.

– Ох уж эти ваши туфли! – Нетопырь изо всех сил пытался устоять на цыпочках. – Дайте посмотреть на Бартоломью!

Я же, не в силах оторвать взгляд от Сибил, воздел палец, подавая им обоим знак замолчать, и нетопырь ущипнул меня за руку.

– Ты считаешь ее красивой, – деловито заявил он. – Такой красивой, что и не знаешь, как ей об этом сказать.

Я тяжело задышал, увидев, как Сибил пробивается сквозь толпу. Лицо ее скрывала вуаль, но мне и того хватило. О, сколь же нечестив мой разум – я не мог избавиться от мысли, как она будет прекрасна, если запустит руку мне в грудь, вырвет сердце и вопьется в его огрубевшую плоть зубами, вся залившись кровью.

– Она такая… такая…

Нетопырь успокаивающе похлопал меня по спине.

– Когда-нибудь у тебя получится.

Люди вокруг уставились на Сибил, широко распахнув глаза и приоткрыв рты в благоговении. Она не обращала на них внимания, продолжая разговаривать с Выдрой.

– Ты отнесла мои вещи в конюшни, да?

– Да, – кивнула Выдра. – Но молот тебе не понадобится. В бою с копьями он ни к чему. – Она помолчала. – Прости, Провидица. Я думала, ты не умеешь ездить верхом.

– Я справлюсь.

– Если ты вознамерилась выбить Бенедикта из седла, ничего не выйдет. Последнее время он усиленно тренировался. А ты отлеживалась в покоях на верхнем этаже замка. – Выдра осмотрела тело Сибил. – Лучше не сражайся на турнире, Провидица.

Мы с Мод переглянулись.

– Мечи и железо, – спокойно проговорила Сибил, – ничто перед камнем.

– Но даже камень шатается, – с мольбой отозвалась Выдра. – Тебе это известно не хуже остальных, ведь собор пал. В истории он встанет в один ряд с Der ewige Mond как еще одно чудовище, предания о силе которого стали еще невероятнее, когда его удалось покорить. – Голос ее посуровел. Она повторила: – Откажись от схватки. Негоже Провидице потерпеть поражение в таком бессмысленном состязании, как турнир.

Их беседу прервал грохот. Мод подскочила от неожиданности, как и Сибил с Выдрой. Я хотел успокаивающе похлопать по плечу нетопыря…

И понял, что его нет.

– Вот дерьмо!

Мод закрутила головой, озираясь по сторонам.

– Куда он подевался?

Впереди послышались крики. Я выглянул из-за палатки: на дорожке показались двое – торговец, бешено размахивающий руками, и коренастая фигура в розовом одеянии.

– Вор! – кричал торговец. – Украли!

Нетопырь, который стащил вазу с цветами, петлял между палатками, разбрасывая на бегу златоцветы. Торговец заметил Сибил и ее стражницу.

– Эй! – закричал он. – Не желаете вступиться? Меня ограбили!

Выдра закатила глаза.

– Я сейчас вернусь, Провидица. – Она сунула руку под кольчужный капюшон.

И тут я его увидел: небольшой камень с дыркой посередине, что висел на серебряной цепочке на шее Выдры.

Мы с Мод подались вперед, наблюдая за Выдрой, а та просунула палец в отверстие камня, развернутого гладкой стороной вниз. И тут же исчезла, а затем появилась в тридцати шагах, мелькая между шатрами.

– Воды Ашлина, ну и ну! – Мод сдержала смешок и похлопала меня по спине. – Вот оно, мой мальчик. Ткацкое грузило, твоя цель. Дождись, пока она вернется. А я найду Бартоломью.

– А как же Сибил?

– Еще рано.

Мод ушла, а я остался прятаться за палаткой. Сибил на дорожке принялась, хрустя суставами, разминать плечи, затем шею. Вдруг налетел порыв ветра, и ее одеяние прильнуло к телу, облепив его, словно вторая кожа. Так и хотелось сжать ткань в кулаке. Прикоснуться к тому, что прикасалось к ней.

Торговец, видно, размечтался о том же. Он робко посмотрел на Сибил, затем осмелел и приблизился, держа руки за спиной.

– Каждый год я приезжал в Ашлин, – заявил он. – Денег на Прорицание мне не хватало, но я молился, Провидица. Молился Ловкому Разбойнику. Чтоб тот ниспослал добрые знамения и добрую прибыль. – Его голос дрогнул. – Я плакал, когда узнал, что собор рухнул.

