Читать книгу: «ОСКОЛКИ»

Глава 1 Вечер, разбивший мир

Он остановился прямо передо мной. Его рука резко взметнулась вверх — и с силой сорвала с моего лица очки. Я услышала, как пластик и стекло хрустнули об асфальт. Оглушительный, хрустящий звон разнёсся в тишине сквера. Мир мгновенно исчез, превратившись в пугающее марево из размытых тёмных силуэтов.

Мир исчез. Я осталась одна со своим страхом, беззащитная перед невидимой угрозой.

И это было только начало.

А ведь вечер начинался как обычно. Мы с подругами сидели в тихом сквере — нашем любимом месте. Сумерки, свежий воздух, привычная компания. На этот раз к нам увязался мой двоюродный брат Вадим. Ничто не предвещало беды, но, боже, как же я тогда ошибалась...

Мы уютно расположились на нашей привычной лавочке: я, Мирослава, Анна и Вадим.

Обычно я никогда не наряжалась ради чужого внимания. Мой стандартный выбор — удобная одежда и обувь на плоском ходу, никаких каблуков. Но именно в этот вечер внутри что-то щёлкнуло. Мне безумно захотелось выделиться, почувствовать себя особенной. Я не только обула каблуки, но и нанесла макияж. Я поправила очки и одёрнула край платья — грудь казалась слишком заметной. Глаза накрасила не слишком ярко, да и за стёклами очков рассмотреть косметику было сложно, но само ощущение собственной привлекательности приятно будоражило.

Шли двухтысячные годы. Время, когда улицы принадлежали парням в тяжёлых кожаных куртках. К несчастью, именно такая компания медленно прошла мимо нашей лавочки.

Остановившись, они бесцеремонно окинули нас оценивающими взглядами. Один из них сплюнул на землю и бросил в нашу сторону пренебрежительное:

— Дуры страшные.

Внутри всё сжалось от обиды, но я предпочла промолчать. Я слишком хорошо знала, что с такими людьми лучше не связываться, иначе быть беде. Но моя подруга думала иначе. Гордо вскинув голову, она громко крикнула им вдогонку:

— Сами дураки!

На мгновение показалось, что пронесло. Парни продолжили свой путь, и я уже мысленно выдохнула, поверив, что находимся в безопасности. Но в следующую секунду один из них резко обернулся. Его лицо перекосилось от злости, и он стремительным шагом направился прямо к нам.

Сердце бешено заколотило в груди. Но, вопреки логике, своей жертвой он выбрал не мою дерзкую подругу. Он остановился прямо передо мной. Прежде чем я успела хотя бы вскрикнуть, его рука резко взметнулась вверх. Он с силой сорвал с моего лица очки и с размаху швырнул их на асфальт. Раздался оглушительный, хрустящий звон.

В ту же секунду меня накрыла волна удушающей паники. Окружающий мир мгновенно исчез, превратившись в пугающее марево из размытых, тёмных силуэтов. Я осталась один на один со своим страхом, абсолютно беззащитная перед невидимой угрозой.

И, к сожалению, это было только начало...

Глава 2 В эпицентре чужой жестокости

Оглушительный хруст пластика и стекла эхом отозвался в моей голове. Она моментально налилась свинцовой тяжестью, а мысли спутались. Мир без очков в одно мгновение превратился в размытый кошмар, где вместо людей остались лишь пугающие тёмные силуэты.

Из этой темноты к лавочке неторопливо приблизилась остальная компания. Их было пятеро — здоровых, пьяных, агрессивных. Они окружили нас плотным кольцом.

— Ой, да хватит тебе. Разбил очки, и пошли дальше. Нечего на них время тратить, пошли.

В этот момент в моей груди вспыхнула слабая надежда. Я мысленно выдохнула, молясь про себя, чтобы они просто ушли. Но, боже, как же жестоко я ошибалась...

Тот, первый, судя по всему, был их главарём. Пойти на попятную для него означало потерять авторитет перед бандой. Теперь для него это стало делом принципа — доказать свою абсолютную власть над ситуацией и над нами. Он резко развернулся к своим подельникам и ледяным, хриплым голосом начал раздавать приказы, ломая наши жизни:

— Парня избить и выкинуть в кусты. Артем, Олег — вы займётесь им.

Я услышала, как рядом с лавочкой что-то тяжело ухнуло, раздался глухой удар и сдавленный выдох. Это был Вадим. Его повалили на землю прежде, чем он успел издать хоть звук. Я ждала крика, хоть какого-то сопротивления, но в ответ — только звук борьбы, топот ног и приглушённые ругательства. Он не позвал на помощь. Он просто позволил себя утащить в темноту кустов. Сердце сжалось от предательства ещё сильнее, чем от страха.

— Андрей, ты забирай блондинку, — продолжил вожак, словно ничего не произошло.

Блондинкой была моя подруга Мирослава.

Меня затрясло в крупной, неуправляемой дрожи. Руки и ноги стали ватными, а внутри всё заледенело от понимания того, что сейчас произойдёт что-то непоправимое и ужасное.

Мне хотелось кричать так, чтобы закладывало уши, сорвать голос, позвать на помощь. И шанс ведь был — по аллеям сквера, совсем недалеко от нас, всё ещё ходили люди. Но это было самое страшное. Прохожие видели, что на лавочке происходит беда. Они замедляли шаг, бросали быстрые взгляды на пятерых здоровых парней и просто ускорялись, стыдливо отворачиваясь. Никто не хотел связываться с пьяной бандой. Мир вокруг оказался абсолютно равнодушным к нашей беде.

А вожак, упиваясь своей безнаказанностью, медленно повернулся ко мне и продолжал:

— Максим, на тебе вот эта дерзкая, — он указал в сторону замершей от ужаса Ани. — Прогуляйтесь с ней по скверу. А я займусь очкастой.

В этот момент земля окончательно ушла у меня из-под ног. К горлу подступил горький, удушливый ком, меня едва не вырвало от дикого страха. Зубы застучали так сильно, что этот стук казался мне оглушительным в гробовой тишине парка. Я зажмурилась, мысленно прощаясь с жизнью.

Где-то сбоку я слышала, как Мирославу оттаскивают от лавочки, как она всхлипывает и пытается вырваться. Аню тоже куда-то поволокли. Я осталась одна. Совсем одна, если не считать тёмной фигуры вожака, нависшей надо мной. Я попыталась нашарить рукой Вадима — вдруг он всё-таки здесь, вдруг он сможет встать, отбиться... Но мои пальцы нащупали только пустоту. Его уже не было. И ни звука. Только тяжёлое молчание, которое говорило громче любых криков.

