Цитаты из книги «Отныне и вовек (сборник)», страница 4
Он долго сидел и слушал, как в трубе завывает ветер, а по крыше барабанит дождь.
Старый дом со скрипом опустился в глубокий ночной мрак, а потом сдвинулся с места и уплыл далеко-далеко от земли и света.
На стенах крысы учились письменам, а пауки перебирали струны арфы, но уловить такие высокие ноты могли разве что подрагивающие волоски у него в ушах.
«Одно потеряешь, другое найдешь,— размышлял он.— Что-то покинешь, к чему-то придешь».
«Что же выбрать?» — крутилось в уме.
«Думай,— подхлестывал он.— Что выбрать? И ради чего?»
В голове — ни просвета. Ни отзвука.
Только шепот:
Спать.
стр.114
Где-то, когда-то, от кого-то он слышал: закрепи изображение, пока не поздно. Так говорили первые фотоаппараты, которые ловили свет и переносили озарение в камеру-обскуру, чтобы реактивы в фаянсовых плошках могли вызвать пленных призраков. Лица, пойманные в поддень, проявлялись в кислотном растворе: глаза, губы, а вслед за тем и таинственная плоть — сама красота, или надменность, или детская резвость, принужденная к неподвижности. В темноте эти фантомы трепетали под химической рябью, пока ритуальные жесты не извлекали их на поверхность, преображая время в вечность, которую можно брать в руки когда пожелаешь — даже после того, как теплая плоть исчезнет.
Вот так же и с этой женщиной: в яркий полдень на ступенях мелькнуло чудо; оно сошло в прохладную тень холла, чтобы явиться в пучке солнечного света у порога столовой. Навстречу руке Кардиффа медленно выплыла ладонь, следом показались запястье, локоть, плечо и, наконец, словно из фотографического проявителя, возникли призрачные очертания милого лица — так цветок раскрывает свою красоту, встречая рассвет. Пронзительные, яркие, летне-синие глаза весело сияли, разглядывая его, будто бы и сам он только что появился из той волшебной ряби, в которой плавают воспоминания, готовые спросить: «Узнаешь?»
«Узнаю!» — подумал он.
«Неужели?» — послышался ему отклик.
«Конечно! — воскликнул он, не произнося ни слова.— Я всегда надеялся тебя вспомнить».
«Ну, что ж,— сказали ее глаза,— будем друзьями. Возможно, в другом времени мы уже встречались».
— Нас ждут,— поторопила она вслух. «Именно так,— подумал он,— нас с тобой вместе!»
И он заговорил:
— Как вас зовут?
«Можно подумать, ты не знаешь»,— ответила она молча.
Это было имя женщины, умершей четыре тысячи лет назад; образ ее затерялся в египетских песках, а теперь, в летний полдень, появился снова, но уже в другой пустыне, где обветшал перрон и замолчали рельсы.
— Нефертити,— выговорил он.— Дивное имя. Означает «Прекрасная пришла».
— Надо же,— откликнулась она,— вы угадали.
— Когда мне было три года, меня повели смотреть сокровища Тутанхамона,— сообщил он.— Я разглядывал его золотую маску и воображал, что это мое лицо.
— Ну правильно, так и есть,— ответила она.— Просто вы никогда этого не замечали.
стр.32-33
Где-то играет оркестр,
И трубы его слышны
Подсолнухам и матросам
На службе чужой луны.Частая дробь барабана
Дрожит под пятой времен
И летние помнит туманы,
И год, что еще не рожден.Грядущее видится былью,
И пахнет седой стариной
И древней египетской пылью,
Сиренью и мглой ледяной.Персик, созревший на ветке,
Солнцем согрел мирок,
Где мумия в каменной клетке
О будущем даст урок.Дети выходят на берег,
Чертят судьбу на песке,
Смерти они не верят,
Что бродит невдалеке.Где-то играет оркестр.
Лето плывет вперед.
Здесь никому не спится
И больше никто не умрет.Слышится стук сердечный,
Бьет в барабан луна.
Рядом проходит Вечность,
Но поступь ее не слышна.Где-то скитается старость,
Летний обходит зной,
И спит на полях пшеничных,
Чтоб там молодеть с луной.Где-то печалится детство,
Знавшее скорбь и прах,
И мечется, как в лихорадке,
А рядом маячит страх.Жизнь приготовит им ужин,
Застолье на много миль.
Бессилье наполнится силой,
А яства покроет гниль.Где-то играет оркестр —
Кто слышит, тот вечно юн,
И в танце кружится с ветром
Июнь… И опять… июнь.И Смерть, не в ладах с собою,
Умолкнет перед судьбою.
Июнь… И опять… июнь…Губы сулят бесконечность,
Руки сулят тепло.
Единственной ночи вечность —
И старости время ушло.Пей бесконечности брагу,
Вечность губами лови,
Найдешь и мечту, и отвагу,
И тысячу ликов любви.Где-то играет оркестр,
И трубы его слышны
Подсолнухам и матросам
На службе чужой луны.Где-то играет оркестр.
Кто слышит, тот вечно юн.
И в танце кружится с ветром
Июнь… И опять… июнь.
Единственной ночи вечность – И старости время ушло. Пей бесконечности брагу, Вечность губами лови, Найдешь и мечту, и отвагу, И тысячу ликов любви.
Уничтожь - и уничтожен будешь.
— Как бы я ни старался — мне такого не сочинить!
— А ты не старайся. Просто сочиняй.
- А теперь выбирaй, Измaил: либо я перемелю твои кости нa муку, либо будем дружить.
Я смахнул со щеки слезу. Что меня проняло?-подумалось мне.Эти голоса не принадлежали ни моим близким,ни моему времени,ни моим демонам. И все же она когда-то были живыми. Их прах забился мне в уши,попал в глаза.
— Смерть, — ответил Квелл, — готовит просторный гроб. В нем не придется толкаться локтями.
— Прости, — сказал он. — Трудно решиться. Не знаю, готов ли я жить до ста с лишним. Не поручусь, что другой бы на моем месте запрыгал от радости или хотя бы ответил согласием. Все дело в том, — продолжал он, — что уж очень мне будет… одиноко. Идти по жизни без тех, кто был рядом. Видеть, как последний из твоих друзей сходит в могилу.
— У тебя появятся новые друзья.
— Старый друг лучше новых двух. Друзей не меняют.
— Это верно. Друзей не меняют.
