Читать книгу: «Ведьма порешает! 2 сезон»

Эпизод 1: Здесь тебе (не) Франция!

Роман Воронцов задумчиво помешивал кофе, варя его в самодельной турке на горелке. Металл уже покрылся едва заметным налётом, но кофе из неё получался крепким, насыщенным, почти бодрящим. Запах потихоньку наполнял кухню, будто осторожно заглядывая в каждый угол.

Воронцов стоял босиком на деревянном полу, на котором валялись какие-то сухие травинки, Василиса иногда роняла, сама не замечая. Или они сами сыпались, ведь пучки сушились под потолком. Роман готовил часто, но только на горелке. Василиса говорила, можно и в печке, но Воронцов лез только на неё – спать. Готовить в печке Роман согласился бы только в экстренных случаях.

За его спиной, за стареньким столом, Василиса перебирала какие-то мешочки, шурша плотной тканью. То ли травы, то ли соль, то ли всё сразу. Её волосы были собраны на затылке небрежным пучком, но седая прядь снова выбилась и щекотала щеку. А ещё у неё лямка сарафана сползла с плеча.

— Этот не трогай, — пробормотала она, не оборачиваясь, когда Воронцов шагнул ближе. — Там зола с оленьих костей, я их заготовила ещё зимой.

— Ммм, аппетитненько, — хмыкнул Роман, разливая кофе по кружкам и решая никогда незнакомые мешочки не трогать. Даже из интереса. — У меня каша без костей. Придётся страдать. Скоро будет.

Воронцов пододвинул ей кружку, потом вернулся за горшком с вязкой, едва сладковатой кашей и поставил на стол две миски. Роман поглядывал в кашу с видом человека, которого пытались отравить, но с уважением к труду отравителя. То есть себя же. Сегодня он впервые готовил что-то в печке под присмотром Василисы и никаких надежд на завтрак не питал.

Роман залез ложкой в горшок. И просиял.

— Гордиться не будешь? – хмыкнула Василиса.

— Я горжусь просто тем, что она не пригорела, — ухмыльнулся он. — Если отравимся, то вместе.

Они ели молча, неторопливо. Окно было открыто нараспашку. На улице покрикивали чайки, кто-то в сарае чихнул, то ли Архипка пришёл, то ли ещё кого принесло. В углу потрескивала печка.

Роман потянулся за ещё одной ложкой.

— Слушай, а у меня теперь тоже она, ну, навсегда? – спросил Роман, теребя седую прядь ровно посреди лба.

Василиса кивнула.

— Который раз ты спрашиваешь? – беззлобно огрызнулась она.

Воронцов рассмеялся.

— Тебе кажется.

— И у меня тоже навсегда, — пробурчала Василиса. Так что готовься. Буду как старая бабка.

— Если с кашей и кофе, то пусть хоть седая.

— Сказал бы «красивая».

— Так это уже по умолчанию.

Она усмехнулась — коротко, почти беззвучно. И это была тишина, в которой не было никакой угрозы. Только утро, чай, зола с костей бедного оленя и сладковатая каша. И странное чувство, что именно так всё и должно быть.

Ещё месяц назад Роман бы никогда не поверил, что окажется в подобной ситуации. Или что будет абсолютно счастлив. Или уж тем более что это будут два связанных события.

— Ты был в мире мёртвых, а вернулся живым, — сказала Василиса. — Ты был там, куда уходят все, но никто не возвращается, а ты вернулся. Тебе не кажется, что немного седых волос – это малая плата?

Роман с готовностью закивал.

— То есть они вроде как умерли раньше времени, поседели то есть, потому что я живым выбрался оттуда?

Теперь уже Василиса коротко кивнула.

— Своеобразная плата.

— А тот, эм, мужчина? На мосту.

Воронцов спрашивал и раньше. Василиса два дня не отвечала, переводя тему.

— Бог, — на этот раз коротко ответила она. — Один из. Не забудь турку отмыть, на её разводах кофе уже гадать можно.

На том разговор снова сменил направление. И да, отмыть турку Воронцов клятвенно обещал.

Роман подумывал сказать что-то вроде «кажется, я в тебя влюбляюсь», но «кажется» сразу выпало из фразы — оно казалось неуместным. И даже «влюбился» звучало не совсем верно. Гораздо лучше бы просто «люблю»… Но это было бы неправдой. Пока. Он бы соврал.

Воронцов бросил на неё взгляд через край кружки: Василиса наклонялась над каким-то мешочком, завязывала его на тугой узел. Седая прядь снова соскользнула на лоб. Синяк. Повязка с примочкой из трав на виске.

Олега она отпустила лишь пару дней назад. Не в том смысле, что забыла. А в том, что перестала держать. Но имя Олег всё ещё маячило в памяти их обоих. И каждый раз, когда оно всплывало — случайно, мимоходом — Роман невольно кривился. Не из ревности, нет. Из-за чего-то другого. Олег его просто бесил.

В любом случае, Роман понимал, что сейчас совершенно не время лезть к Василисе со своими чувствами. К тому же…

Василиса говорила, что сил стало меньше. Что в тот момент, когда всё зависело от неё, — магия не откликнулась с полной мощью. А должна была. В самой Василисе ничего не изменилось. Только он появился рядом. Он, Роман Воронцов, с мёртвым даром, который не просил и не искал, но ведь других переменных в их уравнении не было, верно?

Может, это он, ну, «что-то». Может, что-то нарушил своим появлением, своим присутствием. Воронцов в доме убирался и заборы чинил, мало ли, сколько черепушек лесной живности он потрогал, да и, оказывается, чуть не послал на три буквы бога. Который стоял и смотрел, как Василису чуть не убили.

В общем. Это надо было узнать. «Что» же он такое. Василиса говорила, не наследственным быть просто не может. Но такие вещи не обсуждали по телефону. Даже если Роман сможет вспомнить номер деда и позвонит ближе к городу, где ловил слабый сигнал. Даже если дедушка и ответит на такой странный звонок, ведь от своего номера Воронцов избавился ещё в прошлом месяце.

— Я съезжу во Францию, — сказал Роман, нарушая тишину.

Василиса подняла глаза.

— Ненадолго. Нужно… — он замялся, почесал затылок. — Просто понять.

Она долго смотрела на него. Потом кивнула. Без вопросов. Без попытки удержать.

И это только добавило веса решению. Он быстро вернётся. Будет рядом. И, может быть, чуть позже — без «кажется».

*** несколько дней спустя

Я сидела в приёмной областной больницы, окружённая гулом голосов, покашливаниями и запахом тряпки. От одной из уборщиц всё-таки пахло хлоркой, но ближе к нам суетилась вторая. Слева от меня кто-то чихнул, справа бабушка в вязаном полосатом кардигане громко жаловалась на давление.

Я старалась не слушать. Уткнулась взглядом в линолеум и сдерживала раздражение.

— Говорила же, в порядке всё со мной, — пробормотала я себе под нос, в который раз стараясь не закатывать глаза.

Но пошла всё равно. Потому что Воронцов этот, со своей «а вдруг, Василиса», настоял. И ладно бы сразу посмотрели, сделали бы снимок, сказали: «всё нормально, езжайте обратно в свой лес»…

Нет. Сначала «вроде бы всё в порядке, но давайте сделаем снимок». Потом: «нужно уточнить». Потом: «описание будет готово через два дня, приходите». А потом — сидишь тут, среди детей с температурой и уставших родителей, ворчащих бабушек и без капли терпения.

Я осталась в городе на пару дней. Сняла номер в гостинице, где пахло котлетами даже по ночам. Пила кофе из автомата, кормила чаек у реки. Заедала калиткой с морошкой. Иногда отбивала свою выпечку у тех же чаек. Иногда поглядывала на телефон, Воронцов писал. Что в Париж прилетел и теперь чапает до загородного дома своего деда. Неужели его никто не мог встретить?..

— Василиса… так, как вас там? Что это за буква… — позвали наконец.

Я резко встала, голова почти не кружилась. Сказала же — всё в порядке. Наверное. Я просто спешила, пока в моей фамилии ещё три ошибки не сделали. Почерк у меня был понятный, а вот у того врача в травмпункте, кому я досталась, явно не очень.

Получив на руки свой снимок и убедившись, что с моей головой действительно всё в порядке: ни трещин, ни ушибов, ни «внутреннего отёка» как пугали в приёмной, забыв уточнить, отёка чего и что это такое, — я села на лавку у выхода и задумалась.

Что теперь? На сколько уехал Воронцов, я не знала. Он не говорил точно. Только что ему нужно с дедом поговорить. Сказал скоро вернётся, значит, скоро вернётся. Вопрос скорее в том, стоило ли мне его в городе подождать, раз уж всё равно застряла.

Удивительно, конечно, что ему в нашей глуши понравилось. Кем он там работал? Управленцем? Что-то вроде некого «ещё не» директора, если верить обрывочным его фразам, в компании, которую основал его дед. И вот теперь рыщет по лесам с мертвяками, рубит дрова, чинит оградку с оленьими черепами, гоняет леших за пьянство и ночует на печке, потому что… Вот почему, а? Скучно ему было?

Я вздохнула. Ну, может, человеку просто надоело работать головой. Планерки достали, кофе в горло не лез – а тут топорик и свежий воздух. И иногда живая компания. А может... он остался из-за меня?

Нет, пожалуй, пора домой. Сначала до автостанции. Из города выбраться проще, чем добраться в него. Водители обычно не спрашивают, зачем тебе в лес выйти, а вот из леса посреди нигде с обочины не все пассажиров подбирают. А может, там ещё и кикимор болотных встречу, нет, им точно пора завести телефон, на который можно было бы звонить. Раз у нас такое активное движение от моего дома до Архангельска устанавливается.

Я вздохнула, остановившись посреди улицы. Вроде бы уже всё — снимок на руках, больница позади, автобус хоть сейчас лови и уезжай в сторону дома. Но. Я здесь уже третий день. Этого более чем достаточно, чтобы меня заметили.

Савельич. Савельич в Архангельске знал каждый уголок. Да и я не была для него посторонней. Он знал меня с детства. Если бы вообще можно было сказать, что у моего отца были друзья, тогда был дядька Савельич. Хотя сам он, наверное, сказал бы, что «по старой памяти» за мной присматривает.

Наши отношения были… странные. Не сказать, что плохие. Но и тёплыми их не назовёшь. Как-то всё между строк. После той истории с документами всё натянулось. Мне было восемнадцать. Дядька Савельич тогда смотрел на меня долго, молча, будто ждал, что я ещё что-то скажу. А я не сказала больше ни слова. Он ведь знал, что отец жив. И я знала. Только он протягивал мне документы на гектар леса и дом вместе со свидетельством о смерти моего отца. И этого я тогда ему простить не могла.

Я снова вздохнула и закинула рюкзак повыше на плечо. Дел в городе у меня не осталось, но раз уж всё равно тут, лучше самой прийти. Я ведь, и правда, через пять лет к нему прибежала, как он и говорил. Обиделся, ага, конечно. Ворчал, но гектар и дом мне вернул.

Я свернула к Обводному каналу, по проспекту до Гагарина, двинулась в сторону моста, ведущего на Соломбалу.

– Здравствуйте, – кивнула я, проходя на ту сторону.

На мосту пахло солью и железом. Солнце так и не появилось. Серое небо молчало.