И тут из темноты аллеи к нашей лавочке подошёл ещё один парень. Сквозь размытую пелену слёз я смогла разглядеть его силуэт — он был чуть ниже остальных и двигался уверенно, трезво. В отличие от банды, от него совершенно не пахло алкоголем.

— Кирилл, — окликнул вожака этот парень, пытаясь перетянуть внимание на себя. Потом он подошёл ближе, бросил на меня быстрый взгляд и кивнул в мою сторону: — Пойдём, составишь мне компанию.

Главарь по имени Кирилл нехотя обернулся, смерил подошедшего недовольным взглядом, а затем снова посмотрел на меня. В его хриплом голосе прозвучало искреннее пренебрежение, когда он процедил:

— Да ты что в ней вообще увидел? Ни рожи, ни фигуры...

— Ну нет, — холодно ухмыльнулся вожак, и в его глазах блеснул недобрый, пьяный огонёк. — Я хочу повеселиться. И тебе придётся составить мне компанию.

С этими словами он медленно опустил руку в карман своей кожаной куртки. Послышался резкий, леденящий душу металлический щелчок. В тусклом свете далёкого фонаря блеснуло лезвие. Он достал нож.

Тот парень замер, оценивая ситуацию. Против ножа и пятерых пьяных отморозков он был бессилен. Банда одобрительно загудела, предвкушая расправу. Мои подруги тихо заскулили от ужаса, а я просто перестала дышать. Холодная сталь в руке Кирилла не оставляла нам ни единого шанса на спасение.

Вожак сделал шаг ко мне, поигрывая лезвием перед моим лицом, которое я теперь видела лишь как смутное, пугающее пятно. Запах табака и перегара стал невыносимым.

Я чувствовала, что нахожусь на грани. Сознание медленно ускользало от меня, мир вокруг плыл и качался. Мои зубы стучали с такой нечеловеческой силой, что казалось, они вот-вот разобьются друг об друга. Последним усилием воли я попыталась сфокусировать взгляд на вновь пришедшем парне, моля Бога, чтобы он что-то сделал, как-то остановил этот кошмар... Но размытый силуэт остался неподвижен.

А затем сквозь пелену паники и шума в ушах я услышала его голос. Холодный, чужой и безжалостный:

— Пошли, развлечёмся.

И Кирилл, довольно оскалившись, сделал ещё один шаг вперёд и хрипло бросил мне в самое лицо:

— Ну что, очкастая... Пойдём погуляем.

Глава 3 Белая полоса

Сквозь зловещие звуки этого вечера я отчётливо слышала, как Мирослава спокойно, быстрым шагом уходит прочь. Слышала, как навзрыд плакала Аня, когда двое подонков перехватили её поудобнее и потащили в глубь аллеи «гулять». Слышала, как где-то в темноте тяжело, с хрипом бьют моего брата Вадима, и он беспомощно постанывает на земле. Но громче всего этого кошмара в моих ушах стучало собственное сердце. Оно колотилось так неистово, словно готово было вот-вот выпрыгнуть из груди.

Кирилл больно, до хруста в суставах, рванул меня за руку и потащил в кусты. Второй парень — тот самый, который подошёл из темноты, — молча шёл следом за ним.

Вожак резко швырнул меня на колени и приставил холодное лезвие ножа прямо к горлу. Я почувствовала, как сталь слегка надавила на кожу, оставляя царапину.

— Вставай на колени, очкастая, — прошипел Кирилл, и я услышала шуршание расстёгивающейся ширинки. — Сейчас будешь знакомиться с моим другом.

К горлу подкатила удушливая волна. Меня мутило от страха, я молилась, чтобы меня вырвало — вдруг тогда он побрезгует и отстанет. Но внутри была лишь пустота, а из глаз градом катились слёзы. Я была абсолютно невинна, но прекрасно, со смертельным ужасом понимала, чего он от меня хочет.

Кирилл уже начал спускать бельё, как вдруг второй парень резко остановил его:

— Ну не здесь же, Кир. Вот, смотри, буквально в пятнадцати шагах от сквера строят многоквартирный дом. Там сейчас по-любому никого нет из рабочих. Пошли туда, там уже вовсю и развлечёмся.

Внутри меня всё заледенело. Я понимала: мне конец. Хорошо, если после всего просто оставят в живых, а не убьют на этой стройке. Кирилл всё ещё удерживал нож у моего горла, обдумывая предложение. На секунду воцарилась тишина.

— Ты прав, — наконец буркнул вожак и застегнул ширинку. Потянув меня за шиворот вверх, он скомандовал: — Вставай и не рыпайся.

Я поднялась, едва удерживая равновесие. Голова страшно кружилась от боли и страха, но в мозгу набатом стучала одна-единственная мысль: «Нужно что-то делать. Думай, Василиса, думай!»

И тут я вспомнила про каблуки. Отрезанная от привычного мира своей слепотой, я внезапно нащупала свой единственный шанс.

— Давайте... давайте я сниму каблуки, — обречённым, покорным голосом произнесла я, симулируя полное подчинение. — Так мы дойдём гораздо быстрее.

Неожиданно главарь согласился. Видимо, ему так не терпелось поскорее приступить к расправе, что он потерял бдительность. Он убрал нож от моего лица и коротко бросил:

— Ладно, разувайся. Быстро.

Я поняла — мой план сработал. Это был мой единственный, ничтожно малый шанс на спасение. Я мгновенно скинула туфли, перехватила их за ремешки в руку и, не раздумывая больше ни секунды, побежала.

Я бежала что было мочи, не чувствуя под ногами острых камней и веток. Мой внутренний компас вёл меня в одну сторону — туда, где стоял дом Мирославы. Туда, где густая тьма сквера наконец-то уступала место спасительному, яркому свету уличных фонарей. Я не помню, кричала ли я в тот момент. В ушах стоял сплошной гул, сквозь который донёсся яростный, перекошенный злостью крик главаря, оставшегося позади:

— Эй, боксёр! Что ты стоишь как вкопанный?! Бегом догнал и притащил её сюда!

Я бежала, не чувствуя ног. Швырнула сумку. И уже у самой светлой полосы кто-то дёрнул меня за одежду.

Меня догнали.

