Читать книгу: «Отбракованный»

***

«Истинная, алгебраическая любовь к человечеству – непременный признак истины – её жестокость.»

– Евгений Замятин, «Мы»

«Назад дороги нет.»

– из мыслей Дуалиса

***

Оплот – столица Базариона. И территория Изгоев.

Пролог

Это не было выбором. Это была эволюция.

Компьютеры, экраны, интернет – всё это устарело, когда появилась технология сенсорной депривации. Теперь не нужно было смотреть на мир через стекло – импланты рисовали картинку прямо в мозгу, накладывая управляемые галлюцинации на реальность. Мир стал таким, каким его хочешь видеть.

Это назвали Базой.

Первые образцы имплантов умели не только показывать – они могли менять реальность. Но та технология была утеряна. Остались только осколки, которые греют руки тем, кто их находит.

А потом оказалось, что обратного пути нет. Ресурсы ушли на поддержание сети. Города обветшали, краски выцвели, мосты рухнули – их не стали восстанавливать. Зачем, если можно включить картинку?

Теперь люди живут в серых развалинах, улыбаясь цветной рекламе, которой не существует. И называют это идеалом.

Иногда среди них рождаются те, кто видит дальше других. За ними охотятся. Их называют кодерами.

Это история одного из них.

***

Глава 1. Серая форма

Дуалис проснулся от того, что сон рассыпался на куски. Пальцы до онемения сжимали край одеяла, а в лёгкие въедалась привычная гарь.

Он ещё чувствовал его – тот мир был тёплым и цветным. Дуалис видел высокие дома, очень высокие, скрывающие половину неба, ощущал запах мокрого асфальта, слышал шум машин – живую, многоголосую песню большого города. Там не было серости. Там была настоящая жизнь. Жизнь его настоящего дома. Того дома, который он помнил только в таких снах.

Сон оборвался, оставив после себя гул в висках и щемящее чувство потери.

Реальность ворвалась резко, как удар в лицо.

Запах угольной гари, въевшийся в стены, в одежду, в кожу. Скрип старой кровати, на которой спал приёмный брат. И серый свет, сочившийся сквозь мутную плёнку на окне – стекло здесь было роскошью, которой они не могли себе позволить.

Дуалис сел и потёр виски. Ему было двенадцать, но выглядел он старше своих лет – худощавый, чуть выше среднего роста, с тёмными вечно взлохмаченными волосами. Серые глаза смотрели настороженно, цепко, не по-детски взросло. Одежда – заношенная, без единой белой нитки – выдавала в нём изгоя с первого взгляда.

Голова гудела после сна – всегда гудела после таких ярких, цветных снов. Приёмная мать говорила, что это от голода. Отец – что от дурной крови. Но Дуалис знал: это оттуда. Из того мира, что приходил к нему по ночам.

За тонкой стеной уже кашлял, просыпаясь, приёмный отец. Где-то далеко загудел паровоз – первый утренний состав, увозивший мужчин на шахты. Женщины скоро потянутся в поля, где до самой темноты будут гнуть спины над чахлыми ростками. Обычное утро. Таких утр у Дуалиса было уже почти шесть лет.

Утро в Гетто

«Где-то далеко загудел паровоз – первый утренний состав, увозивший мужчин на шахты».

Шесть лет с тех пор, как его привезли сюда в закрытом фургоне, шестилетнего мальчика с забинтованной головой, который не понимал, почему мама и папа остались по ту сторону колючей проволоки.

Он подошёл к окну, отодвинул плёнку и выглянул на улицу.

Туман лежал в низинах молочно-белыми озёрами. Крыши бараков торчали из него, как корабли, севшие на мель. Люди передвигались на ощупь, по памяти – керосин экономили, фонари не жгли.

Но Дуалис смотрел не на них.

Он смотрел туда, где кончались кривые улочки и начиналась нейтральная полоса с вышками и прожекторами.

Там стояли трое.

Даже сквозь туман, сквозь серую муть рассвета он увидел их: прямые спины, одинаковые тёмные силуэты. Никаких телег, никаких фургонов – они пришли пешком, но не запыхались, не сбились с шага. Один из них поднёс к лицу блеснувший прямоугольник прибора – такие носили пророки Оплота, чтобы усиливать свою способность чувствовать аномалии в сети.

