Читать книгу: «Тригада»
Предупреждение
Содержит нецензурную брань, сцены курения и употребления алкоголя. 18+
Любые события и герои, описанные в книге, являются художественным вымыслом. Все совпадения случайны.
Посвящение
Шли всех к черту, белая ворона. Я горжусь тобой.
Эпиграф
«Сытый голодного не раз имеет»
<i>— из сатирических заметок моего отца</i>
ТРИ ГАДА
С голов содрали мешки и швырнули троих в душную камеру. Решетка лязгнула, магнитный замок пронзительно пискнул, и зеленый индикатор сменился ядовито-красным.
Свет резанул по глазам, на запястьях засаднили следы от стяжек.
Один из заключенных — гора мышц с рекламным лицом сети спортзалов — сразу вляпался в зловонную лужу. Он только грозно засопел, разглядывая следы капель на штанине.
— Эта рубашка дороже, чем вы, мудачье! — кинул в адрес похитителей второй, брезгливо отряхиваясь. — И здесь воняет, как в сортире.
Он тоже находился в превосходной физической форме, но другого сорта: холеный и смуглый, в дорогой «косухе».
Типичный альфа-самец со стабильным доходом и привычкой вымещать ярость на неодушевленных предметах вроде офисного кулера или детского велосипеда, брошенного поперек дороги.
— Нет, серьезно, несет мочой.
— Мы услышали, — раздался спокойный голос. — Не обязательно повторять. Или у тебя фетиш?
Смуглый резко обернулся. В углу пристроился рыжий парень в тонких очках, с безупречно уложенными волосами и черной жилетке поверх белой рубашки. На руках — красные кожаные перчатки, слишком дорогие для такой дыры. На фоне двух верзил он казался почти хрупким, хотя был поджар.
Пузырь, Лапоть и Соломинка. Скверная сказочка началась.
— А вот и источник вони! — Смуглый шагнул к Соломинке и грубо вздернул за воротник, поднимая на ноги. — Уже обоссался, мамочкин ангелочек?
Рыжий не сопротивлялся. Повис в его руках, не обмякая, а просто позволяя держать себя. Смотрел он не в глаза, а на пульсирующую жилку на шее противника.
— Нет, — ответил он. — Но ты, кажется, очень хочешь, чтобы это был я. У тебя точно пунктик.
Смуглый от такой наглости оскалился и с силой впечатал его в стену. Очки рыжего слетели на бетон.
— Ты сейчас у меня языком эту лужу вылижешь, — прорычал Лапоть, наваливаясь почти вплотную.
От смуглого тянуло дорогим парфюмом. Он производил впечатление человека, который привык обливаться им с головы до ног, но сейчас аромат едва теплился.
Пока Лапоть прессовал Соломинку, Пузырь сосредоточенно тер джинсы, пытаясь отскрести вонь. Влезать он не собирался.
Рыжий выдержал чужую близость без единого лишнего движения. Скользнул взглядом по губам смуглого, потом снова по шее и сухо спросил:
— Я подниму очки?
— Валяй, придурок.
Лапоть ослабил хватку. Соломинка медленно опустился, зацепил аксессуар и, вернув его на переносицу, замер на корточках. Смуглый, решив поставить жирную точку в вопросе «кто тут хозяин», резко зарядил ему с ноги в живот.
Рыжего отбросило к стене. Он коротко выдохнул, но не согнулся. В его взгляде за стеклами очков промелькнуло нечто такое, от чего у смуглого на затылке зашевелились волосы.
— Один-ноль, — тихо сказал Соломинка. — Твой ход был лишним.
Лапоть нарочито вальяжно отступил и достал из нагрудного кармана игральную карту. На черной «рубашке» красовался адрес точки, откуда каждого из них похитили на контейнеровозе. С обратной стороны — красный силуэт бородатого мужчины со звездочкой на груди и подпись: ШЕРИФ.
— Я здесь по приглашению. И если гребаная протокольная морда в кассу, — махнул на Пузыря, — то офисным крысам следовало греть задницу дома.
«Протокольная морда» с глубинным «гм-м» зыркнула на Шерифа. Он поковырялся в кармане замызганных штанов и выудил измятую карту с женским силуэтом. Показал ее соседям по камере.
— «ПУТАНА», — прочитал Шериф и прыснул со смеху. — Ну и карта тебе досталась, верзила. Сочувствую.
Путана промолчал. Его свирепый взгляд свидетельствовал о том, что пособолезновать вскоре придется остряку.