***

Роман долетел в Париж с пересадкой в Стамбуле, но без особых проблем. Полёт прошёл спокойно, даже удивительно спокойно. На борту все живые. В Стамбуле ни одной русалки, которая вот-вот растерзает живьем…

В аэропорту Шарль-де-Голль Воронцов первым делом обменял деньги по невозможному, абсолютно грабительскому курсу. Он даже не спорил, просто пожал плечами и сунул в карман старенькие евро. Почему-то в аэропортах обязательно меняли именно на потёртые купюры. Но делать было нечего: у Романа не было ни банковской карты, ни местной симки. Только рублевая наличка, которую он в своё время снял со всех счетов, когда решил… уйти. Временно «пропасть». Он сам от всего отказался. Сам избавился от карт, аннулировал аккаунты, отключил номера.

Но теперь в Париже, в этой влажной от утреннего тумана столице, это решение казалось странно глупым. Или глупым было вернуться? Воронцов чувствовал себя как герой какого-то фильма о беглеце — без бумаг, без связи, только с паспортом, наличными и мыслью, которая не уходила из головы: Андре. Брат не шёл у него из головы, стоило выйти из самолета и услышать французскую речь. Мелодичная, мягкая, привычная до боли… внезапно неродная. Но Роман сразу вспомнил голос брата. Прадедушка говорил и так, и так, но вот дед в порыве необъяснимой страсти и тоски по родине в одном году решил, что будет говорить только по-русски. Вернее…

– В тот день, когда отец погиб, – пробормотал Роман себе под нос.

Его дед любил и сына, и женщину, на которой тот женился. В тот день Роман и Андре лишились обоих родителей. Роман до сих пор до конца не знал, дед не рассказывал – «почему». Только после того дня Владимир Георгиевич обращался к внукам исключительно по-русски. Они иногда с Андре ругались: дед отчитывал его по-русски, Андре воротил нос и отвечал по-французски.

Воронцов покачал головой, отгоняя старые воспоминания, и за это получил удивлённый взгляд от таксиста, который как раз только остановился перед ним, выруливая на стоянке.

— Да какой он Андре… Андрей он, — пробурчал Роман по-русски, спешно называя адрес вокзала уже по-французски.

Это домовой Архипка так говорил, с уверенностью деревенского пророка: мол, плохое имя — Андрей. Новый хозяин дома, где Архипка столько лет жил, тоже был Андреем. Именно он скупил все четыре квартиры в доме, продал их строительной компании, а дом потом под снос отправили. Архипка был уверен: от Андреев одни неприятности.

И Роман вспоминал, как прадед их всегда называл младшего — Андреем. А тот потом стал Андре с ударением на последний слог, с этим вытянутым грассирующим «р». Роману было всё равно. Теперь – вдруг – хотелось обозвать брата именно Андреем, от которых одни неприятности.

Роман сейчас пытался вспомнить, когда последний раз видел брата. И понял, что не может, всё расплывалось, будто это было не с ним. Они давно не разговаривали. И даже сейчас, сидя в такси, он не боялся этой встречи — он просто не хотел её. Не ждал. Не надеялся. И, пожалуй, не нуждался. Он знал, зачем приехал. Он приехал поговорить с дедом. Андре? Роману плевать, почему брат решил от него избавиться. Он знал правду. Он знал, что это брат подстроил его аварию на байдарках.

Париж за окном размывался в сером свете утреннего солнца, дома были низкие, ветхие, в каких-то кварталах пахло бензином. Его не было месяц. Всё было до боли знакомым. И всё же чужим.

Роман закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Ему хотелось смеяться: глухо, потеряно. Потому что здесь он прожил больше тридцати лет, но «домом» за какой-то жалкий месяц стал лес, полный нечисти, и дом Василисы.

***

Роман вышел из такси, кивнул водителю, запоздало поблагодарив, и шагнул на влажный асфальт вокзальной площади. Было прохладно. Пыльца летала в воздухе, солнце пробивалось сквозь лёгкие облака, и всё казалось не по-настоящему — как будто Париж нарочно был выцвевшим, вымытой копией себя.

Воронцов нашёл указатели на пригородные поезда, сверился с табло, отыскал нужную платформу. Он дождался состава, зашёл в почти пустой вагон, сел к окну и замер, уставившись в проплывающее отражение.

Поезд ехал недолго. Станция, на которую он вышел, была почти безлюдна: только лавка с кофе и старая реклама на стене. Дальше нужно было добираться на машине, но Роман не стал ловить попутку. Он решил идти пешком. Такси быстрее, конечно. Но после месяца, проведённого в лесу, он и правда мог идти дольше. И хотел идти. Он нуждался в этом, чтобы привести в порядок мысли. Что он скажет деду, когда его увидит. Ведь Роман «пропал» месяц назад, не звонил, не писал, а теперь вдруг объявился. Что он скажет Андре, когда его увидит. Ведь Роман – по злому умыслу Андре – пропал месяц назад, не звонил, не писал, а теперь вдруг объявился…

Воронцов вздохнул. Раньше стоило об этом думать, ему ведь всегда везло? Роман плыл по течению, сколько себя помнил. Ему везло. Просто везло и точка.

Асфальтированная дорога петляла между цветущих полей, сквозь приглушённые запахи трав и прогретой пыльной земли. Здесь не было ни корней, ни болот, ни заваленных троп. Ни животных, ни людей, ни тем более нечисти живой или мёртвой. Только прямая обочина, с обрывом в сторону канавы и живыми изгородями на горизонте. Роман шёл размеренно, правый ботинок чуть натирал ногу, но он не жаловался. Дышалось тяжелее, чем он помнил.

Он вспоминал лицо деда. Он не хотел думать про брата. Он давно забыл лица родителей… только фотографии показывали, а не напоминали, как они выглядели.

Загородный дом деда стоял на невысоком холме.

– Что ж, – выдохнул Воронцов, нажимая звонок на оградке.

***

Владимир Георгиевич Воронцов никогда не был так доволен собой за то, что не бросил утренние пробежки. Даже когда ему перевалило за восемьдесят. Его отец служил на флоте Российской империи и сына воспитал спортивным и в отличной форме. Помнится, Владимир Георгиевич пытался на Вторую мировую сбежать, когда Францию оккупировали, но, понятное дело, ребёнка никуда не пустили. Ему тогда едва семь исполнилось.

В любом случае. Владимир Георгиевич всю жизнь был в отличной физической форме, так что свои гордые девяносто лет встречал тоже в движении. Но никогда Воронцов не гордился своим решением так, как сегодня.

Сегодня, к слову, утро было особенно удачным. После недель пасмурной хмари небо наконец расчищалось, солнце только выходило, но уже мягко подсвечивало капли росы на траве.

Владимир Георгиевич бежал лёгким, выверенным шагом, дышал ровно. Воздух пах лавандой, сырой землёй и тонким оттенком дыма. Владимир Георгиевич курил, как он любил шутить, шах и мат ЗОЖ-никам, или как они себя называли. Его внук Андре знал такие слова, Владимиру Георгиевичу не было до никаких «ЗОЖ-ников» никакого дела, пока младший внук не попытался уговорить его бросить курить.

– Это ужасная привычка, опасная для здоровья! – постоянно настаивал Андре.

– Мой дед курил, мой отец курил, и я всю жизнь курил. Если курить только хороший табак, – вспоминая, пробурчал Владимир Георгиевич себе под нос, не замедляя шага, – то и в сто лет курить буду. А ты не начинай даже. Мы люди другой эпохи, что мне можно, тебе вредно. Твой отец никогда не курил!

Воронцов свернул на узкую тропу, ведущую вдоль забора, и уже думал, как бы не забыть подрезать яблони у крыльца, когда заметил у калитки знакомую спину.

Он сбавил шаг. Потом вовсе остановился.

Р-роман?! Не просто кто-то, не прохожий, не сосед, не призрак и не ошибка. Рома?! Его пропавший без вести старший внук в грязной куртке, с таким же грязным рюкзаком за плечами, чуть сутулый. Спокойный. Просто стоял. У калитки.

Владимир Георгиевич выдохнул резко — и понял, что чудом не получил сердечный приступ. Вероятно, потому, что бегать по утрам не бросил. Чем очень гордился.

Владимир Георгиевич не сразу почувствовал, как быстро колотится сердце. Дал себе несколько секунд. Потом, не подавая голоса, медленно подошёл ближе. Потому что внук исчез. Потому что пропал. Потому что целый месяц никаких вестей. И теперь он стоит здесь, у калитки, будто всё в порядке. Будто это нормально.

Владимир Георгиевич прищурился. Он ничего не сказал — ещё нет. Хотелось просто стоять и смотреть. Убедиться. Убедиться, что это не сон.

Но вдруг Роман обернулся.

***

— Дедушка! — с радостью воскликнул Роман, наконец оборачиваясь.

— Роман?! Что с тобой случилось?! — тут же возмутился Владимир Георгиевич, стремительно подойдя ближе. — Ты где был?! Почему на звонки не отвечал?! Ты вообще понимаешь, что…

— Я ненадолго, — отмахнулся Роман, на удивление спокойно, будто они встретились не после исчезновения на месяц, а после обычной командировки на пару дней.

— Это ещё что такое?! — дед, нахмурившись, дотронулся до седой пряди ровно посреди лба Романа. — Что ты с собой сделал? Ты... ты болен? Я начал седеть только после семидесяти, да мой отец…

— Я обратно в Россию вернусь.

— Мы волновались! – Не унимался Владимир Георгиевич, будто и не слышал. – Российские коллеги сказали… да они сказали! Или… Что происходит, Роман?!

— Я люблю её! — выпалил Роман, вдруг резко и слишком громко, будто и сам не ожидал, что скажет это вслух.

— Кого?! — ошарашено переспросил Владимир Георгиевич. — Какую Россию?!

— Да не Россию, дедушка, — пояснил Роман. — Василису.

Владимир Георгиевич резко замолчал. Он смотрел на внука долго, внимательно, будто пытался уловить хоть тень шутки или сарказма. Но в Романе ничего не дрогнуло.

— Но она в России живёт, — добавил Роман, уже тише. — И никуда не поедет.

Владимир Георгиевич продолжал молчать, но в его лице что-то изменилось. Не осуждение, не недовольство. Скорее... понимание. «Василиса» — это многое объясняло. Владимир Георгиевич медленно выдохнул. Роман не будет первым поколением Воронцовых, натворившим всякую пургу из-за женщины.

Владимир Георгиевич коротко кашлянул.

— Так с тобой весь месяц всё было в порядке? — уточнил он, прищурившись.

— Почти, — отмахнулся Роман с тем лёгким равнодушием, каким люди говорят про царапины после автокатастроф. — В целом да. Я немного промок, немного поплавал, немного построил дом, немного напугал людей... и не только живых…

Он заставил себя замолчать, всё-таки про полчища мертвецов стоило умолчать. На секунду в воздухе повисло молчание, в котором Владимир Георгиевич только сильнее напрягся, готовясь к худшему.

Роман, чувствуя это, торопливо засунул руку в карман, вытащил телефон, потерев экран, и протянул его деду.

— Вот. Это Василиса.

Владимир Георгиевич поднёс телефон ближе к глазам, присмотрелся и застыл.

На экране действительно была Василиса. Молодая женщина с хмурым, чуть упрямым взглядом, в длинном сарафане. Рядом с ней стоял грязный и немного помятый внук Владимира Георгиевича. Но Роман так довольно улыбался, что его дед не стал задумываться, почему он так выглядит.