Развернувшись вслепую, я наотмашь ударила преследователя тяжёлым каблуком туфли, которую всё ещё сжимала в кулаке. Раздался глухой удар, но парень перехватил мои руки. Сильный встречный удар пришёлся мне по запястьям — пальцы сами разжались, и мои туфли с тихим стуком выпали на землю.

— Чёрт! — тихо, сквозь зубы выругался «боксёр».

Я слышала, как он что-то говорит. Голос был тихим, почти умоляющим. Но я не разобрала слов. В ушах стоял гул, сердце колотилось так сильно, что я ничего не слышала. Я не знала, что он говорит. Я не знала, хочет ли он меня успокоить или обмануть. Я продолжала царапать его, кусаться, отбиваться изо всех сил.

Парень явно не ожидал такого бешеного сопротивления от слепой девчонки. Он перехватил мои запястья, сжал так сильно, что хрустнули кости. Я чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, сбитое, почти паническое. А потом он толкнул меня в грудь. Я не удержалась и тяжело рухнула спиной на жёсткий асфальт.

Он тут же подскочил ко мне и начал бить ногами — по рёбрам, по бёдрам, по плечам, куда попало. Но даже сквозь боль я слышала его голос. Он кричал, обращаясь к оставшемуся в кустах Кириллу, и в этом крике была паника:

— Там свет! Она узнает меня! Вообще пошли отсюда!

Где-то невдалеке послышался недовольный голос вожака:

— Ладно, хорошо, сматываемся!

Топот их тяжёлых ботинок быстро удалился в сторону сквера. Но я не стала лежать и проверять, действительно ли они ушли. Как только удары прекратились, я, превозмогая дикую боль во всём теле, рывком вскочила на ноги и побежала к спасительному подъезду подруги.

Я влетела внутрь, задыхаясь от слёз и нехватки воздуха. Босиком, спотыкаясь, я летела вверх по ступеням, пока не добралась до седьмого этажа. Оказавшись перед дверью Мирославы, я начала изо всех сил колотить в неё кулаками, безмолвно молясь, чтобы мне открыли как можно быстрее...

И вдруг в этой звенящей тишине подъезда я отчётливо услышала тяжёлые, уверенные шаги. Кто-то медленно поднимался по лестнице прямо за мной.

Глава 4 Почему я?

Я услышала шаги по лестнице и замерла.

Сердце бешено колотилось, я прижалась спиной к двери, не зная, что делать. Человек подошёл ближе. Он остановился прямо у двери, за которой я стояла, — у двери, где жила моя подруга Мирослава. Именно к ней я прибежала, потому что она жила ближе всех.

Он обернулся. И я выдохнула. Это был её папа, дядя Женя.

— Дядя Женя! — кинулась я к нему, и голос мой сорвался на всхлип.

Он обнял меня, крепко, по-отечески, и я почувствовала, как его руки дрожат.

— Слава Богу, — выдохнул он. — Мирослава сказала, что с вами случилось. Я пошёл вас искать, но никого уже не было.

Мы зашли в квартиру. Мирослава стояла в прихожей. Она была спокойна. На удивление спокойна. Не то что я.

— Что случилось? — спросила она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я не ответила. Я не могла говорить. Я быстро прошла в ванную и закрылась изнутри. Мне нужно было побыть одной.

Я подошла к раковине, открыла кран и начала умываться. Вода была ледяной, но я не чувствовала холода. Я тёрла лицо, смывая кровь и грязь. Тёрла руки — ладони, пальцы, которые всё ещё дрожали. А потом я увидела их.

Под ногтями остались кусочки чужой кожи. Той самой, которую я содрала, когда царапала того парня — боксёра. Я помнила, как впивалась ногтями в его лицо, как он дёргался, как злился. Я помнила его горячее дыхание, его сбитый голос...

Я застыла на мгновение, глядя на свои руки. А потом начала яростно оттирать их. Тёрла под ногтями, снова и снова, смывая чужую кожу, смывая его следы, смывая этот вечер. Я тёрла их так сильно, будто могла стереть с себя прикосновения, которых я не хотела помнить.

Но они всё равно казались мне грязными.

Когда кровь с губ была смыта, я подняла голову и посмотрела в зеркало.

На меня смотрела чужая девушка. Красные глаза, разбитая губа, ссадина на скуле, волосы спутаны. Я не узнавала себя. Я была удобной — для мамы, сестры, учителей. Делала, что говорили, не спорила.

Тогда я ещё не знала, что этот вечер перевернёт всё.

И тут я задала себе немой вопрос, глядя в зеркало:

— Почему я?

Почему главарь выбрал именно меня? Почему не Аню, которая крикнула им вдогонку? Почему не Миру, которая была ярче, заметнее? Почему я? Что во мне такого, что привлекло его внимание?

Я не знала ответа. И это пугало сильнее всего.

Вдруг в дверь позвонили.

Я услышала, как дядя Женя открыл дверь, и в следующую секунду в квартиру влетела моя мама. Она была бледная, растрёпанная, с красными глазами.

— Василиса! — закричала она, не снимая обуви, кидаясь в прихожую. — Василиса, ты здесь? Ты жива? Что с тобой? Выходи немедленно!

Я вытерла слёзы, поправила мокрую одежду и вышла. Мне казалось, что голос мой звучит твёрдо, но на деле он дрожал.

— Всё хорошо, мам. Я просто испугалась. Со мной всё в порядке.

Она смотрела на меня, не веря. А потом вдруг шагнула вперёд и обняла меня. Крепко. Так, как обнимают, когда боятся потерять.

Мне стало неловко.

Мама редко меня обнимала. Вся её нежность, всё её тепло всегда доставались моей младшей сестре Марине. Марина была младше меня на три года, и мама всегда ставила её в пример. Не потому, что я была хуже. Просто я была тише. А я была просто удобной. Я не спорила, не капризничала, не требовала. Я делала уроки, убирала, помогала по дому, вела себя тихо, чтобы никого не обременять. Чтобы быть хорошей. Чтобы меня не ругали. Чтобы меня хотя бы замечали.

Но сейчас она обнимала меня. И в этом объятии было столько боли, что я почти забыла о своей собственной.

— Как Вадим? — спросила я, когда мама отпустила меня.

Мама выдохнула и кивнула:

— Он в порядке. Он прибежал домой и сказал, что тебя куда-то увели. Мы все места обыскали, я места себе не находила...

Я вздохнула с облегчением. Вадим жив. Он цел. Но в голове мелькнула горькая мысль: он не пошёл мне на помощь. Он просто убежал. Трусливо побежал домой, оставив меня одну с этими людьми. Он бросил меня.