Соломинка тихо произнес:
— Ты смеешься над Путаной, а сам — коп-коррупционер с картой защитника мирных жителей.
— Что ты вякнул?..
— Перефразирую: продажный легавый — Шериф. Это гипокризия.
— Ты ни хрена не знаешь.
Уши Шерифа покраснели.
— Должен признать, — продолжал рыжий, — я интересуюсь людьми, для которых закон — пустой звук. Ты паршивый полицейский, но талантливый взяточник.
Шериф шагнул к нему и снова сгреб за грудки:
— Слушай сюда...
Соломинка плавным движением выставил карту, изображающую мужчину с ножом.
«МАНЬЯК».
Шерифу стало не по себе от того, как близко он стоит к этому странному типу. В нем было что-то одновременно отталкивающее и притягательное — наверное, льдисто-голубые глаза. Сканирующие, но абсолютно пустые. Как у матерых убийц. В таких, как Маньяк, не камнями кидаются, а трусиками.
— Интуиция — полезная штука, капитан Шестерня, — Маньяк убрал карту. — Сейчас она говорит тебе отойти. Послушай ее.
— Откуда ты… — Шериф откашлял хрипотцу. — Откуда ты знаешь это погоняло?
В ответ ему так пристально посмотрели в глаза, что засосало под ложечкой. Он фыркнул и отошел.
— Маньяк, Путана и Шериф… — Маньяк методично подтянул перчатки. — Любопытный набор.
Шериф прошелся по камере, прикидывая, что можно говорить, а что пока лучше оставить при себе. Один из этих двоих уже знал о нем больше, чем следовало. Но сейчас важнее было другое.
— Меня завербовали, когда я попытался сделать ставку в «Файв Лейкс», — он растрепал угольные волосы за виском. — Я расспрашивал Уличных Псов про подпольные мордобои, хотел подзаработать. Про мой интерес наверняка прознали и похитили на эти вонючие бои.
— Нас собрали не ради боя, и не Уличные Псы, — твердо сказал Маньяк.
Шериф усмехнулся:
— Выгораживаешь мафию? Ты, может, и не клерк вовсе. Чья-то дорогая игрушка? Гад? Экспериментальный образец?
— Я не гад.
— Ладно, это шутка, все не гады. Их истребили еще на войне. Мне тридцать один, я не воевал. А вот блондинистая глыба постарше. Молчун, из тебя вояки сделали сверхчеловека?
Путана, рассматривающий клетку, покачал головой. На острых скулах перекатились желваки.
— Слушай, а ты немой или просто дурачок?
В ответ ему показали неприличный жест. Провокатор со смешком присвистнул:
— У тебя даже пальцы как накаченные сардельки. Ты, может, и в член стероиды колешь?
Пока Шериф цеплялся ко всем подряд, как кусачая шавка, Маньяк осматривался. Бетонная «коробка» в шестнадцать квадратов, глухие стены, прочная решетка. Ни нар, ни унитаза — значит, они не в тюремном учреждении. Маньяк поднял голову и увидел крохотное окошко вентиляции и кинескопный телевизор на полке-кронштейне. В углу моргала допотопная камера видеонаблюдения.
Маньяк склонил голову набок, глядя в объектив.
— Мы подопытные, — предположил он.
Шериф нахмурил густые брови и пустился в рассуждения:
— Трое мужиков... Сколько вам лет?
— Двадцать девять и четыре месяца, — отозвался Маньяк.
Путана показал на пальцах тридцать семь. Шериф зашел с другой стороны:
— Я валимистанец, но с запада. Ландария аннексировала наши земли в первые годы войны… ну вы знаете, так что, — потер мочку уха, — отчасти ландарец. А вы?
Оба подтвердили, что ландарцы. Ничего, конечно, этот пункт не прояснял. После Великого Синтеза все поголовно — горожане, жители Города. Маньяк жил в Центре, у океана, а Путана кантовался в провинции.
— Кем работаете?
Путана с пыхтением опустил голову. Маньяк оговорился, что в последние три года работал банковским служащим, и добавил:
— Со мной недавно попрощались.
Путана кивнул и жестами показал, что его история аналогична — банк, увольнение. У Шерифа блеснули глаза:
— Паксбанк?
Оба кивнули. Шериф смачно выругался и, потирая переносицу, выдохнул:
— Ну конечно. Паксман и сюда дотянулся. Я крышевал его, пока этот ублюдок меня не кинул. Вот и точка пересечения.