Но сбоку стояла Анфиса и улыбалась во все три ряда острых зубов. В кадре также присутствовали два леших, кривоногих и мшистых, которые выглядели так, будто случайно забрели в чужую вечеринку. За ними возвышался огромный бурый медведь с венком на голове и корзинкой в лапах. В корзинке были грибы.

Роман как-то поздно вспомнил, сколько всего лишнего было на единственной фотографии Василисы, которая у него была.

Владимир Георгиевич невольно усмехнулся.

— Вот она, значит, Василиса, — пробормотал он.

Он заметил только её?… Роман внимательно следил за взглядом деда, тот мазнул по всем, задержался на Василисе и заметил… И… медведя. Да, медведя он заметил.

— Он у них ручной, что ли? — на удивление мягко спросил он, подмигнув зверю, как ребёнок.

Роман, у которого уже наспех было приготовлено с десяток объяснений, на секунду застыл, потом выдохнул.

— Можно и так сказать.

— Какой умный взгляд, — кивнул Владимир Георгиевич и похлопал внука по плечу. — Не у всех людей такой есть.

Остальных: Анфису с зубами, двух леших, случайно попавшую в кадр хвостатую тень, — Владимир Георгиевич словно не заметил вовсе. Как будто глаз сам выбрал, на чём остановиться. Или… не захотел видеть остального. Неужели как раз то, про что говорила Василиса?.. Не хотят видеть и не видят. Роману стало немного грустно.

— Помню меня папа в цирк водил, когда я был совсем маленький… – пробормотал Владимир Георгиевич, кажется, забываясь. – Только не было у них медведя, в России в цирке были, прадед твой, Георгий Фёдорович, мне всё рассказывал… – Он вздохнул. – А я живого медведя в цирке так и не увидел…

Владимир Георгиевич похлопал Романа по плечу. Тот чуть улыбнулся. Может, дед и не «не хотел увидеть». Он будто слишком увлёкся именно медведем, чтобы заметить другие детали. Что ж, Воронцов поспешил телефон убрать, пока дедушка не заметил нечисть.

— Красивая. Суровая, — задумчиво сказал Владимир Георгиевич, вспоминая про Василису. — Что ж она с тобой делает, Роман?

— Не знаю, — честно ответил тот, — но я не против.

Владимир Георгиевич усмехнулся, покачал головой и только буркнул:

— Потом расскажешь. Пошли в дом.

***

После плотного завтрака – обеда, Роман устроился в своей старой комнате на втором этаже, самой дальней — той, что в конце коридора с узким окном, выходящим на сад. Он помнил её до мелочей: стеллаж у стены, шкаф, ковер с вытертым узором, обои с едва заметными цветочными завитками. Даже ручка на двери всё так же слегка заедала, когда дверь закрываешь тихо. Всё вроде бы оставалось прежним. Он был здесь месяц назад. Он прожил здесь почти всю жизнь, не считая поездок и командировок.

И всё же — нет. Что-то изменилось. Роман лёг на спину, на ту же самую кровать с жёстким матрасом, и уставился в потолок. Белая штукатурка, вычурная люстра будто из прошлого столетия – сейчас они словно смотрели на него иначе. Роман лежал, и чувствовал: он сам стал другим. И в этой комнате, когда-то такой родной, вдруг чувствовалось неуютное, едва уловимое ощущение чуждости. Как будто он вернулся не домой, а в музей детства, где всё сохранено — но уже не принадлежит ему.

Воронцов вдохнул глубоко, медленно выдохнул. Ладонью провёл по покрывалу. Оно было грубым, шероховатым и пахло мылом и лавандой. Немного отпустило. Слишком знакомое.

Дед сказал, что Андре дома не было. Уже неделю. Уехал куда-то, не оставив точного адреса — как часто бывало в последние полгода. Надо же, Роман тогда внимания не обратил, его младший брат часто «сбегал» из тихой провинции в Париж. Но чтобы так?.. Впрочем. Воронцов уже и не думал, что «на самом деле» знал своего брата.

– Не после всей истории с байдаркой, – пробормотал он себе под нос.

Отсутствие Анде, по-своему, облегчало ситуацию. Роман не знал, как бы отреагировал, если бы увидел брата сразу. Не знал, хочет ли вообще видеть. Андре не будет его искать, может быть. Андре никогда его не найдёт: это точно. Роман оставит деду открытку с надписью «Архангельск» вместо адреса и будет надеется, что тот быстро не заметит.

Воронцов поговорил с дедом обо всём, но не упомянул, зачем именно приехал. Их странный дар. Ведьмы в семье?.. Воронцов не знал, откуда заводить такой разговор. Сейчас Роман хотел только тишины. Немного подумать. Собраться. И, может быть, чуть-чуть поспать.

Он и не заметил. Устал так сильно, что просто провалился в сон.

***

Когда Роман проснулся, в комнате царила тишина, и только слабый свет из окна окрашивал потолок в серо-лиловые оттенки. Он резко сел, выдохнул и сразу посмотрел на часы. Было около половины девятого вечера.

Воронцов растерянно моргнул. Он успел привыкнуть, что если за окном темно, значит уже ночь глубокой тайги — ближе к полуночи. Но нет, теперь он снова был в средней полосе, и просто забыл, как тут быстро и рано наступает вечер. Всего-то девять — а небо уже затягивалось бархатной синевой.

Он медленно поднялся, по пути встряхивая руки, будто разгоняя из них остатки сна. Дверь тихо отворилась, как и раньше, но теперь громче, будто дом заметил, что кто-то снова тут живёт.

Коридор встречал тишиной и полумраком. Узкий, вытянутый, он тянулся вдоль всего второго этажа. Свет не горел: дед, по старой привычке, не тратил электричество зря. Единственным источником освещения было окно позади Романа — то самое с отблеском уходящего заката. Его силуэт отбрасывал длинную тень вперёд, будто кого-то ещё, шагавшего рядом.

Роман замер на секунду. Потом двинулся дальше, босыми ногами нащупывая прохладные доски пола. Воронцов шёл по коридору медленно, всё ещё просыпаясь окончательно, когда его взгляд зацепился за что-то странное. Сперва он просто удивился. Этого портрета он не помнил.

Воронцов прищурился. Портретов в доме было немало, но все они висели в столовой или в кабинете. Его прадед, его жена, которую Роман никогда не встречал. Его дед, бабушка, которую он не успел запомнить, потому что она умерла до его первого дня рождения. Отец и мать. Их Роман помнил. Они тоже погибли. Андре. Сам Роман…

Воронцов знал каждый портрет в доме. Портретов прадеда было два: совсем молодого, ну, относительно, в 1940-е ему как раз исполнилось сорок лет. И второй в преклонные девяносто, буквально полвека спустя. Ещё у деда был маленький портрет в медальоне, там Георгий Фёдорович ещё в царском парадном кителе. Кому принадлежал медальон? Роман не знал, впрочем, не знал и его дед, Владимир Георгиевич. Разве что… Он точно никогда не принадлежал прабабушке.

Так вот. На новом портрете прадеду было, наверное, те же лет девяносто. Может, больше. По нему всегда сложно было судить из-за отличной физической формы и такой живой мимики. Дед Романа был таким же. Наверное, отец бы тоже… Воронцов покачал головой, но его отец погиб, этого факта ничто не изменит.

Прадед на фото тоже всегда получался живой. И этот портрет был живой. Настолько живой, что Роману стало не по себе. Он посмотрел вниз… стоп. Портрет висел где?! — С противоположной стороны лестничного пролёта, там, где стены и вовсе не было. Роман наклонился чуть ближе, чтобы вглядеться, и в этот момент «портрет» вздрогнул, резко повернув голову и моргнув.

— А-а-а-а! — заорал Роман, отскакивая назад, врезаясь спиной в стену.

— А-а-а! — одновременно заорал «портрет».

В следующую секунду к лестнице с грохотом выбежал Владимир Георгиевич, в пижаме и с фонариком в руке.

— Что случилось?! — воскликнул он, озираясь.

Роман, сбитый с толку и запыхавшийся, метнулся глазами между ним и… прадедом. Точнее, тем, кого он только что видел. Он всё ещё был там. Не портрет, не галлюцинация — он. В воздухе, на высоте лестничного пролёта, словно стоя на невидимой платформе, завис мужчина с проницательным взглядом и аккуратной седой бородкой. Лицо было живым. Не просто реалистичным, а настоящим. Он смотрел на Романа. Удивлённо. Будто сам не верил.

Роман моргнул. Потом снова. Нет, не исчез. Призрак не исчез. Более того — он теперь наклонил голову чуть вбок, как будто оценивая нечто крайне любопытное. Это точно был его прадед. Призрак не был «просто похож», мимика, черты лица – он был одинаковым.

— Я это… споткнулся и чуть с лестницы не упал, — пробормотал Роман, отводя глаза.

— Осторожнее, — строго сказал его дед и, не дождавшись дополнительных объяснений, махнул рукой и пошёл обратно в сторону своей спальни. — В этом доме не для того кости берегли, чтобы ты их на ровном месте ломал.

Роман, затаив дыхание, проводил его взглядом, а затем снова посмотрел на лестничный пролёт. Призрак всё ещё был там.

И теперь он смотрел не на Романа, а вслед — на Владимира Георгиевича, пока тот удалялся по коридору. Лице его было всё ещё спокойным, но взгляд стал грустным.

Роман остолбенел. Он вдруг понял: прадед видит и его, и деда. А дед — своего отца нет. То есть призрак реальный. Он действительно здесь. А ещё Роман зря приехал поговорить с дедом, потому что «всё это» деда явно не касалось. Призрак был, его видел Роман. И только он.

Кстати, всякая призрачная девочка Лариса, бывшая хозяйка щенка Борьки, воспринималась куда проще собственного прадеда. Была в том некая ирония. Ларису Роман увидел и принял со спокойствием «значит, так надо», а вот прадеда… Его наличие перед собой осознать было сложнее.

Роман вытер вспотевший лоб рукавом и, отступив от лестницы, пробормотал:

— Здравствуй… деда.

Призрак тихо хмыкнул. «Деда» Роман так звал его, когда был совсем маленький. «Дедушка» и «деда», потому что слово «прадедушка» ему никак не давалось.

***

Я стояла у калитки Савельича, сжав пальцы на перекладине, но войти не решалась. Калитка скрипнула под моей ладонью, но я не открыла её до конца. Самого хозяина деревянного дома видно не было, впрочем, как и его мертвой дочери во дворе. Всё выглядело тихим, обычным — будто просто никто не дома, но это место никогда не было обычным. И Савельич не из тех, кто куда-то отлучается. Он всегда здесь. Потому что он – всегда – знает, если к нему кто-то идёт.

Я снова посмотрела вглубь двора. Поленница, покосившийся колодец, густая тень от старой черёмухи. Всё на своих местах, как и должно быть в доме, где время давно перестало идти. Этот дом выглядел так и десять лет назад, и двадцать, и, наверное, намного больше, только я уже не могла помнить.

Я поёжилась. Дядька Савельич плохо реагировал, когда я приближалась к его дочери. Тогда я не подошла, просто сделала шаг в её сторону. Я никогда не слышала, чтобы Савельич кричал. Он видел обе войны и сотню лет до того. Дядька Савельич никогда не кричал, он видел слишком многое, чтобы терять самообладание.

Но.