— А Анна? — спросила я, переводя взгляд на Мирославу.

— Она отзвонилась по-домашнему, — ответила Мира. — Она дома. Её довели до дороги и отпустили. Её не тронули.

— А ты? — я повернулась к Мире. — Что они с тобой делали?

Мирослава опустила глаза и тихо сказала:

— Я просто встала и пошла с ним.

И всё. Без подробностей. Без слёз. Просто факт.

Я не стала настаивать.

Вдруг мама подошла ко мне и подняла край моей кофты. По всему телу уже расплывались синяки. Фиолетовые, жёлтые, багровые. Они проступали на руках, на рёбрах, на бёдрах. Узоры чужой жестокости.

Мама ахнула, прижала ладонь к губам.

— Василиса...

— Я в порядке, — повторила я. — Не болит.

Это была ложь. Всё болело. Но я не хотела, чтобы она видела меня слабой.

Мама закусила губу и кивнула.

— Пошли домой, — сказала она. — Там посмотрим, что с этим делать.

Я надела чужую куртку Мирославы, потому что своя была порвана и в грязи. Мы вышли в подъезд. Я оглянулась на лестницу, где несколько минут назад слышала шаги.

Там было пусто.

Я выдохнула.

Мы вышли на улицу. Ночь была тёмной, холодной, но звёзды на небе всё так же светили — так же, как светили каждый вечер. Будто ничего не случилось. Будто мир не перевернулся.

Я шла рядом с мамой и думала.

Я не знала, кто был тот парень — боксёр. Я не знала, зачем он меня догнал, если потом всё равно отпустил.

Но я знала одно: я запомню его шаги. Я помнила, как он пах — табаком и чем-то горьким, почти мужским. От него пахло перегаром, но не так, как от остальных. И это было странно.

Если мы когда-нибудь встретимся. Если я узнаю его. Я обязательно спрошу: «Почему я?» И спрошу: «За что?»

Глава 5 Новый день

Мы шли по ночному скверу. Мама шла впереди, я за ней, босиком, чувствуя каждую ветку и камень под ногами. Вдруг она остановилась, нагнулась и что-то подняла из кустов.

— Василиса, — сказала она. — Твоя сумка. И туфли.

Она протянула их мне. Я взяла сумку — она была цела, ничего не пропало. Туфли я держала в руках, но надеть их не могла. Ноги болели, ступни были в ссадинах и грязи. Я лучше пойду босиком, чем надену их снова. Я не хотела больше чувствовать их на себе.

Мы пошли дальше. Мы жили в центре города, но не в квартире — в старом деревянном доме, без особых удобств. Единственное, около полугода назад нам провели воду, а до этого я каждый день таскала воду 12-литровыми вёдрами из колонки на улице. Мама вечно была на работе, сестре было стыдно приглашать кого-то домой, а отец считал, что это должны делать мы. Что мы — женщины, и наша обязанность — таскать воду, убирать, готовить. Мы с сестрой стеснялись своего дома, хотя внутри было чисто и уютно. Мы просто боялись, что кто-то увидит, как мы живём, и подумает о нас плохо.

Мы подошли к дому. Деревянные ступени скрипнули под ногами. Я открыла дверь и шагнула внутрь.

И тут понеслось.

Сестра Марина плакала. Сидела на кухне, закрыв лицо руками, и всхлипывала. Марина плакала не столько за меня, сколько от страха. Она боялась, что это могло случиться с ней. Отец ходил по комнате — грозный, нахмуренный. Он посмотрел на меня украдкой, скользнул взглядом по разбитой губе, по ссадинам, по спутанным волосам, и процедил сквозь зубы:

— Вырядилась — вот и получила.

Мама шагнула вперёд, но голос её дрожал:

— Ты же знаешь, она не такая. Её избили. Нужно сообщить в милицию.

Отец резко обернулся. Он был выше мамы, шире, громче. Он всегда так делал — перебивал её, подавлял, заставлял замолчать.

— Возьмёт справку у моего знакомого врача, — сказал он жёстко. — Синяки сойдут. И пойдёт в университет учиться. Незачем позорить семью.

Мама сжала кулаки, но промолчала. Как всегда.

Я стояла посреди комнаты и слушала. Мои родные. Моя семья. Даже они не хотели за меня заступиться. Даже они не сказали: «Мы не дадим её в обиду». Отец — потому что ему было стыдно. Мама — потому что боялась. Сестра — потому что плакала и не знала, что делать. А я стояла и молчала.

— Я спать, — тихо сказала я.

Я развернулась и пошла в свою комнату. Внутри всё дрожало, но я не дала себе заплакать при них. Я закрыла дверь, села на кровать и только тогда позволила себе выдохнуть. Слёзы потекли сами собой. Я плакала тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.

Я не знала, сколько прошло времени. Но в какой-то момент я провалилась в сон.

Утром я проснулась от боли.

Всё тело болело. Руки, ноги, рёбра, голова — каждый сантиметр кожи напоминал о том, что случилось. Я с трудом поднялась с постели, подошла к маленькому зеркалу, которое висело на стене. На меня смотрела чужая девушка — с мокрыми глазами, всклокоченными волосами, с синяками. Даже без очков я видела, что я не красавица. Но мужчины почему-то оборачивались на меня — и я никогда не понимала почему. Синяки расплылись по телу, губа опухла, на скуле засохла ссадина.

Я смотрела на себя и понимала, что не хочу выходить к отцу. Он посмотрит на меня снова, и я снова услышу: «сама виновата». И я не знала, выдержу ли это.

Я повернулась к столу. На нём лежали старые очки. У всех очкариков, наверное, есть запасные. Старая оправа, немного кривая, со слегка мутными стёклами, но в них я хотя бы что-то видела.

Я надела очки. Мир стал чётче, но лица того парня я всё равно не увидела бы — тогда я была без очков. Значит, даже если он пройдёт мимо, я не узнаю его. Только по голосу.

Начался новый день.

Я подошла к окну. За ним был тот же город, те же улицы. Теперь я знала, что там может прятаться опасность. В тот день я поняла: я не выйду на улицу одна, если уже стемнело. И это чувство — этот страх — осталось со мной надолго.

Глава 6. Там, где мир стал чужим

Синяки начали постепенно проходить. Я потихоньку начала выходить на улицу, но только до магазина и сразу домой. Мой страх, что это может повториться, прочно засел в моей голове.