Сибил едва удостоила его взглядом и зашагала дальше по тропинке.

– Прошу, – торговец догнал ее, – скажите, благоволит ли Разбойник ко мне по-прежнему? – Он заморгал и вдруг бухнулся перед ней на колени. – Умоляю, Провидица. – Он обхватил Сибил за живот, крепко ее стиснув. – Мне нужно во что-то верить.

Она ахнула от боли.

Но я уже мчался к ней. Мои пальцы сами схватили торговца за шиворот. Я отдернул его от нее так резко и быстро, что он ничего не понял, пока я не навис над ним сверху.

– Топай в свою палатку, – велел я, из-под шлема так и сочилась злоба. – Да пошевеливайся!

Он с трудом поднялся с травы и, спотыкаясь, торопливо побежал прочь. Сибил закрывала руками живот. Я думал, она что-то скажет – ну же, скажи хоть что-нибудь! – но она лишь задрала нос, обошла меня и направилась к ристалищу. Я шагнул ей наперерез, в ушах гулко отдавался стук сердца.

Сибил снова попыталась меня обойти. Я опять преградил ей путь.

Она гневно раздула ноздри.

– Пропусти.

– Как ты?

– Что?!

– Он схватил тебя. Кажется, тебе было больно.

Лицо ее закрывала вуаль, и сложно было сказать, куда Провидица смотрит, но я точно знал: она вглядывается в прорезь моего забрала. Я был твердо уверен, что она меня не узнала. Сибил посмотрела будто сквозь меня, обошла в третий раз и, даже не попрощавшись, заспешила по дорожке. Я в полном замешательстве огляделся – нет ли рядом Выдры с грузилом ткача или Мод с горгульей? Указания Мод были туманными, а растреклятые воспоминания не появлялись.

Но потом тело будто пробудилось, и ноги сами понесли меня туда, куда нужно. Не испытывая ни малейших сомнений, словно для того и был рожден, я отправился вслед за Сибил Деллинг на ристалище.

* * *

Сибил устремилась прямо вперед, точно выпущенная из лука стрела. Не обращая внимания на стражников, рыцарей и их возбужденных от шума лошадей – а на меня и подавно, – она прошагала через широкий коридор нижнего яруса ристалища и влетела в пустую конюшню, такую новую, что там все еще пахло дубовым срубом, а сено на полу было сухим.

Я решил, что Сибил, наверное, ищет коня, и она вправду нашла в стойле то, что искала, только это оказался не конь.

На сене лежали доспехи, кольчуга и поддоспешник. Сибил склонилась, так жадно разглядывая все это, что я позавидовал ее облачению: мне хотелось, чтобы она смотрела на меня так же.

– Хорошие доспехи, – выпалил я, сделав голос грубее обычного. – Только шлема не хватает.

Сибил не ответила. Она осматривала поддоспешник – стеганую рубаху и штаны. Поверх них, уютно устроившись на одежде, словно железное дитя в одеяле, лежал молоток.

Сибил взяла его и взвесила на ладони. Сразу стало ясно: она недовольна. Сибил раздула ноздри и резко выдохнула. Бросила молоток на сено и схватила штаны.

Я, точно полный идиот, не отводил от нее взгляда.

Она подняла подол, показав босые ступни, щиколотки и мускулистые округлые икры. Сибил просунула одну ногу в штаны, затем другую. Задним умом я понимал: подглядывать за женщиной, пока она одевается, неприлично. Но как приличия велят поступать в том случае, если эта женщина уже разделила с тобой постель? А что делать, если она не знает, что это ты, а ты, к своему глубочайшему сожалению, ничего об этом не помнишь?

Внезапно Сибил заговорила, и я вздрогнул от неожиданности:

– Если ты и дальше намерен стоять там и пыхтеть, будто похотливый старикашка, принеси хоть какую-то пользу. Дай мне копье, – она раздраженно фыркнула, – и лошадь приведи.

Возможно, я бы послушался, не начни она расстегивать свое белое шелковое одеяние, чтобы сменить его на стеганую рубаху. Одеяние упало, показались тонкие бретельки сорочки, бледная кожа, голые плечи и мускулистая спина – праздник для глаз – теперь, даже рухни мне на голову конюшня, я бы не двинулся с места.