Пожалуй, я была единственной здесь, кто мог бы его дочь… отпустить. Хотя. Может, ещё Воронцов. Я до сих пор не могла поверить, что у него похожий мёртвый дар. Он спустился в Навь и вернулся. Он мог быть слабее меня, но не сильно слабее.

— Нужно Воронцову рассказать, когда вернётся, — сделала я мысленную пометку, отворачиваясь от калитки.

Ветер донёс запах черёмухи и чуть дрогнул дверной проём. Мне показалось — или нет? — что где-то глубже во дворе зашелестела трава.

Так вот, о Катерине. Она была из тех душ, которые остались здесь не по своей воле, а из-за внешних обстоятельств. В тот раз я не стала вдаваться в подробности, мне и так нужно было слишком многое объяснить Воронцову, а он, хоть и быстро схватывал, но всё-таки. Но теперь стоит рассказать. Как он вернётся.

Среди оставшихся душ самые слабые — те, кого человек не заметит вовсе. Ну, почти. Кто-то из них может вызвать лёгкий шорох, скрип ступеней или распахнуть дверцу шкафа без ветра, но всё это легко списывается на сквозняки или старость дома. Такие души незаметны, если ты не знаешь, что ищешь. Если не умеешь видеть. Грубо говоря, если ты не нечисть, увидеть их тебе не светит.

Чем старше душа, тем она, как правило, сильнее. Некоторые изначально сильные, но это нужно застрять в древнем, изначально сильном месте. Так вот. Долго оставаясь в этом мире, они накапливают энергию. Поэтому кто-нибудь «оставшийся» с десятого века уже может стать настолько сильным, что его увидит даже скептик. Человеку покажется, что тень мелькнула в зеркале или на лестнице, и он не вспомнит, что это был кто-то, но внутри у него останется тревожное ощущение.

А вот Катерина… Катерина была молодой. Слабой. И, пожалуй, даже готовой уйти. Если бы не одно «но». Савельич.

Катерина была его дочерью. И это он запечатал её здесь. Отказался отпускать, когда она умерла. Она вытаскивала людей из горевшего дома, не должна была, просто не смогла пройти мимо. Кажется, там внутри плакал ребёнок. Я не знала этой истории до конца. В общем, её достали оттуда ещё живой. Она умерла в доме Савельича, но заметили её во дворе лишь через пару лет.

С трёхсотлетней нечистью штуки плохи. Особенно если это дядька Савельич, он тогда в горкоме значился, мог «убрать» даже человеческими методами. Что там, один донос и всё… Ему поверят. Дядьке Савельичу люди верили буквально на слово. Все свои знали. Никто ничего не сказал. Потому что он не отдаст, а мы, нечисть, выживали только если с детства научились чувству самосохранения.

Я постояла еще немного, упрямо не сводя глаз с крыльца, уже почти готова была развернуться и уйти. Зря я сюда пришла. Савельич точно знал, что я здесь, и если не открывал, то… Но в ту же секунду, как только я сделала полшага назад, услышала:

— Василиса, — негромко, но отчетливо.

Дядька Савельич стоял на крыльце. Мы оба молчали, и в этой тишине между нами всё уже было сказано: он знал, что я знала, что он знал. Вот такая задачка.

Он не спросил, зачем я пришла — просто кивнул коротко, мол, заходи. Прошёл внутрь, и я, немного помедлив, открыла калитку, осторожно задвинув её за собой. Под ногами поскрипывали доски.

Савельич наливал чай в молчании, не глядя на меня. Самовар у него всё тот же. Впрочем, почему он должен был обзавестись другим?.. Но в доме – буквально – будто ни одной детали не изменилось. Словно я была внутри не сейчас, а пять лет назад.

Только когда поставил чашку передо мной, взгляд всё-таки поднял — прямой, изучающий, тяжёлый.

— Ну-ка, садись, коли пришла.

Я села, и какое-то время мы просто сидели так, в тишине. И это было по-своему правильно. Я не знала, зачем пришла. Отметиться? Извиниться за скандал, который устроила в нашу последнюю встречу? Так я извинилась уже. Просто показаться на глаза, раз уж была в городе и он точно меня заметил? Кажется, последнее.

А может, надеялась, что дядька Савельич расскажет мне что-то про Воронцова, что не рассказал ему самому.

Я молчала, делая маленькие глотки из горячей чашки, а он сидел напротив, глядя не на меня, а будто сквозь. И вот вдруг:

— Василиса, — позвал он неожиданно.

Я вскинула на него взгляд.

— Ты не замечала последнее время, что тебе вдруг не везёт?

Я медленно покачала головой. Савельич прищурился.

— А что везёт намного меньше, чем обычно?

Я снова покачала головой. Не замечала. Напротив, будто бы наоборот. С тех пор как появился Воронцов, всё будто начало складываться «само».

Дядька Савельич хмыкнул.

— Значит, совпадали ваши интересы, — сказал он. — Ты попала в его течение.

Он замолчал, выжидая. Потом посмотрел на меня в упор.

— Но что-то ты всё же замечала.

Это был не вопрос. Констатация. И мне не хотелось отвечать. Но я всё-таки тихо выдохнула, почти не открывая рта:

— Мне сил не хватило. Я не слабее, почти нет. Но… будто не хватило какой-то крупицы моего дара. Той самой, на которую я всегда могла положиться. В самый нужный момент. От Олега мы всё равно избавились, но мне «повезло», что Воронцов вмешался.

Мне не нравилось, как Савельич на меня смотрел. Слишком внимательно. Слишком… мрачно понимая. А потом он произнёс:

— Мальчишка — второй Пожиратель, которого я встречаю в жизни.

Я подняла голову.

— Кто?

— Воронцов, — повторил он, будто то было вдруг ответом сам по себе.

— Да нет! — я резко вскочила на ноги, чашка дрогнула на столе, чай хлюпнул через край. — Кто он? Как вы его назвали?

— Он Пожиратель, — хмыкнул Савельич. — Очень редкий дар, потому что начинается он с великой жертвы. Хотя и даром-то назвать его… спорно.

Я осела обратно, медленно, чувствуя, как спина касается жёсткой деревянной спинки стула. В голове звенело. Савельич продолжал:

— Пожиратель. У него самого дара нет. Ни капли. Пустой, как колодец, из которого вычерпали воду. Но этот колодец наполняется… за счёт других. Он «одалживает» любой дар у тех, кто рядом. Не крадёт в лоб, нет. Просто… тянет, как сухая губка. И чем больше рядом с ним нечисти, тем сильнее становится он сам.

Савельич говорил не торопясь.

— Пожирателя не увидишь среди людей, сами по себе они ничтожны. Но они одалживают, о, если он окажется в окружении разной нечисти всех мастей! Пожиратель получит сразу множество даров других. И чем больше разных сил вокруг, тем больше крошек он может взять. Он не получает полную силу, нет. Только долю. Четверть, скажем. Но и тот, у кого он «одолжил», эту самую четверть не досчитается.

Я чуть приподняла брови.

— Разве что он берёт одну четверть, — продолжал Савельич, — но из этой четверти делает три. Он всё равно будет слабее того, у кого взял силу изначально… но и тот, у кого взяли, уже не прежний. У него тоже три четверти дара.

У меня по спине побежали мурашки.

— Так что, — добавил Савельич, допивая чай, — паршивый дар. Сам берёшь, а у других отнимаешь. Своего ничего. Мальчишке везёт во всём, только потому что окружающим начинает везти меньше, чем должно было. Вот и всё его везение.

Савельич говорил беззлобно, он не осуждал, а просто излагал факты. Я слушала и чувствовала, как внутри холодеет.

— Ах да, знаешь, почему их так мало? — Савельич отставил кружку и посмотрел на меня. — Как сейчас бы сказали, у дара есть срок годности. Кончается. Тот первый Пожиратель, которого я встречал... он только и сказал, что одолженное кончилось. Неделя, две, не знаю — и всё. Всё, что набрал, рассыпается, исчезает, — он развёл руками. — Он сам закончил паршиво. Потому что ему не хватило.

Я шумно выдохнула.

— И да, — продолжил Савельич, — он «жрёт» не только хорошее. Он не разбирает, что в него льётся. Просто мальчишке… везёт. Хорошего вокруг него много. Пожиратели забирают с окружающих и проклятье, и сглазы, и невезения. Они неосознанно втягивают и это. Усиливают. Жрут без разбора, а потом… ты догадываешься, Василиса.

Дядька Савельич не улыбался. И мне совсем не хотелось пить чай дальше, так что я залпом прикончила кружку.

— И как ими становятся? — спросила я.

Я не могла поверить, что с таким редким и уродливым даром можно просто родиться. Нет, это было бы слишком просто. Мёртвых ведьм, как я, немного, но про нас знали. Мы встречались. А про Пожирателей — тишина. Значит, их действительно ничтожно мало. Значит, становились ими не просто так. Я смотрела на Савельича, и он, не глядя на меня, сказал почти буднично:

— Нужно собственными руками убить ведьму, которую любишь больше жизни.

Я подавилась воздухом.

— Что? — прохрипела я, вскакивая с места, опрокидывая пустую кружку.

Савельич всё так же не поднимал взгляда.

— Любимую. Ту, ради которой ты бы сжёг весь мир. Ради жизни которой убил бы себя. Убить её не чужими руками, не случайно, а сам. Сознательно. Если ведьма сильная, тогда оно как родовое проклятье передаётся и потомкам по крови. Как отпечаток. Чем сильнее ведьма, тем больше поколений. Поэтому, смотри, Василиса, Пожиратели ко всему прочему вырождаются. Они воруют чужую удачу, они забирают чужие силы, они притягивают чужие проклятия, и будто этого было мало… на одном поколении этот «подарок» просто заканчивается.

Я не знала, что сказать. Не знала, как дышать.

— Вы уверены? — пробормотала я.

Савельич посмотрел на меня. В его взгляде не было гнева, не было и жалости.

— Мне не первая сотня лет, чтобы ошибаться в таких вещах. Диковинную ты зверушку подобрала в лесу.

Я вздохнула.

— Это не я, кикиморы болотные его привезли…

Дядька Савельич глухо рассмеялся.

***

Владимир Георгиевич Воронцов посмел открыть медальон своего отца совсем недавно: ровно пять дней назад. С давно потемневшей фотографии смотрел ещё молодой Георгий Фёдорович в парадной форме царской России. А на обратной стороне фото витиеватым почерком значилось простое: «J».

Эпизод 2: Прадеда не пускала таможня

Была в этом своя ирония: от меня до Архангельска Воронцов ни разу не ходил пешком. Ему нужно было, значит, ему везло. А вот мне — нет. Поэтому обратно я брела через бурелом, шаг за шагом, с утра и до самой ночи. И ночью тоже.

Ноги гудели, усталость крепчала, а мох и сухие ветки не щадили ни коленей, ни обуви. Кое-где приходилось перелезать через упавшие сосны, кое-где — протискиваться под ними. Но выбора не было. До ближайшей дороги было километров двадцать, и не по прямой, и вела она не ко мне.

Белые ночи в самом разгаре. В этом был свой плюс: даже после полуночи лес не становился чёрным провалом, в котором ничего не разобрать. Напротив, всё вокруг казалось затянутым тонкой пеленой — будто мир выцвел, оставшись в только одной пастели и синих тенях. Листва под ногами светилась серебром, а низкое небо держало на себе густую тяжесть воздуха.