Отец, как и обещал, договорился со своей знакомой. Она пришла к нам сама. Я была ей благодарна — не пришлось тащиться в поликлинику, где на меня смотрели бы с жалостью или подозрением. Она осмотрела меня, сказала, что всё в порядке и что если я захочу, я всё ещё могу обратиться в милицию и снять побои — у меня буквально несколько дней, пока ещё видны гематомы и ссадины.

Семья, конечно же, не хотела этого, но так как отец любил выглядеть перед другими хорошим, всё же расспросил меня: сколько их было и могу ли я кого-нибудь узнать. Он делал это не для меня, а потому что наши соседи — да и не только они, весь наш проулок — уже знали об этом. Сплетни распространяются очень быстро.

В эти дни меня мало кто трогал, так что я могла побыть со своими мыслями наедине.

Школа всплыла в памяти сама собой — запах мела, звонки, смех в коридоре. До восьмого класса мне было там хорошо. У нас был самый дружный класс — мы ходили в походы, гуляли вечером, помогали друг другу, и никто меня не обижал. Наоборот, я очень хорошо общалась с ребятами, даже нравилась некоторым из них.

А потом мама решила, что я могу больше, и без моего согласия перевела меня в другой класс. Там я впервые узнала, что такое быть чужой. Я была достаточно умной, и многим мальчикам это не нравилось. Они кидали в меня бумажки, когда я стояла у доски. А стояла я там часто — на каждом уроке алгебры и геометрии. Их вела наша классная руководительница Мария Петровна. Она невзлюбила меня сразу, потому что её согласия на мой перевод тоже никто не спросил.

Я умоляла маму, но меня не услышали. Прежний класс объявил бойкот. Я осталась одна.

Тоска разрасталась внутри. Утешение — книги. Фантастика, любовные романы, научную литературу. Читала быстро и много.

Перелом наступил, когда я помогла королеве класса с дежурством. Она обратила на меня внимание, и весь класс стал относиться ко мне терпимее. Затем меня посадили с Мирославой. Я подружилась с ней и ещё с двумя девочками из класса — с двумя Анями.

И вот школа закончилась, начался первый курс института. Я так ждала его — новые друзья, новая жизнь. Я поступила на биологический факультет. На бюджет не прошла, но мама оплатила мне первый курс и сказала: «Дальше сама».

Я вспомнила об этом, и внутри снова заныло что-то острое и холодное.

Весь первый курс я училась так, как будто от этого зависела моя жизнь. Я не пропускала ни одной лекции, зубрила каждую тему, сдавала всё на пятёрки. Преподаватели ставили меня в пример, а одногруппники молча недолюбливали. Я слышала, как они перешёптывались за моей спиной. «Ботаничка», «заучка», «выскочка». Я делала вид, что не замечала, но внутри всё сжималось.

Я снова была чужой. Как в школе. Как всегда.

К маю стало понятно: денег на второй курс нет. Мама оплатила только первый, и я знала — просить бесполезно. Я устроилась на подработку уборщицей в небольшой офисный центр недалеко от дома. Работа была тихой и незаметной — как и я сама. Я приходила вечером, когда все уже уходили. Мыла полы, вытирала пыль, выносила мусор. В пустых кабинетах было странное чувство — будто я подсматриваю за чужой жизнью. Чужие фотографии на столах, чужие кружки с остатками чая, чужие дела, оставленные на ночь.

Иногда я задерживалась у одного из столов и рассматривала семейные снимки. Улыбающиеся лица. Дети. Собаки. Нормальная жизнь. Я даже не знала, какой она должна быть.

За месяц я получила семь тысяч рублей. Я пересчитывала купюры снова и снова, надеясь, что ошиблась. Но нет. До сентября оставалось всего три месяца, а нужно было собрать пятнадцать тысяч. Семь тысяч в месяц — это двадцать одна тысяча за три месяца. Но я и так уже потратила часть на проезд и еду. Реально оставалось не больше пятнадцати, если не покупать ничего лишнего.

Я сидела на кухне, сжимая в руках деньги. Газета под ладонями была шершавой и пахла типографской краской. За окном кто-то включил музыку — глухой бас пробивался сквозь стены, как чужое сердцебиение.

Я считала снова и снова. Если я буду экономить на всём, если не куплю новую обувь, если не буду есть в столовой, если каждую копейку буду откладывать — может быть, я успею. Может быть. Но внутри я уже знала: эта работа — не выход. Нужно что-то другое. Что-то, что платит больше. Но где найти такую работу в моём положении? Без опыта, без связей, без времени.

Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Такая же, как в тот вечер в сквере, когда я поняла, что никто не придёт мне на помощь. Только тогда это случилось за одну минуту. А здесь — это будет длиться годами.

Я убрала деньги в конверт и спрятала его под матрас.

А потом я снова подумала о Мирославе.

Я снова и снова прокручивала тот вечер. Мира — спокойная. Мира — без слёз. Мира — уходит с тем парнем, как будто знает его. Тогда я не спросила её ни о чём. А теперь... теперь я не знала, хочу ли знать правду. Потому что если она знала их — значит, могла меня предупредить. И не предупредила.

Я закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Мира... что ты скрываешь?

Тишина не ответила.

Глава 7 Мира и её тайна

Справку мне выдали, и я пошла в институт. Я долго просидела в больнице и опаздывала на первую пару, а опаздывать я не любила. Выбежав из поликлиники, я поняла, что успею, только если пойду через сквер — тот самый, где всё произошло. Мгновение я колебалась, но всё-таки пошла.

Я почти бегом пробежала мимо того места, как вдруг почти у самого входа меня окликнули:

— Вася!

Это была Мирослава. И хотя я очень торопилась, я остановилась.

— Куда бежишь? — спросила она. — От кого спасаешься на этот раз?

Мне не понравился её вопрос, но я старалась проигнорировать его.

— В институт опаздываю.

— Ой, мне тоже туда. Поехали вместе, заодно и поболтаем.

Я кивнула, и мы пошли дальше.

С Мирой мы учились в одном институте. Она меня туда и позвала — сама бы я не решилась поехать так далеко. Он был на окраине города, не в самом благополучном районе. Мы даже поступать хотели на один факультет — социологии. Но когда наступил день вступительного экзамена по русскому языку, она просто не открыла дверь, когда я за ней зашла. Я поехала одна. Приехав, я подумала, что она там уже, но и здесь её не было. После экзамена я зашла к ней ещё раз и узнала, что она в тот день сдавала вступительные в другой, более престижный вуз.

