Цитаты из книги «Давайте все убьем Констанцию», страница 8

А что можно сказать убийце, если звонишь ему в такое время, когда ужинать пора?

"...день без работы за машинкой - маленькая смерть."

Так вот, то же самое было, когда погиб Арбутнот. Мне снова было шестнадцать, и я не могла перестать плакать и писать всякую чепуху. Там были и луна, и планеты, и Санчо Панса, и Росинант, и Офелия. Половина женщин на его похоронах были его любовницами. Постельный фан-клуб, плюс племянницы, кузины и сумасшедшие тетушки.

— И что же это? Шантаж? Кто-то пишет Мэнни Либеру и требует денег, иначе последуют другие записки, которые раскроют нечто из прошлого студии и жизни Арбутнота? Но что раскроют? Какой-нибудь старый ролик двадцатилетней давности, снятый в ночь гибели Арбутнота? Может, это пленка, где снят момент аварии, и, если ее показать, запылают Константинополь, Токио, Берлин и вся остальная натура?

— Придурок, — сказал я Фрицу, сидевшему с шестью чашками кофе за столом, за которым он обычно назначал встречи.

— Довольно лести! — воскликнул он. — Садись! У нас первая проблема: Иуда Искариот вычеркнут из нашего фильма!

— Ты еще не сказал, — заговорил Генри, — зачем притащил слепого на кладбище. Тебе нужен мой нюх?

— Ты просто собака Баскервилей, — ответил Крамли. — Сюда.

— Не трогай за живое. У меня собачий нюх, но гордость, как у кошки. Берегись, Смерть.

Как вы понимаете, я ещё много лет тому назад липкой лентой приладил к своему «Ундервуду» две бумажки.

На одной значилось: «ПРИЕМ СПИРИТИЧЕСКИХ ПОСЛАНИЙ», на другой крупными буквами было выведено: «НЕ ДУМАЙ».

Пальцы, как пауки, разбежались по клавишам, и грянул Бах.

Точно такой же рев раздался несколько часов назад, когда огромный невидимый паровой молот принялся сокрушать пирс.

Орган ревел, истошно вопил, прелюд Баха от отскакивал от стен так, что со старых люстр сыпалась пыль, занавески дрожали, словно траурные одежды на ветру, а я, стоя за экраном, замирал от ужаса.

Бледные тени надо мной быстро шевелили губами, страдали.

Я сквозь тридцатифутовый экран, по которому бродили привидения, всматривался в зал, стараясь разглядеть невидимых в темноте зрителей.

Войдя в зал, я вслеаую пробрался по проходу, по ступеням просцениума поднялся к вечно погруженной во тьму сцене и нырнул за экран, чтобы взглянуть на великих призраков.

Высокие, бледные, темноглазые - герои иллюзий своего времени. Мне они казались скрученными, словно мянкие белые конфеты, так как я смотрел на них под углом. А на экране быстро мелькали кадр за кадром, и то появлялся Фернбекс с перекошенным лицом, то таяла, словно воск, Гиш, то толстяк Арбакль, похудевший из-за того, что я смотрел на него сбоку, бился усохшей головой о верхний край экрана и соскальзывапл в темноту, а я смотрел на них и чувствовал, как у меня под ногами, под полом, мечутся волны, как колышется пирс и кинотеатр. тонущий во вздымающейся воде, кренится, потрескивает, дрожит, сквозь щели в досках проникает запах соли. Всё новые картины, светлые, как сливки, тёмные, как чернила, мелькали на экране, а кинотеатр поднимался и опускался, будто кузнечные мехи, и я опускался вместе с ним.

<...>

Кинотеатр накренился, выпрямился и снова качнулся, словно на ушедших под воду "русских горках".

Я шёл через бумажное море, давя старые сигары, окурки, пустые банки из-под пива, бумажные стаканчики..