Сибил насторожилась. Не дождавшись, пока я умчусь исполнять ее повеление, она обернулась, и жар опалил мои щеки. Сорочка была тонкой. Даже в тусклом свете конюшни хорошо были видны очертания ее тела: ключицы, грудь, живот. Но потом мой взгляд скользнул ниже. Там сорочка уже утратила белизну: на ткани проступали розоватые пятна. Не кровь, лишь ее следы.

Я тут же вспомнил, как она защищала живот от схватившего ее торговца. Резкий всхлип боли.

Меня замутило.

– Ты так и не ответила на мой вопрос. Ты ранена?

– По какому праву ты спрашиваешь? – Сибил оглядела меня с головы до пят, и ее вуаль колыхнулась. – Или ты требуешь плату за ничтожную услугу, за то, что спас меня от того несчастного торговца? – Она с усмешкой показала пустые ладони. – Единственный бог для людей – это монета, но мне нечем тебе заплатить.

Ее слова эхом отозвались у меня в шлеме.

– Если бы я просил награду, то не серебра или золота.

– Чего же тогда? Прорицания?

Я пожал плечами.

– Сойдет и поцелуй.

Мои слова не поколебали ее холодного спокойствия. Она постояла молча, глядя на меня.

– Стражник не должен говорить таких непристойностей королеве.

– Что ж, я никогда умом не отличался.

– Как зовут тебя, плут?

– А тебя?

Мышцы у нее на руках заметно напряглись. Выходит, не так уж она спокойна. Мне удалось ее удивить, хоть я и не понимал чем, и мы стояли молча, созерцая чужие маски: она – мой шлем, а я – ее вуаль, и лишь шумно дышали.

Вдруг словно из ниоткуда появилась Выдра с хмурой складкой на лбу, на плече она несла турнирное копье.

Сибил отвела взгляд от моего лица.

– Проклятье, Ярмарка Коулсона окончательно медным тазом накрылась, – буркнула она. – Этот вор – какой-то чокнутый проходимец. Он раскидал награбленное, чихнул мне прямо в лицо и смылся. Зря время потратила.

Наверху послышалась барабанная дробь, задрожал потолок и посыпалась пыль. Аплодисменты грянули точно гром.

Начались бои на копьях.

– Мы опаздываем, Провидица. – Выдра покосилась на доспехи Сибил, которые все еще лежали на сене. – Лучше бы ты взяла нового оруженосца.

– Другой оруженосец мне не нужен. – Сибил потянулась за копьем, схватила его правой рукой.

И вздрогнула.

Пальцы ее побелели. И не то чтобы она не могла поднять оружие – в руках у нее хватало силы. Нет, тут дело было в другом. Розоватое пятно у нее на сорочке стало красным.

У Сибил шла кровь.

– Какого хрена? – пробормотал я.

Сибил не ответила, изо всех сил стараясь удержать копье. С каждым мигом ее кожа становилась бледнее, а тело все сильнее напрягалось.

Выдра отодвинула меня и опустила оружие Сибил.

– Рана уже должна была затянуться, Провидица. Если ты не в силах удержать копье, не истекая при этом кровью, то и сражаться им верхом на лошади точно не сдюжишь.

Сибил поняла, что не готова к состязаниям, и опустила голову, вздрагивая, будто прятала слезы. Что бы она ни задумала, турнир, словно железная броня, помогал ей держаться.

Теперь же Сибил охватило такое отчаяние, что она сгорбилась. Я едва дышал, щеки обожгло стыдом. Я вслепую искал следы, которые она оставила у меня на сердце, не подумав о том, разбито ли сердце самой Сибил.

Боги, надо раздобыть это магическое грузило. Я решительно шагнул к Выдре, но та уже вовсю хлопотала вокруг Сибил. Подняла стеганую рубаху – часть поддоспешника, сняла с пояса нож и отхватила от подола длинную полосу.

– Держи, – сказала она, протягивая ее Сибил. – Турнир можно и из королевской ложи посмотреть.

– Чтобы я стала, как собор и Der ewige Mond, полезна моим победителям? – Сибил в гневе так бросила копье, что треснуло древко, затем вырвала полосу ткани из рук Выдры. Подняла сорочку, зажав подол зубами, и принялась обматывать повязку вокруг живота, а я наконец увидел, что она скрывала.