Так почему же мы ехали вместе? Она не прошла туда. А я, когда узнала, что прошла, подошла в деканат и переложила свои документы с факультета социологии, куда пошла ради Миры, на тот, который хотела изучать давно. Когда она не прошла, она попыталась меня уговорить перейти обратно. Но я, хоть и была очень мягкой, иногда — очень редко, правда — становилась как кремень. Я ответила ей отказом.

И вот мы едем с ней в троллейбусе. Тишина. Я не знаю, хочу ли я спросить, и Мира тоже молчит.

— Как твои синяки? — неуверенно спросила она. — Зажили?

— Да, всё нормально.

Я не стала говорить о шраме. Он был тонкий, белый, почти незаметный — если не знать, где искать. Но я находила его пальцами по ночам, когда не могла уснуть. Он напоминал мне, что я могла умереть. И что я всё ещё жива.

— А я ведь их почти всех знаю, — тихо сказала Мира.

Мир перестал существовать. Я услышала только гул в ушах. Она знала. Она знала их и не сказала мне. Я смотрела на неё и не узнавала.

— Что?

— Вась, слушай... ну это местная банда. Главарь у них Кирилл, остальные — его шайка. Андрей, с кем я ушла... мы вообще друг другу нравимся. И в этот вечер он мне предложил встречаться. Я согласилась. Я же не знала, как они поступят с тобой. И Андрей сказал, что тебе лучше помалкивать, иначе найдут тебя и тогда точно никуда не денешься.

По телу пробежала дрожь, такая сильная, что я вцепилась в поручень.

— Их главарь очень расстроился, что тогда ты его обвела вокруг пальца, — продолжала Мира. — И мне сказал молчать, что я их знаю, а то мало мне достанется — и моему младшему брату тоже.

— А боксёр? — выдавила я. Голос сел, я не узнала его. — Это кто?

— Этого я как раз не знаю, — ответила Мира. — Но если хочешь, могу спросить у Андрея.

— Спросить?

Я смотрела в окно троллейбуса. Там, за стеклом, проплывали дома, люди, деревья. Обычный мир. Но внутри меня что-то изменилось.

Я не знала, хочу ли знать его имя. Но я знала одно: этот человек был рядом со мной в ту ночь. Я слышала его голос, чувствовала его дыхание, помнила его запах. Я хотела посмотреть ему в глаза и понять — кто он на самом деле.

Если он существует, я хочу найти его.

И спросить: «Ты тот, кто бил меня? Или тот, кто пытался спасти?»

Глава 8 Макс

Я помню её лицо. Не в деталях — я ведь видел его всего несколько секунд, — но я помню, как она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Была ярость. И это сломало меня сильнее, чем любой удар.

Меня зовут Максим. Для своих — просто Макс. Я не хотел быть в той компании. Но я был там.

В тот день была годовщина смерти моего отца. Я не пил обычно. Но в этот день я напился. Мне было тоскливо, и я хотел забыться. Тренировку я пропустил — не мог заставить себя идти в зал. Вместо этого я сидел на лавочке у дома, пил дешёвое пиво и смотрел на прохожих. Андрей позвонил и сказал: «Пошли, оторвёмся». Я согласился, потому что мне было всё равно.

Мой настоящий отец умер, когда мне было десять. Мы с мамой остались вдвоём. Она была красивой — очень красивой, — и многие пытались за ней ухаживать. Но она почему-то выбрала отца Кирилла. Наверное, из-за его напористости. Мы переехали в его дом — большой, чистый, но в нём не было тепла и уюта, как в нашем старом. Я помнил, как мама смотрела на моего отца: её глаза светились. Здесь же её улыбка была вымученной. Она старалась, но я видел — она не счастлива.

Нас с Кириллом поселили на одном этаже, но в разных комнатах. Кирилл был старше меня на три года и вёл себя здесь как хозяин. Он заходил в мою комнату когда хотел, брал мои вещи без спроса, и я молчал. Я научился молчать.

Нас отдали в секции: меня — на бокс, Кирилла — на футбол. Мой отец занимался боксом, но они об этом не знали. Мама промолчала. Кирилл был крупнее меня и физически легко мог положить меня на лопатки. Но я знал, что если когда-нибудь перестану сдерживаться, он удивится. Но я сдерживался. Потому что его отец был прокурором и часто отмазывал его от мелких проступков. И потому что мама просила: «Макс, не связывайся с ним. Пожалуйста».

Андрей позвал меня, и я согласился. Я шёл за ними, но отстал — думал о своём, о том, что сегодня за день. Я не спешил. Мне не хотелось ни с кем говорить. Когда я подошёл к скверу, я увидел, что они уже окружили лавочку. Девушка, парень. Я выругался про себя: «Чёрт».

Я подошёл ближе. Увидел на асфальте разбитые очки и услышал тихий плач. Девушка сидела на лавочке, её плечи дрожали. Невысокого роста, даже на каблуках. Обычно она их не носила — я видел, как неуверенно она стояла. Ноги подкашивались, может, от страха. Волосы — то ли светлые, то ли рыжие, в темноте было не разобрать. Она не была хрупкой. Она была мягкой. Такой, что хотелось дотронуться до её щеки и смахнуть слёзы.

Я сразу понял: она не из тех, к кому привык Кирилл. Не из лёгких. Не из доступных.

Кирилл уже успел раздать приказы: парня — в кусты, девчонок — по аллеям. А эту, очкастую, оставил себе. Я попытался отвлечь его. Сказал: «Пойдём, составишь мне компанию». Но он посмотрел на меня, ухмыльнулся.

— Я хочу повеселиться, — сказал он. — И тебе придётся составить мне компанию.

Он достал нож. Металл блеснул в тусклом свете фонаря. Он подошёл к ней. Схватил за волосы и резко швырнул на колени. Она упала, не успев вскрикнуть. Он приставил лезвие к её горлу и прошипел:

— Вставай на колени, очкастая. Сейчас будешь знакомиться с моим другом.

Я слышал, как он расстёгивает ширинку. Я видел, как она сжалась, как побелела. Она не плакала. Она просто замерла.

В голове всё перекрутилось. Я трезвый — уложил бы всех пятерых. Но я был пьян. Сильно пьян. Я шатался. Я ненавидел себя за это. За то, что не мог заступиться прямо сейчас. За то, что позволил себе напиться в этот день.

— Не здесь, — сказал я. — Пошли в недостроенный дом. Там никто не помешает.