Я шла. Тихо. Иногда казалось, что кто-то идёт рядом. Но поворачивалась — никого. Может, зверь. А может, не зверь, на моём болоте много всякой мертвечины…

Но хотя бы мертвецы и пальцем не шевелили — уже проще. Ночью обычно наглеют даже те, кто днём меня опасается. Но после Солнцестояния едва неделя прошла, и мёртвая нечисть сильно ослабела.

Лес молчал. Мертвецы, что раньше шныряли за спиной, теперь и головы не показывали. Даже самые буйные сейчас прятались в корнях и под завалами, сбившись в комки, дожидаясь следующего витка силы. Ещё дней десять, и снова начнут показываться, скрипеть зубами в темноте, жаловаться на холод. Но пока что тишина.

Я старалась идти ровно, не оборачиваться лишний раз. Начал моросить дождик. Всё-таки мне сегодня не везло.

Дойдя до дома, я ввалилась внутрь, пнула ботинки куда-то под лавку, одежду разбросала, мыться и вовсе решила завтра. На кухне было прохладно и тихо. Запах древесины и старого чая. Я почти вслепую добралась до полки, нашарила рукой какую-то баранку или кусок — точно сухпаёк. Откуда он тут — не помню, может, оставляла про запас. Может, Воронцов. Всё равно.

У меня с собой тоже была еда, но она закончилась часа четыре назад. Главное — что это точно была еда. Возможно, сухарь, может, затвердевший бутерброд, может, край лепёшки, которую Воронцов пёк пару дней назад. Я не жевала — я проглатывала, даже не присев.

На чердак я не полезла. Лестница показалась непреодолимой. Просто шлёпнулась на лавку у стены, не вытянув ноги, не стянув нижнюю рубашку. Веки опустились, и всё.

Я уснула мгновенно.

***

— Ва-а-а-а-сили-иса! — истошный, тонкий, почти фальцетный голос трещал где-то снаружи, словно кто-то пилил железо. — Ва-а-а-а-а-асилиса-а-а-а!

Я резко села, едва не упав с лавки, и схватилась за голову. Мигрень вспыхнула заново. После долгих переходов по лесу у меня почти всегда болела голова — к этому я привыкла. Но сегодня было хуже. Голову сдавливало, как будто кто-то крепко держал виски в ладонях и сжимал. Затылок ныл. Лоб стучал. В общем, болела каждая часть головы на свой лад.

Снаружи опять заорали:

— Ва-а-а-а-сили-и-и-и-са-а-а-а!!!

Даже если бы я не знала, кто это, голос всё равно бы выдал. Анфиска. Я отлично понимала: не заткнётся, пока не выйду. Эта мелкая, наглая, безумно шумная…

Я тяжело вздохнула. С трудом поднявшись с лавки, я зажмурилась, протёрла глаза и пошатываясь дошла до двери.

— Да иду я, иду, — пробормотала вслух. — Заткнись хоть на секунду.

Анфиска замолчала, как только я показалась на пороге. Стояла не у дома, за калиткой, с той стороны, где даже трава будто не решалась расти выше колена.

Вообще, во двор она войти могла, но никогда не рисковала. Она-то и к дому моему почти никогда не подходила. А вот в дом я её никогда не приглашала, а значит, и не войдёт. Мёртвая, хоть и наглая, да основным правилам наглость не страшна.

Приглашал ли Анфиску Воронцов? — мелькнуло у меня в голове. Может. Кстати… Мои плетения пропускали его, будто это я сама. Он мог входить, не оставляя следа. Передвигать амулеты, не ломая их. В дом приглашать. И это вдруг сложилось – Пожиратель. Я не могла до конца принять эту мысль. Но Савельич был прав, его слова объясняли слишком многое, чтобы быть лишь байкой или сказкой.

Воронцов «одалживал» у меня часть моего дара. Вот почему плетения принимали его. Они чувствовали мою силу, но в нём. Только что магии, что дому всё равно: магия моя. Дар мой. Какая разница, на чьих ногах он ходит…

Но вернёмся к нашим баранам, то есть — к русалкам. Анфиска стояла по ту сторону калитки, вытянув шею, будто пыталась разглядеть, кто идёт за мной следом. Щурилась, нервно переминалась с одной босой ноги на вторую, волосы спадали по плечам, мокрые — как всегда.

Но из дома никто не выходил. Да и не должен был.

— Анфиса, — тихо сказала я. — Ты кого тут потеряла?

Она хмыкнула.

— И чем вы таким всю ночь занимались, что ты проспала, а он к обеду не встает? Совсем мужика укатала, Василиса? — хихикнула русалка.

Я всё ещё была сонной, а мигрень добивала так сильно, что не сразу поняла, что она имеет в виду. Голова гудела, веки тяжело поднимались, но потом я пригрозила ей кулаком.

— Он в Париж уехал, — сказала я и выразительно смерила её взглядом.

Но Анфиса завизжала и перебила меня, словно это была самая важная новость в её жизни. Я схватилась за голову.

— Как в Париж?! Как один?! Ты почему здесь?!

Я не понимала. Почему должна была лететь с ним, почему Анфиса орёт, я много «почему» не понимала, но особенно – «почему» она визжала, именно когда у меня так болела голова.

— Там же брат его! Этот, как его… Да забыла, да какая разница, как его… Его младший брат утопить хотел, а он в Париже, этот брат младший! – у Анфиски началась истерика. Она металась за калиткой, хваталась за волосы и прыгала на месте, будто бы могла хоть как-то повлиять на происходящее в другой стране за тысячи километров.

Я моргнула. Раз. Второй. Мигрень болезненно кольнула где-то за глазом, но в голове стремительно прояснялось.

— Подожди, — медленно проговорила я. — Что значит, утопить хотел?

— Он же рассказывал! — визжала русалка. — Младший брат, ну, да как там его?! Вова? Вася? Дима?.. А-а-а, Антон?! Да какая разница, как зовут этого гада! Он твоего мужика утопить хотел, вроде, из-за денег каких-то, да-да, он же рассказывал!

Я таращилась.

– К-кому? – только и выдавила я.

– Мне! – гордо выпятила грудь Анфиска. И тут же заткнулась. – Ой… Только мне? Он тебе не рассказывал? Точно, тебя тогда с нами не было, мы за мужчинками моими следили…

Я слушала её как радиопомехи. Ничего не понятно, голове больно. Воронцов говорил о семье. Воронцов говорил, что у него есть младший брат. Он никогда не говорил о брате? Просто не говорил, сказал, мол, есть. А я не спрашивала дальше.

— В Париже... — повторила я вслух. — Он сказал, что поговорит с дедом. Что вернется быстро…

Анфиса, всё ещё паникуя, хлопала ресницами и мотала головой.

— Там плохо. Я чувствую! Плохо-о-хо! Если он один, ему конец.

— Замолчи, — прошептала я и рванула в дом, схватила телефон.

Сети у моего дома никогда не было, боги, я только вчера из города пришла, где интернет хоть как-то ловил. Неужели обратно снова весь день идти?

Мигрень только усилилась, но мне было всё равно. Я собиралась на автомате, хватая вещи по привычке — «как обычно».

— Да на трассу пошли! — крикнула Анфиска из-за калитки. — Тут часа два всего пешком, там связь ловит! Не LTE, но я Рутуб смотрю, – гордо добавила она.

Откуда у неё не кнопочный телефон, я решила не спрашивать. И чем она его заряжает, если даже старый кнопочный таскала ко мне раз в пару месяцев — тоже.

Я выскочила за калитку и поспешила за ней.

Пока мы едва ли не бежали через лес, я иногда махала рукой в попытке поймать сеть. Но я не Воронцов — мне не везло попасть «в точку», как он их только везде находил…

Я резко остановилась, вспомнив слова Савельича. Ему везло ведь, Воронцову. Не везло ли тогда кому-то ещё? Что-то я верила всё меньше. Да, Воронцову всегда везло, часто везло, сильно везло, но не везло ли кому-то другому рядом с ним? Ведь нет же. Везло кому-то, везло Воронцову. Он будто не «пожирал» чужую удачу, а с ним этой удачей делились…

— Эй, ты где там? — услышала я голос Анфиски, которая уже убежала вперёд и только теперь обернулась, заметив моё замешательство.

Я покачала головой, стараясь собраться, и побежала следом. Впрочем, думать не мешало мне бежать. Мне тогда, действительно, не хватило дара, чтобы избавиться от Олега с одного удара. Но мне не «не хватило четверти», мне нужно было едва ли не… одну десятую? Крупицу? Просто мне нужна была очень маленькая часть, совсем крошечная.

Олег был опасен. Я питала его своими силами слишком долго, и теперь он стал ещё сильнее. Чтобы избавиться от него быстро, нужно было выложиться полностью — использовать весь дар, весь запас сил до последней капли. Без остатка.

Мне тогда – действительно – не хватило дара, чтобы убрать Олега с одного удара. Ключевое «с одного удара» теперь не давало мне покоя. Так ли оно было для меня важно?.. Я ведь могла сама избавиться от него. Даже когда мы покатились по земле, я понимала, что могу его пересилить — просто кровью побольше и, возможно, парой сломанных конечностей. Если бы Воронцов не вмешался, я бы всё равно выжила. Я бы всё равно победила, дара мне не хватило именно чтобы сделать это… ну… честно? «Красиво». Без кулаков и валяния на земле, «красиво» утащить его через Калинов мост у меня и не хватило сил.

Зато мой дар — вдруг — раскрылся у Воронцова. Тогда это было странно. Насколько долго такое может продлиться? Савельич говорил, что Пожиратель забирает дар только временно, а потом всё возвращается обратно. Только вот чувствую ли я свои крупицы — всё ещё не понятно. Особенно когда мы бежали по лесу и мысли путались, собраться и прислушаться к дару просто не получалось. Но если мой дар всё ещё у Воронцова, это хорошо. Мой дар сильный. Мой дар мёртвый. Воронцов, может, и не умеет обращаться с моим даром, но… с чем бы сравнить. Точно! Если у тебя в руках большая дубинка, то, в целом, всё равно умеешь ты драться или нет. Вот мой мёртвый дар его защитит.

— Тут недалеко осталось, — подгоняла меня Анфиска, — можно у той сосны попробовать, там иногда Е-шка ловит!

Я кивнула, стараясь не отставать, хотя ноги уже подгибаться. Всё-таки вчера я весь день шла. Надежда на связь под деревом казалась едва ли не спасением: кажется, до трассы я не дотяну.

Сигнал мы поймали, даже если Анфиске пришлось решительно залезать на сосну. Ну, как. Анфиска решительно лезла по сосне, потому что я не полезу, значит, пришлось ей.

… но оказалось: зря. На той стороне вызова ответа не было.

***

Роман никак не мог поверить собственным глазам. Он сидел в парадной столовой — в такой привычной для него обстановке, будто никогда и не уезжал. В этом доме годами ничего не менялось. Стены в мягкий, выцветший беж и мелкий цветочек, на окнах висели тяжёлые шторы с кисточками. Вдоль стен стояли старинные, некогда новые, купленные ещё прадедом, шкафы с посудой. Над каминной полкой висел портрет — выцветший, с трещинками, но узнаваемый.

Всё это напоминало дворянскую усадьбу времён царской России, только без излишнего: стало проще, тише. Георгий Фёдорович был третьем сыном, он в юности ушел на флот и к роскоши не привык. Но. Роман помнил, как говорил прадедушка – «сердце ноет». Поэтому в природную усадьбу целый век стекали предметы и элементы декора, которые напоминали Георгию Фёдоровичу дворянскую усадьбу его родителей. Этот дом выстоял Вторую мировую войну и оккупацию Франции. Этот дом видел немало. Роман здесь вырос, и с детства знал каждый угол.