Дуалис отшатнулся так резко, что споткнулся о табурет. Грохот падающей мебели прозвучал в тишине как выстрел.

– Ты чего? – брат приподнялся на нарах, щуря спросонья глаза. Тёмно-русые, почти пепельные волосы упали на лоб, он сдул их нетерпеливо.

– Ничего, – выдохнул Дуалис, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Приснилось. Иди спи.

Он лихорадочно натягивал штаны. Руки тряслись. Он не знал, кто эти люди и зачем они здесь, но знал другое – то, что всегда знал, даже не понимая этого знания.

Они пришли за ним.

В последние месяцы это чувство преследовало его постоянно. Когда он проходил мимо людей, он иногда видел – не глазами, а чем-то другим – что они скажут через минуту. Однажды он точно назвал соседу, в какой ячейке рассыплется углепроводная труба, за что получил подзатыльник и обвинение в колдовстве. А неделю назад, когда бригадир замахнулся на него за опоздание, Дуалис почувствовал траекторию удара так ясно, что увернулся раньше, чем рука двинулась.

Тогда он впервые испугался по-настоящему. Потому что понял: с ним что-то не так. С ним всё не так.

Он никогда не рассказывал об этом приёмным родителям. Они были добры к нему, насколько вообще можно быть добрым к чужому ребёнку, который свалился тебе на голову из другого мира. Но они не поняли бы. Здесь, в посёлке, странности не прощают. Здесь за странности бьют.

Шесть лет серости.

«Запах угольной гари… И серый свет, сочившийся сквозь мутную плёнку на окне».

Дуалис накинул куртку – старую, продранную на локтях, с чужого плеча. Рука сама скользнула в карман, нащупала тёплый предмет. Он вытащил его на секунду, чтобы убедиться, что тот на месте. Маленький ромб со сглаженными углами, чуть толще монеты, с едва заметной выпуклостью в центре. Металл был тёплым, как всегда, и на матовой поверхности в свете керосиновой лампы проступили тонкие линии – узор, похожий на схему или карту. Дуалис никогда не понимал, что они означают, но привык доверять этому теплу.

Шесть лет он прятал его в тайнике под половицей. И три дня назад положил к нему записку, которую случайно обнаружил в кармане куртки. Записка была тонкой, сложенной в несколько раз, и в ней говорилось:

«Когда поймёшь, что за тобой пришли – двигайся к стене. Между третьим и четвёртым бараками есть лаз. За нейтралкой иди на восток, к ржавой колее. Там будет тот, кто выведет. Не доверяй никому, кроме него. И спрячь амулет»

Подписи не было. Но Дуалис почему-то верил этой бумажке. Дар, который никогда не обманывал, молчал – значит, это не ловушка.

Он сунул ромб обратно и подошёл к двери.

– Ты куда? – брат уже не спал, смотрел на него с подозрением.

– Проветрюсь. Голова болит.

– До подъёма?

Но Дуалис уже выскользнул в коридор.

Он знал это место как свои пять пальцев – каждый закоулок, каждый подвал, каждую крышу, по которой можно перебраться на соседнюю улицу, не спускаясь вниз. Шесть лет лазанья по развалинам научили его одному: если хочешь выжить, умей исчезать.

Сейчас он хотел исчезнуть.

Серая форма – это всегда оттуда, из-за стены. А те, кто оттуда, не приходят просто так. Они приходят забирать людей. Иногда – на работы, в шахты, откуда не возвращаются. Иногда – в лаборатории, про которые ходят страшные слухи. Иногда – просто так, чтобы никто не вернулся.

Дуалис вылез через окно в туалете, выходившее в узкий проулок. Здесь всегда воняло мочой и гнилой капустой, но сейчас он даже не заметил запаха. Пригнувшись, побежал вдоль стены, стараясь не шуметь. Где-то рядом уже просыпались люди: гремели вёдра, ругались женщины, плакал ребёнок. Обычные звуки, которые сейчас казались оглушительными.