Я сказал это, чтобы отвести её от сквера. Чтобы убрать её с глаз прохожих, но при этом дать себе пространство. Я думал, что смогу её вывести. Отвлечь его. Дать ей шанс.

Кирилл убрал нож. Застегнул ширинку. Согласился.

Я не знал, что она окажется такой смелой. Она попросила снять каблуки — и я понял: она собирается бежать. Я смотрел, как она снимает туфли, как замирает на мгновение — и как она бежит.

Она бежала. Я смотрел ей вслед и не двигался. Я хотел, чтобы она убежала. Я хотел, чтобы она скрылась в темноте, чтобы я мог сказать Кириллу: «Я не догнал».

Но Кирилл закричал:

— Эй, боксёр! Что ты стоишь как вкопанный?! Бегом догнал и притащил её сюда!

Я понял: если я не побегу — он побежит сам. Он догонит её. И тогда будет хуже. Намного хуже.

Я побежал.

Она ударила меня каблуком, начала царапать мне лицо. Она боролась. Я схватил её и сказал: «Не кричи, я тебя не трону». Но она не слышала. Или не верила.

А потом я услышал шаги Кирилла. Он приближался. И я понял: если он увидит, что она жива и цела — он поймёт, что я её отпустил. И тогда он убьёт её. Или убьёт меня.

Я ударил её. Я бил быстро и хаотично — чтобы Кирилл слышал удары, но я не контролировал себя. Я слышал, как она вскрикивала. И это разрывало меня изнутри. Я хотел остановиться. Я хотел сказать ей, что не хочу делать ей больно. Но я не мог. Потому что, если бы я остановился, Кирилл подошёл бы ближе. И тогда было бы хуже.

Я бил её, чтобы спасти её. Но я ненавидел себя за каждое прикосновение. Я ненавидел себя за то, что не придумал другого способа. Я ненавидел себя за то, что не мог остановиться, когда она вскрикивала.

Я не оправдываю себя. Я не имел права делать ей больно. Даже если я хотел спасти её. Она не знает правды. И я не знаю, простит ли она меня, если узнает. Но я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы она жила.

Она смотрела на меня сквозь слёзы и ненавидела. И я знал, что эта ненависть — единственное честное чувство, которое я заслужил. А потом я услышал шаги прохожего. Испугался, что меня увидят. Что она запомнит моё лицо. Я крикнул Кириллу: «Там свет! Она узнает меня! Вообще пошли отсюда!» И мы ушли.

Я не спал три ночи. Я сидел в своей комнате и смотрел в стену. Трогал шрам на щеке от её ногтя и думал о том, что это единственное, что от неё осталось. Единственное, что я не могу стереть.

Я слышал её вскрики. Я видел её лицо. Я помнил, как она смотрела на меня. И я ненавидел себя за то, что не вмешался раньше. За то, что не придумал другого способа. За то, что ударил её. За то, что не остановился. За то, что позволил себе напиться в тот день.

Я хотел найти её. Не для того, чтобы извиниться — я знал, что извинения не имеют смысла. Я просто хотел знать, что с ней всё в порядке. Я не знал, где она живёт. Я не знал, как её зовут. У меня был только шрам на щеке — и память о том, что я не имею права смотреть ей в глаза.

Глава 9 Выгодное предложение

Мы молча вышли с Мирой из троллейбуса и направились в сторону института. Район был так себе — старые пятиэтажки, облупившиеся остановки, редкие фонари, которые по ночам почти не горели. Но днём здесь было относительно безопасно. Мы прошли почти половину пути в полной тишине.

Я смотрела под ноги и считала трещины на асфальте. Это помогало не думать о том, что я только что узнала. Мира шла рядом, и я чувствовала её напряжение — она ждала, что я заговорю первой.

Я нарушила молчание уже в троллейбусе, когда поняла, что больше не выдержу этой тяжести.

— Мира, я не хочу ничего знать про нападавших, — сказала я тогда, глядя в окно. — Ни имён, ни того, где они живут, ни тем более — их друзей. Я хочу забыть это. Навсегда.

Она выдохнула так громко, что я услышала. Облегчение было почти осязаемым. Именно это она и хотела услышать. Её плечи расслабились, и она слегка коснулась моей руки, но я не ответила на жест. Моя рука осталась безразличной, и я видела, как Мира это заметила, но ничего не сказала.

А теперь мы шли по улице, и тишина начинала давить. Слишком много мыслей, слишком много вопросов, которые я не хотела задавать.

— Василиса!

Я подняла голову. Навстречу нам бежал Виктор — парень с моей группы. Высокий, светловолосый, с яркими голубыми глазами и уверенной, чуть ленивой улыбкой, которая, казалось, была на его лице всегда. Он был из тех, на кого оглядываются девчонки в коридоре — широкие плечи, лёгкая походка, вечно взлохмаченные волосы, которые он небрежно откидывал со лба. Но при всей своей внешности он не был зазнайкой. Просто всегда знал себе цену. Мы вместе сидели на английском, и я часто давала ему списывать. Он был добрым, но ленивым, и почему-то ему нравилось сидеть рядом со мной. Наверное, потому что я не приставала с разговорами и не строила глазки, как другие.

— Мира! — он улыбнулся и ей тоже. Кто не знал Мирославу? Красавица, спортсменка, выступала в самодеятельности. Она всегда была в центре внимания. Правда, мало кто догадывался, что эти выступления приносили ей не только аплодисменты, но и хорошие оценки — преподаватели любили «звёздочек». Это был её способ выживать.

Я не осуждала. Мы все выживаем как можем.

— Подождите, вместе пойдём, — сказал Виктор, запыхавшись. — Опаздываю, но с вами веселее.

Я была рада его появлению. Молчание уже стало угнетать, а настроения разговаривать с Мирой у меня не было. С Виктором было проще — от него не ждали откровений.

— Ты сделала английский? — спросил он, переводя дыхание. — Дай списать, а? Я вчера вообще не открывал учебник.

— Конечно, дам, — ответила я. — Ты же знаешь.

Он облегчённо выдохнул.

— А почему тебя не было десять дней? Мы все переживали.

Я почувствовала, как Мира напряглась рядом со мной. Мы переглянулись. Один быстрый взгляд — и я уже знала, что она не скажет ни слова.

— Приболела, — соврала я. — Температура, грипп. Ничего страшного.

— Ну и хорошо, — сказал Виктор беззаботно. — А то я думал, ты перевелась куда-то. У нас без тебя и списать не с кого, — он рассмеялся.