Вот сейчас Воронцов вполне верил, что видит прадедушку. Он просто никак не мог поверить, что тот – действительно – сидит напротив. Что он есть, прямо здесь и сейчас. Ну, как «сидит» — он скорее висел в воздухе с той стороны стола, и сквозь его призрачную спину чётко проходила спинка стула.

Прадед выглядел как на его последнем портрете: с аккуратно уложенными седыми волосами и мягкой, немного насмешливой улыбкой. Роман его таким и запомнил. Навсегда. Глаза — внимательные, почти живые. Он смотрел на Романа, будто ждал, когда тот первым заговорит.

Но Роман молчал. Георгий Фёдорович явно с интересом, слишком долго, рассматривал седую прядь посреди лба Романа, но спрашивать о ней не стал.

— Тебя давно не было, он волновался, — вместо того первым заметил Георгий Фёдорович.

— Кто? — не понял Роман.

Прадедушка хмыкнул. Роман замер. Этот звук — между смешком и «хм» — он помнил отчётливо. Его ни с чем нельзя было спутать. Только Георгий Фёдорович так делал. Его личная пунктуация. Сердце у Романа ёкнуло. Вот теперь по-настоящему верилось. Он не слышал этот звук лет двадцать. Больше даже. С тех пор, как прадедушка умер. И всё равно. Вот он, сидит, ну, висит, если точнее. Летает? Болтается в воздухе над стулом.

— Володя, кто ещё, — сказал Георгий Фёдорович и снова хмыкнул, покачав головой. — Андрей не меняется. Он... — Он махнул рукой. — Как был ветер в голове, так и остался.

При упоминании брата Роман чуть отвернулся. Не резко, чтобы прадедушка не заметил, просто как будто бы увидел что-то за окном. Как будто его отвлекла вон та птичка, севшая на подоконник с той стороны. А птичка, между прочим, и впрямь появилась как раз вовремя. Маленькая, серенькая. Посидела секунду и вспорхнула дальше.

Роман проводил её взглядом. Вздохнул. И повернулся к прадеду.

– Я не знал, что оттуда можно вернуться, – пробормотал Роман.

– Оттуда? – искренне удивился его прадедушка. – Так я никуда не уходил.

– Но ведь... – начал Роман.

– Ты меня раньше не видел. И Володя меня не видел, и Андрей, чего уж там. Не видели, и всё. Хоть польку танцуй, хоть кадриль, хоть на трубе играй, – Георгий Фёдорович хмыкнул и провёл пальцем по коротким седым усам. – А ты тут вдруг увидел и раскричался!

Роман пожал плечами.

– Может, и правда, это со мной что-то случилось, – пробормотал он самому себе.

– А я здесь с самого начала был, – продолжил Георгий Фёдорович, будто не заметив. – Уснул, проснулся, смотрю, вы суетитесь все, да носитесь... – он махнул рукой. – Потом себя увидел. Лежу, понимаешь, спокойный такой. Умиротворение прямо с лица не сотрёшь. Думал: всё, за мной вот-вот придут. Только никто не пришёл.

Он говорил почти весело, но Роман чувствовал, что за словами пряталось нечто иное. Слишком буднично прадед описывал собственную смерть.

– Сначала решил, – продолжал тот, – что это всё потому, что я едва ли верил в Бога. Крестик носил, конечно, всю жизнь, привычка такая, но когда последний раз в церкви был — хоть убей, не помню. Здесь вообще едва найдёшь православную. Одна католическая, старая совсем, да и та наполовину развалилась.

Георгий Фёдорович развёл руками.

– Потом думал: если в наказание, то странно. В Ад бы уж сразу. А то оставили ни живым, ни мёртвым. Вроде как завис... Только и место, в общем-то, хорошее, дом родной, мне здесь всегда нравилось. И вы тут все. Семья. Слышу, вижу. Только что коснуться вас не могу — вот это, да, тяжело. Больно. Но если сравнить с тем, что бывало, – он пожал плечами, – не худшее, что со мной случалось.

Голос прадедушки сейчас был тише, немного глуше, но всё ещё узнаваемым, родным. И после этого тишина вокруг стала почти звенящей.

— Погоди… а мои родители… они… — Роман вскочил с места.

Георгий Фёдорович посмотрел на него спокойно, чуть нахмурился, покачал головой.

— Их здесь нет. Только я, — тихо сказал он — Или, может, уже я их не вижу. А они, как и я, кричат… где-то рядом… но до вас, видно, тоже не могут докричаться. И до меня.

Он улыбнулся, почти по-доброму, но устало. На его лице отразилась тихая грусть, в ней не было ожидания.

— Я ведь и сам пытался, — продолжил Георгий Фёдорович, — с самого начала. Кричал, звал, хлопал дверями, один раз даже фарфор с полки скинул — помнишь, тогда у Володи чуть инфаркт не случился?

Роман кивнул, смутно припоминая — тогда он был подростком, и все решили, что кошка залезла.

— Так вот, — вздохнул прадед, — никто не услышал. Или, может, не поверил. Я не думал, что ты меня сегодня вдруг увидишь, только убедиться хотел, что ты в порядке.

Он замолчал и отвёл взгляд. Роман опустился обратно на стул. Стало тяжело дышать — не от страха, а от внезапной, пронзительной тишины в этом почти родном доме, где внезапно оказалось слишком много пустоты.

Роман представил, каково это. Когда ты видишь людей, которых любил, — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, — но они тебя не видят и не слышат. Когда ходишь по тем же комнатам, знаешь каждый скрип пола, каждую неровность на стене, а прикоснуться не можешь.

Он представил, как день за днём наблюдаешь за привычным миром, но больше не принадлежишь ему. Как зовёшь, надеешься, бьёшься в стеклянную стену — а в ответ только тишина.

Георгий Фёдорович грустно улыбался.

— Деда, поехали со мной, — выпалил Роман, сам не успевая додумать, что именно предлагает и зачем.

— Куда? — удивился Георгий Фёдорович.

Роман встал, обошёл стол и замер рядом с призрачной фигурой. Прадедушка не шевелился, смотрел всё так же — чуть в сторону, будто и не на внука вовсе, а сквозь него.

— В Россию, — пробормотал Роман.

И только сейчас он вспомнил кое-что: Василиса велела не заговаривать с мёртвыми. Но это же был его прадедушка! Его самый любимый человек в детстве, тот, кто читал ему сказки, учил завязывать шнурки и шлифовать доски, с кем они вместе смеялись над первой «лодкой», которую выстрогал сам Роман. То корыто, к слову, не потонуло вместе с бумажным человечком, а гордо уплыло дальше по каналу.

Но потом, резко и беззвучно, словно по голове ударили, Роман вспомнил ещё кое-что. Пример Василисы. Она тогда говорила именно про «любимого дедушку», да и вон… Олег. Тоже отличный пример. Когда-то его любила Василиса, когда-то он тоже любил её. А в ту ночь готов был зубами вцепиться ей в горло.

Георгий Фёдорович не шелохнулся. Не потянулся к нему, не зарычал, не изменился в лице. Только чуть прищурился, как будто оценивал сказанное. Он точно осознавал себя. Не был одной из тех потерянных, пустых душ, что повторяют одно и то же или кидаются, как звери. Он помнил. Помнил ведь? И явно не сошёл с ума за все эти годы.

— Деда, – осторожно начал Роман, присев на соседний стул, – какого числа ты бежал из России?

— Десятого ноября, тысяча девятьсот двадцатого года, из Евпатории, — без паузы ответил Георгий Фёдорович, поднимая руку и указав пальцем в потолок. — И не бежал. Уехал.

Роман выдохнул. Тихо, почти беззвучно. Он помнил. Значит, всё в порядке. Ну. Относительно. Как мог быть в порядке мёртвый человек. Его прадедушка всё-таки такой, как та девочка, Лариса. Борьку она вытащила, но погибла, оставшись запертой домом. Заперта обстоятельствами. Василиса говорила, именно так дом мог обрушиться в очень редком случае… Почему тогда остался Георгий Фёдорович? Что удержало его?..

Роман качнул головой — оно могло подождать. Всё, что он собирался спросить, могло подождать. Идея, внезапно родившаяся в голове, нравилась ему всё больше. Странно, но именно сейчас, она начинала казаться не такой безумной.

— Поедем со мной в Россию, — повторил Роман, уже увереннее, с лёгкой улыбкой.

Волнение отпускало. На его место приходила та самая детская радость: как тогда, когда встречаешь родного человека после долгой разлуки. Он снова чувствовал, что это его прадедушка.

— Я буду тебя видеть, там Василиса, Василиса моя тоже будет тебя видеть. Насчет других не знаю, но, скорее всего, и они тебя увидят. Даже если только мы двое, все лучше, чем здесь.

Георгий Фёдорович слабо покачал головой:

— Володю я на кого оставлю?

— Дедушка тебя не видит и не слышит, — мягко, но твёрдо возразил Роман. — Если с ним что-то случится, ты ничем не поможешь. Только будешь смотреть. Это ведь ещё тяжелее.

Прадед не ответил. Только медленно, почти машинально, проводил пальцами по седым усам. Его лицо стало напряжённым, но не от злости — скорее, от мыслей, которых за эти годы накопилось слишком много. Он видел многое, но помочь или как-то повлиять ни на что не мог.

Роман ждал. Не давил, просто ждал.

— Василиса точно тебя увидит, — тихо добавил он, — у нас с ней, ну, может, не одинаковый, это я как раз хотел выяснить, но похожий дар.

Прадедушка отвернулся именно на этих словах, но Роман решил не предавать тому значения.

— Ты ведь хотел вернуться, деда... в Россию. Ещё когда я был маленький, ты говорил, что всё бы отдал, лишь бы снова пройтись по родной земле. Помнишь? Когда Советского Союза не стало…

Георгий Фёдорович вздохнул. Глубоко, почти со скрипом. Не ответил. Но и не ушёл. Роман понял: он думает. Значит, сразу не скажет «нет».

Георгий Фёдорович был не из тех, кто долго принимал решения. Он делал. Иногда слишком резко, иногда не подумав вовсе. Он рубил с плеча, прыгал в огонь и вообще привык делать, а потом разбираться с последствиями, чем думать и стоять на месте. Ведь ему везло всегда выходить сухим из воды.

Георгий Фёдорович ещё раз провёл пальцами по усам и резко встал, будто внутри щёлкнул какой-то переключатель.

— Да пропади оно всё пропадом, — бросил он и махнул рукой. — Поехали! К чёрту, поехали.

Роман даже не сразу поверил, что тот так легко согласился. Он вскинул брови, приоткрыл рот, а потом засмеялся: коротко, нервно, но искренне.

— Правда?

— Конечно, правда. Сколько можно здесь торчать? — Георгий Фёдорович расправил плечи и с каким-то удивлением посмотрел на свои ладони — будто только сейчас осознал, что они слегка светятся, полупрозрачные, как тень от солнца на воде. — Только вот… не могу я далеко уйти.

— Тебя что-то держит? — нахмурился Роман, сразу напрягшись.

— Не знаю, — покачал головой Георгий Фёдорович. — Пробовал из дома выходить. На порог пускает, но не дальше. В сад, например. Как будто всё вокруг обнесено чем-то… Ты упираешься каждый раз, хотя ничего не видишь. Если через чёрный ход из кухни, тогда могу дойти до яблони. Дальше опять ни шагу. В невидимый забор упираюсь, только обратно повернуть и остаётся.

Он говорил спокойно, почти буднично, но в голосе проскальзывало раздражение. Видимо, не раз пытался выбраться.

Роман быстро перебрал в голове всё, что знал. Та же Лариса тоже была «привязана» — к сгоревшему дому. Но Георгий Фёдорович…

— А ты всегда упирался в одно и то же место? — осторожно спросил Роман. — Или по-разному?

— Да как тебе сказать… — задумался прадед. — Вроде одинаково. Примерно одно и то же расстояние. Как радиус. Только он не круглый: снаружи всё как-то неровно, местами пускает чуть дальше, местами вообще сразу давит назад. Странное дело.

Роман задумчиво смотрел в сторону кухни, туда, откуда Георгий Фёдорович говорил можно было дойти до яблони. Он прищурился, прикидывая в уме.

— Слушай, если бы тебя держал сам дом, ты бы вообще не мог выходить, — начал он, больше думая вслух, чем ожидая ответа. — Если бы дом и сад, то ты бы мог гулять по нему целиком, независимо от выхода. А раз тебя пускает только до определённой точки и из определённых дверей, значит, дело не в месте. Вернее, не в месте как в пространстве. Скорее всего, тебя держит вещь.

Георгий Фёдорович скептически поднял бровь, но промолчал.

— Василиса рассказывала о таком, — пробормотал Роман. — Когда душа не могла уйти, потому что осталась связана каким-то предметом. Просто вещь. Иногда специально, но ты ведь точно случайно…

Роман глянул на прадеда, тот развёл руками.

– Но вещь можно перенести! – просиял Роман. – Можно увезти с собой, и тогда и душа переместится. Вот ты со мной и поедешь.

— Думаешь, я за какой-то ерундой прицепился? — буркнул Георгий Фёдорович. — Что ж это за нелепость…

— Не ерундой. — Роман покачал головой. — Может, это что-то тебе дорогое. Или просто какая-то диковинка, купленная на блошином рынке, вроде безделицы, а вот ведь…

Прадедушка задумчиво потер подбородок.

— Не припомню. Купил… Хм… много чего я на блошиных рынках покупал, ты же знаешь. — Он покачал головой. — Но чтобы сразу в голову приходило? Не было.

— Значит, будем искать. — Роман выдохнул. — Но сначала… Деда, выйди на ту точку, самую дальнюю, куда ты можешь дойти. До яблони, например. Я хочу точно замерить расстояние. Может, это поможет.

Георгий Фёдорович кивнул и, не торопясь, пошёл через чёрный ход. Роман шагал следом, вытягивая перед собой телефон с включённым фонариком. Вокруг давно стемнело, но это даже к лучшему: дедушка в доме спал, и объяснять ему ничего не придётся.

Они дошли до яблони, и Георгий Фёдорович замер.

— Вот, дальше никак. Хочешь, сам пробуй.

Роман шагнул вперёд, ничего не почувствовал, только лёгкий ветерок коснулся лица. Он оглянулся: прадед стоял, будто вкопанный, дальше его словно не пускала невидимая стена.

— Ага, — пробормотал Роман, — значит, фиксируем точку. Идём дальше.

Они начали с сада. Роман шагал впереди, освещая фонариком путь, а Георгий Фёдорович двигался следом, каждый раз доходя до невидимой границы. В тех местах, где шагнуть было уже нельзя, он останавливался, а Роман делал пометку в блокноте. Иногда призрачная фигура прадеда словно натыкалась на стеклянную стену: он не ощущал боли, но дальше двигаться не мог, будто во что-то врезался. Роман пытался измерять расстояние шагами, иногда ставил мелкие метки пяткой по земле. Дедушка не оценит, если он сильно попортит траву в его саду, но немного можно было себе позволить.

После сада они обошли весь дом снаружи: с южной стороны, где был парадный вход, Георгий Фёдорович доходил только до ступенек. С восточной стороны — примерно до середины стены. С северной — вообще лишь до дождевого водостока. Западную сторону они оставили напоследок: там был черный ход, и как раз через него прадед мог выйти чуть дальше, до той самой яблони. Все точки Роман аккуратно заносил в блокнот, чертя схему.

Потом они зашли внутрь. Георгий Фёдорович свободно передвигался по первому этажу. В столовой он легко проходил от стены к стене. То же самое было в прихожей, в гостиной, на кухне… Каким бы ни был «невидимый купол», в него входил весь дом. Они обошли все комнаты.

— Запишем, — кивнул Роман, и провёл ещё одну линию в блокноте.

Роман заносил точки, где прадед двигаться ещё мог, и где уже не мог. Постепенно из разрозненных зарисовок проступала ясная картина: все ограничительные линии, проведённые через самые дальние точки, начали пересекаться. Сходились они в одной точке. Внутри дома. В одной комнате на первом этаже, которую Воронцовы чаще называли «малой гостиной». Да, потому что была «большая» и «жёлтая», а в малой обои были те же, что и в «большой».

— Похоже, вот оно, — Роман остановился у двери и повернулся к прадеду. — Здесь всё пересекается. Центр круга.

Георгий Фёдорович помолчал и шагнул внутрь комнаты.

Комната была тёплая: в ней всегда было уютно даже без камина. Ковёр, два кресла, настольная лампа с зелёным абажуром. И большой, тяжелый стеллаж у дальней стены, старый, из красного дерева, стоявший тут с незапамятных времён. Его в конце 1920-х откуда-то притащил сам Георгий Фёдорович.

На полках стеллажа было не так уж много предметов, но каждый из них тянул на звание «той самой вещи». Здесь, в дальнем углу малой гостиной, где не бывали и так редкие в доме гости, стояли – только – диковинные вещи. Вот бронзовая подзорная труба, длинная, с потемневшим металлом и вытертой кожей на корпусе — её, если Роман верно помнил, прадед привёз из Стамбула. Ему подарили. В общем, труба стала семейной реликвией. Рядом старый перочинный нож с выгравированной надписью на французском. Дальше бинокль в футляре, керамическая чашка с трещиной, пара платков с тонкой вышивкой, какие-то свёрнутые карты, потёртый портсигар, шкатулка на замке, ключ от которой, кажется, нигде не лежал…

Роман провёл взглядом по полкам, чувствуя, как в груди растёт напряжение. Он ещё не знал, что именно ищет.

Но.

Роман замер и открыл рот, когда, наконец, осмотрел каждую полку, начиная снизу.

— Деда? — растерянно обернулся он.

На самой верхней полке в гордом одиночестве стояла урна с прахом его прадедушки… Керамическая, покрытая витиеватыми узорами, местами поблёскивающая позолотой. Именной таблички не было, но Роман знал, чья она. Он медленно перевёл взгляд на призрачного прадедушку. Георгий Фёдорович тоже смотрел на урну: у них обоих было одинаковое выражение лица – идея. Идей, какой бы безумной она ни была, загорелись оба Воронцовых одновременно.

— Володя крепко спит, — заметил Георгий Фёдорович.

— Как хорошо, что дедушка спит, — одновременно с ним сказал Роман.

Роман потянулся к стеллажу, осторожно снял с верхней полки урну, прижимая её к себе. Она оказалась неожиданно тяжёлой — из-за керамики, из-за металлических вставок и, возможно, из-за чего-то ещё, но сейчас думать об этом было некогда.

Роман метнулся к выходу. Георгий Фёдорович следом, не отставая, будто его и не останавливало теперь ничего. Они добежали до той самой границы, до того самого места, где раньше путь заканчивался. Остановились, переглянулись.

Роман шагнул вперёд. И прадедушка смог за ним.

Он стоял теперь уже за чертой, впервые за всё это время. Ветер качал садовые ветки. Темнота окутывала и дом, и участок. Георгий Фёдорович сделал шаг, потом ещё один, потом обернулся на дом и широко улыбнулся.

Роман выдохнул и слегка встряхнул урну. Нашли! Пока он бежал, ему показалось, что внутри что-то шевельнулось, не прах, а как будто что-то более плотное. Но урна сама по себе была тяжёлая, дедушка переборщил с декором. Наверное, показалось.

***

На следующее утро Роман вёл себя, будто ночью ничего не делал. Без беготни по саду с урной в руках и разговоров с призраками. Урну он, к слову, пока вернул на место, чтобы дедушка раньше времени её не хватился. Воронцов выглядел свежим, собранным, даже чересчур бодрым, как бывает у тех, кто принял важное решение и теперь всеми силами старается не выдать. Роман был, мягко говоря, взбудоражен. Благо, его дедушка трактовал настрой внука иначе.

За завтраком Роман деловито разливал по чашкам кофе, нарезал сыр и вдруг без предисловий заявил:

— Я купил билеты. Через три дня лечу обратно в Россию. Но сначала обязательно нужно всем купить подарки.

Владимир Георгиевич оторвался от газеты, поворчал что-то про внезапные планы, про то, что это у Андре вечно всё впопыхах, а Роман деда никогда не бросал, и вообще большую часть жизни прожил с ним в пригороде… Но всё же кивнул и согласился съездить с ним в Париж. Он не видел смысла спорить: раз уж Роман решил — переубедить было невозможно. Воронцовы творили безумные вещи из-за женщин. Владимир Георгиевич был в том уверен, пускай он был исключением. Но его отец был таким. Его сын тоже. Вот и внук.

Чего Владимир Георгиевич совсем не знал, так это того, что Георгий Фёдорович сидел с ними в столовой. Вернее, не сидел, а зависал в воздухе, устроившись на подоконнике у распахнутого окна. Его ноги, полупрозрачные, легко покачивались в воздухе — почти по-детски, как когда-то в юности, когда он удирал с уроков. Когда впервые сбежал из училища, на пару часов. Вид у него был довольный и немного растерянный. Он всё ещё привыкал к тому, что может сидеть тут, сейчас, и никто, кроме Романа, этого не замечает. Роман его не видел. Раньше. Теперь видел. И через три дня он уедет отсюда вместе с правнуком.

Георгий Фёдорович, впервые за два десятилетия, ощущал что-то похожее на лёгкость.

Поездка в Париж оказалась куда утомительнее, чем ожидал Владимир Георгиевич. Роман носился по магазинам как заведённый, с каким-то суетным вдохновением, которое явно не имело ничего общего с любовью к шопингу, который в этой семье никто не любил. Владимир Георгиевич плёлся следом, ворчал, терял очки, потом находил, потом снова терял, вглядывался в витрины и никак не мог понять, зачем кому-то могли понадобиться духи со вкусом жжёной карамели.

— А это зачем? — спросил он, когда Роман, нахмурившись, выбирал между двумя почти идентичными тюбиками туши.

— Водостойкая, — пробормотал Роман, не оборачиваясь.

— И что, у неё дождь в комнате? — усмехнулся дедушка. — Или крыша у дома протекает? Тебя плотницкому учили, отец мой когда был ещё жив…

— Это не ей, это подруге Василисы, — перебил Роман, решив не рассказывать, что из дерева он успел Василисе починить. — Она в Северной Двине плавает… эээ… она пловчиха, — на ходу придумал Роман. — Анфиса зовут. Вот.

— Кто? — не понял Владимир Георгиевич.