Я улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Хорошо, что он не заметил.

На английском я села на первую парту. Как всегда.

Туда никто не хотел — слишком близко к преподавателю, все видели твои ошибки, и не получалось отвлечься на посторонние дела. А мне нравилось. Было спокойно. Видно доску. И можно было сосредоточиться на занятии, не отвлекаясь на шёпот за спиной.

Преподавателям, кажется, тоже нравилось. Я не подлизывалась — просто училась. Но в их глазах я была «хорошей девочкой». Мне не приходилось просить, чтобы меня заметили. Я просто сидела тихо и делала своё дело.

Виктор плюхнулся рядом и протянул руку за тетрадью.

— Дай быстренько, пока препод не пришла.

Я протянула ему тетрадь, и он начал лихорадочно переписывать. Я смотрела в окно и думала о том, как же легко обманывать людей. Одни слова — и они верят. «Приболела». «Всё хорошо». «Я в порядке».

А внутри всё болит. И ничего не в порядке.

После пары нас всех собрали в аудитории. Когда вошла Анна Петровна, в комнате стало тихо.

— У меня к вам предложение, — сказала она, обводя взглядом группу. — Летом есть возможность подработать. Пансионат «Химик» на юге, на берегу моря. Нужны горничные и помощники на кухне. Оплата хорошая, проживание и питание бесплатно. Владелец — мой давний знакомый, так что всё официально и надёжно.

В аудитории зашептались.

— Поездка на всё лето, — продолжила Анна Петровна. — Если кто заинтересован — подойдите после пар. Даю неделю на раздумья.

Я слушала и чувствовала, как внутри начинает биться какая-то странная надежда. Море. Деньги. Возможность уехать — далеко, надолго. Спрятаться от города, от сквера, от ночных кошмаров.

Но я не могла просто взять и согласиться. Это было слишком серьёзно. Незнакомое место. Чужие люди. А вдруг не получится? Вдруг я не справлюсь? Вдруг снова кто-то причинит мне боль?

Когда мы вышли из аудитории, я услышала звонкий голос:

— Я еду!

Ксения уже успела оббежать полгруппы, размахивая руками и пересказывая новость так, будто сама придумала этот пансионат. Кто-то смеялся, кто-то качал головой, но все на неё смотрели. Она была как маленькое солнце — слишком яркое, чтобы его не заметить, и слишком горячее, чтобы подойти слишком близко. Я смотрела на неё и не знала: хочу ли я оказаться рядом с этим солнцем или боюсь обжечься.

Она подбежала ко мне:

— Василиса, ты тоже едешь? Давай вместе! Это будет так весело!

Я покачала головой.

— Я не знаю. Мне нужно подумать.

Ксения удивлённо моргнула:

— О чём думать? Море, солнце, новые знакомства! И ещё деньги платят! А какая там еда, наверное...

Я улыбнулась, но внутри было неспокойно. Ксения легко соглашалась на всё, что сулило приключения. Она жила эмоциями, не задумываясь о последствиях. А я привыкла просчитывать каждый шаг.

Она вдруг схватила меня за руку, и её глаза стали серьёзными.

— Слушай, Василиса. Я знаю, что ты тихая и не любишь, когда к тебе лезут. Но если ты поедешь — я буду рядом. Я буду тебя смешить и болтать за двоих, чтобы ты даже думать не успела о грустном.

Она улыбнулась — не громко, не вызывающе, а по-настоящему тепло. И я вдруг поняла, что Ксения, при всей своей шумности, может быть искренней.

— Подумаю, — ответила я.

— Только подумай быстрее, а то я уже чемоданы мысленно собираю! — крикнула она и побежала к подругам.

Виктор подошёл ко мне, когда я уже собиралась уходить.

— Слышал, ты сомневаешься, — сказал он, сунув руки в карманы джинсов.

— Подумать надо, — ответила я.

Он кивнул и пожал плечами:

— А я, наверное, поеду. Всё равно летом делать нечего, а море — это море. И потом... чтоб ты там не скучала, что ли, — он улыбнулся своей обычной уверенной улыбкой, и я не придала этому значения. Просто слова. Без намёка. Без робости. Просто парень, которому нечем заняться.

Он ушёл, а я осталась стоять в коридоре.

Я подошла к Анне Петровне, когда остальные уже разошлись.

— Можно узнать подробнее? Где именно, сколько платят, какие условия?

Анна Петровна посмотрела на меня с интересом.

— Конечно, Василиса. Пансионат «Химик» — небольшой, на сто мест. Работа несложная, смены по восемь часов. Оплата — двадцать тысяч в месяц. Живёте в комнатах по двое. Твоя соседка, если ты согласишься, будет Ксения.

Я задумалась. Двадцать тысяч — это больше чем достаточно, чтобы оплатить второй курс. И даже что-то останется. Если я поеду на всё лето — три месяца — то смогу не только закрыть долги, но и иметь небольшую подушку на следующий год.

— Я подумаю до завтра, — сказала я. — Можно?

— Можно, — кивнула Анна Петровна. — Но имей в виду: место нужно будет подтвердить быстро. Ксения уже сказала, что едет. И Виктор, кстати, тоже согласился.

— Виктор уже сказал? — переспросила я.

— Да, подошёл сразу после пар, сказал, что ему всё равно нечем заняться, а на море — чем не отдых заодно, — улыбнулась Анна Петровна.

Я вышла из кабинета, и в коридоре меня уже ждала Мира. Мы договорились встретиться после занятий, чтобы поехать домой вместе — так делали почти каждый день. Я подошла к ней, и она сразу заметила бумажку в моей руке.

— Что это у тебя? — спросила Мира, заглядывая в листок.

— Анна Петровна предложение сделала. На лето. Пансионат на море, нужны горничные. Платят двадцать тысяч, жильё и еда бесплатно.

Мира удивлённо подняла брови.

— Двадцать тысяч? Это же очень много.

— Да, — кивнула я. — Хватит на учёбу и ещё останется.

— Ты поедешь?

— Не знаю, — честно ответила я, пряча бумажку в карман. — Я сказала, что подумаю до завтра.

Мы вышли из института и направились к остановке. Смеркалось, и я снова почувствовала тот липкий страх, который появлялся каждый раз, когда на улице темнело. Я сама не заметила, как ускорила шаг. Мира шла рядом и молчала. Только когда мы сели в троллейбус, она тихо сказала:

— Наверное, это хороший шанс. Уехать, отдохнуть от всего. От города. От... — она запнулась, не договорив.