— Плавает она. Много. Ну, в реке, — коротко пояснил Роман, не желая углубляться. Например, что в реке Анфиса жила.

Продавец-консультант, миниатюрная француженка в аккуратном пиджаке, слушала их разговор с профессиональной вежливостью. Но Роман отчётливо уловил в её взгляде картину: могучая женщина в чёрной подводке ныряет с мостика в бассейн, как русалка-терминатор, и выходит, не потеряв ни миллиметра туши. На «Северная Двина» с ужасным французским акцентом, француженка явно добавила в картинку «русская», а может, река покрылась льдом и суровая русская терминаторша теперь ныряла прямо в прорубь.

Роман с дедушкой говорил по-французски, к слову, чтобы не привлекать к ним внимания. Но, учитывая их список покупок, это не помогало.

Сейчас Роман быстро кивнул, схватил целую охапку косметики и отправился к кассе, не оглядываясь.

Дальше была табачная лавка. Они зашли в небольшой бутик, пахнущий деревом и специями. Роман вдохнул запах и сразу вспомнил Савельича. Он тогда попросил у Романа сигарету, но в доме дядьки Савельича Роман заметил трубку.

— А прадедушка какой табак любил? — спросил Роман, оглядывая полки.

Владимир Георгиевич, немного удивившись вопросу, на мгновение задумался.

— Это для очень хорошего пожилого человека, он мне со временной пропиской помог, – пояснил Роман, а вот про графу «вид: нечисть» уточнять не стал. – У него трубка есть.

Роман также решил умолчать, что «пожилой» в данном случае означало триста лет, а «человек» — это скорее по привычке. Савельич, в отличие от Василисы, как человек даже не выглядел, его заострённые уши было тяжело не заметить.

Владимир Георгиевич кивнул и выбрал несколько упаковок с более терпким ароматом.

— Что дальше? — спросил Владимир Георгиевич, когда они вышли на улицу.

— Осталось пару вещей и обязательно Василисе, — усмехнулся Роман. — Так что давай искать что-то, что не испортится на границе между мирами, – пробормотал он намного тише.

Роман резко остановился. Кикиморам – новый бумбокс, Савельичу – табак, Анфисе – косметику, гребней у неё с прошлого раза навалом, он даже бутылку коньяка «синим» лешим и болотникам взял. Всего одну и на всех, они не так давно бросают пить, нечего. А вот что привезти Василисе – Роман не знал.

— Я вообще-то думал, что мы просто купим шарфики и магнитики, — буркнул дедушка, — а тут у тебя список как у Деда Мороза…

Роман только улыбнулся и двинулся дальше, ему ещё надо было выбрать подарок для любимой ведьмы.

***

В терминале было оживлённо: очередь на досмотр, шум, объявления по громкой связи, которые всё равно никто не разберёт. Роман стоял с рюкзаком на одном плече. Георгий Фёдорович ещё утром предлагал оставить записку, мол, пусть Володя догадается, что это от него, узнает почерк. Так и так, завещал прадедушка похоронить его в России, вот Роман заодно и его с собой взял.

Но Роман тогда ответил:

— Я твой почерк подделывать и врать дедушке не стану.

— Мы тебя слишком хорошо воспитали, — засмеялся прадедушка в ответ.

Вот только и с правдой не сложилось. Воронцов не знал, как объяснить деду всё. Что прадедушка мёртв, но всё ещё рядом, что урну обязательно нужно взять с собой, что Василиса… Дедушка даже седую прядь списал на «модную» краску, Роман так и не решился рассказать ему всё, раз дедушка не видел. Не верил.

До вылета оставалось мало времени, и пока они вдвоём – в смысле, с призраком прадеда – ломали голову, как всё организовать, Роман просто взял и положил урну в ручную кладь.

Когда подошла очередь досмотра, Воронцов почувствовал, как что-то внутри сжалось. До этого Георгий Фёдорович постоянно был рядом: маячил за спиной, комментировал, возмущался эпохой, но сейчас… его не было слышно. И видно. Совсем. И от этого стало по-настоящему неуютно.

— Извините, что у вас в ручной клади? — остановила его сотрудница службы безопасности.

Роман оглянулся, надеясь увидеть рядом прадедушку: хоть тень, хоть отблеск, хоть намёк. Пусто. Он сглотнул и кивнул в сторону рюкзака.

— Мы с прадедушкой едем в Россию! — гордо заявил он. — Он в завещании так написал, мы русские, понимаете? Приехали во Францию, когда бежали от революции. Прадедушка просил похоронить его на родине…

Сотрудница удивлённо посмотрела на него, но не ответила. Вместо этого повернула монитор со снимком ручной клади. Внутри рюкзака виднелся не только силуэт урны, но и будто какой-то странный предмет внутри самой урны.

— Что у вас ещё в ручной клади? — мрачно повторила она.

— Не буду же я прадедушку сдавать в багаж?! — возмутился Роман. К особенно шумным обычно вопросов меньше. — Прадедушка завещал похоронить его на родине! Вот, мы в Россию едем. Похоронить не получилось, но мы стараемся…

Он попытался выглядеть как можно более добропорядочным, печальным и искренне обиженным. Сотрудница не впечатлилась. Протянула руки, мол, покажите урну.

— Вы мне не верите?! — вспыхнул Роман. — Вот, смотрите!

Он резко достал телефон и ткнул в экран: фото Василисы с хмурым взглядом, Анфисы с тремя рядами острых зубов, медведя, прочей лесной нечисти… Всё это было странным даже по стандартам парижского аэропорта.

— Это моя девушка. Мы только дедушку упокоим…

Сотрудница отпрянула. На помощь подошла другая — переглянулась с первой, посмотрела на экран с ручной кладью, что-то быстро зашептала. Та кивнула, помахала рукой, давая сигнал, что можно идти. Роман не стал уточнять, что именно она там распознала. Возможно, Василису. Или, может, медведя. Урну он потом проверит.

***

– Все русские странные, – похлопала старшая коллега по плечу ту самую сотрудницу контроля безопасности аэропорта.

Марьям подумала вернуться к дедушке на родину. И пускай она родилась во Франции, куда переехали сорок лет назад её родители, дедушка жил в Марокко. И там «такого» точно не бывало.

– У него был французский паспорт, – пробормотала Марьям, всё ещё глядя в сторону, куда скрылся тот странный мужчина с рюкзаком и лицом человека, который честно верил в то, что нёс через границу дух прадеда.

Впрочем.

Он ещё дружит с девушкой с огромными зубами, стариками с ветками вместо рук и точно живым куском тины. И медведем. Медведь на том фото «с любовью из России» показался Марьям самым добрым парнем.

Впрочем…

Старшая коллега фыркнула, поправляя воротничок формы:

– Паспорт может быть хоть японский, а он был русский. Всё, берегись. Помнишь, у нас тут только на прошлой неделе один с медведем плюшевым спорил. Громко. На русском. А медведь, судя по реакции, ещё и выигрывал.

Марьям поджала губы. Её била мелкая дрожь, но она держала себя в руках. Русский мужчина ещё не ушёл далеко, так что она видела, как у него за плечами в воздухе висел полупрозрачный пожилой человек. Этот дедушка обернулся и пригрозил ей тирадой неприличных жестов. Кажется, он был уверен, что Марьям его не видит. Девушка сглотнула.

– Я вот подумала… Может, поехать к дедушке. В Фес, – пробормотала Марьям. – Надо бы съездить. Навестить.

Старшая пожала плечами. Ей не было никакого дела до личной жизни своих коллег.

И, может быть, в Марокко действительно «такого» не бывало. Но вдруг как раз поэтому туда и стоило поехать.

***

До Стамбула Воронцов летел, неуютно ёрзая в кресле. Георгий Фёдорович так и не появился. Просто исчез. Роман прижимал к себе рюкзак весь полёт, как будто от него зависела связь с прадедушкой. Стюардессы с нажимом заставили его убрать ручную кладь во время взлета и посадки, но на том всё.

Пересадка в Стамбуле прошла без интереса к урне. Видимо, таможне было всё равно, если ты просто едешь транзитом. Или, может, у них в багажах и не такое бывало.

Когда он наконец приземлился в Москве и пересел на внутренний рейс, солнце встало. В Архангельск они прилетели под серое, тихое небо.

— Вот мы и прилетели, деда, — выдохнул Роман, выходя из самолёта.

Он сказал это тихо, будто для себя. Но где-то внутри что-то мягко отпустило. Его окутало ровное, странное спокойствие. Не радость, не грусть: а такое чистое, ясное чувство, как будто теперь всё обязательно будет хорошо. Без эмоций, без оценки.

Воронцов шумно выдохнул, стоя на парковке аэропорта и ожидая такси до города. Он обернулся… в упор утыкаясь лицом в прадедушку!

– Деда, – возмутился Роман шепотом. Он не злился толком, но изрядно успел поволноваться, что тот пропал.

Георгий Фёдорович открыл рот, но Роман ничего не услышал. Прадедушка размахивал руками, явно хотел постучать ему по голове, но…

– Я… тебя не слышу, – удивлённо выдохнул Роман.

Георгий Фёдорович нахмурился. Точь-в-точь нахмурился и Роман.

– Ладно, у Василисы спросим, – махнул он, смотря как подъезжало такси.

***

Катерина никогда не заходила в дом. Катерина никогда с ним не заговаривала и никогда не отвечала, сколько Савельич ни умолял. Его дочь всегда отворачивалась. Савельич не видел её лица более восьмидесяти лет. 25 августа 1942 года. Катерина умерла в их доме от ожогов вечером 25 августа 1942-го.

Савельич тогда её не отпустил. Запечатал. Восемьдесят лет назад он не знал, что Катерина не простит. И что, оставив её рядом с собой, он навсегда её потеряет. Теперь она всегда поворачивалась к нему спиной. Савельич знал, он видел будущее. Закрыв глаза — на мгновение, — следующие минуты. И дни, месяцы вперёд, если сам того хотел и достаточно сосредоточился.

Она не простит. Никогда.

И сегодня Савельич знал, что, когда вернётся в дом, её внутри уже не будет. Но впервые с 1942-го Катерина в дом войдёт.

Савельич не возвращался до полуночи, не мог себя пересилить. Сейчас он зашёл в дом в полумраке: белые ночи до августа не заканчивались, но уже переваливали за середину. Савельич не включил свет — он знал, что Катерина опрокинула сервант. Он знал, что именно она оттуда выкинула прямо ему под ноги, помимо остальных разлетевшихся по полу вещей. Катерина разбила рамку, чтобы он прочитал надпись на обратной стороне.

А ещё Савельич знал, что Василисе он соврал. С выцветшей фотографии на него смотрел он сам, рядом стояла Катерина и широко улыбалась. За руку её держал молодой парень. Ему на плечо положил руку парень на два года старше — его брат, он держал новорождённого сына. За ними стояла их мать.

Пожирателей на фотографии было как минимум трое. Но тогда это не имело значения, ведь все были очень счастливы.

Савельич наклонился и взял снимок в руки. Он знал каждую букву на обратной стороне наизусть.

«29 августа, 1940 год», — гласила надпись на обратной стороне. Ручка давно потекла, но прочитать всё ещё можно было.

-----

_{p.s. Да, Воронцов с Марьям немного дара одолжил)) Только он слабый у неё и очень живой, она мертвых видит только в упор и не слышит вовсе. А мертвый дар Василисы «просрочился» буквально в аэропорту}