Телевизор включился с громким щелчком. Экран покрылся рябью — взгляды троих прилипли к нему. Проявилась картинка: карта с мужчиной в федоре и алым цветком в петлице.
— Вы умерли, ублюдки. И попали в мое гребаное чистилище. Ваше право — подтереть сопли и показать, на что вы способны.
— Это что за хрен? — с вызовом спросил Шериф.
— Вы просидели в клетке восемь минут сорок три секунды, пока не выполнили первое элементарное задание. Честно говоря, это на пять минут дольше, чем я рассчитывал, — продолжал диктор. — Поздравляю: лимит терпения исчерпан. С этой секунды я не буду с вами цацкаться. Запускаю таймер.
На экране вспыхнули красные цифры — обратный отсчет пошел с 07:00.
— Мне это не нравится, — сказал Маньяк.
— За семь минут выберитесь из этой крысиной норы, — продолжал голос. — Проползите по моим кишкам. Докажите, что стоите чуть дороже крови и дерьма тех ссыкунов, которых до вас замочили в этой камере. — Голос понизился. — С вами говорил Дон Мафии. С моими консильери, Доктором и Адвокатом, вы познакомитесь, если пройдете огонь, воду и медные трубы. И, разумеется, переживете встречу с мирными жителями. Вперед, крысеныши. Только юбчонки подберите.
Экран погас, на миг оставив в темноте логотип: четыре масти, сплетенные в одну. Таймер начал отсчет.
Шериф замахнулся, будто хотел ударить телевизор, но просто влепил себе по лицу, оттягивая кожу вниз.
— Полный…
ШЕРИФ
— Женский половой орган.
— И где ж ты это углядел? — не понял Майк.
— Анатомию в школе учил. Видишь? — Я помахал ладонями перед полотном. — Все при ней. Никакая это не ракушка.
Майк вскинул желтую от табака ладонь:
— Не обычная ракушка, а Гистероконха Дионе. Раньше ее называли Винус Дионе. И да, в образе присутствует детородный мотив...
— Да мне плевать на мотив, — отрезал я. — Я не хочу, чтобы в моем новом коттедже первым делом гостей встречала вагина Венеры. Ко мне, напоминаю, приходят люди из серьезных структур. Они в арт-индустрии не шарят и испорчены сильнее тебя.
Не подумайте, я не капризный сукин сын. И уж точно не женоненавистник. Мне нравилось, как сияла белоснежная стена — будто ее драили ангелы с обсессией на хлорке. А вот это сиренево-розовое недоразумение меня бесило.
— Тем лучше, — фыркнул Майк. — Кто не разбирается, решит, что ты, наоборот, рубишь фишку. Никто не скажет вслух слово на букву «в», даже если оно весь вечер будет вертеться у них на языке.
Я прищурился, облокотившись о перила:
— Майк, дружище. Я не буду жить в доме, где со стен на меня таращатся гигантские влагалища.
— Детородный мотив, — машинально поправил он.
— Мотив у тебя в штанах.
Майк картинно поправил шарф:
— Боишься женской анатомии? Шовинист и коррупционер. Прелесть какая.
— Все, — сказал я. — Забирай свою порнографию и вали нахрен из моего коттеджа, купленного, плак-плак, на грязные бабки.
— Это искусство. Модное и дорогое. Автор — известный среди сливок общества художник-концептуалист.
— А мне без разницы, за сколько продается этот творец вместе со своей мазней. Одну ночь, Майк. Только потому, что сегодня новоселье и мне лень с тобой сраться. Завтра эта красота отправится на свалку.
Он просиял:
— Ты еще влюбишься в нее.
— Скорее ослепну.
Полотно мягко подсвечивалось. Я смотрел не на ракушку, а на свет. Закрывая глаза, продолжал наблюдать белый прямоугольник, окаймлявший пустоту.
Увидь меня сейчас отец — с бокалом «Дом Периньона» напротив розовых губ картины — сказал бы, что я маюсь дурью. А узнай он, что я пешка Паксмана, цепная Шестерня — отмудохал бы до потери пульса.
Знаешь, что? Мне тридцать один, и я — капитан полиции. А малолетних капитанов ты видел только у Жюля Верна, да? Так что пошел ты на хер, папа.
Я в один глоток осушил бокал и пошел в народ. Курсировал между гостями по отработанной схеме: одним — комплимент, вторым — подлить бухла, третьих — поцеловать, кого-то даже в шею. И по кругу. Главное — не перепутать и не засосать кого-то из офицеров Коалиционных Сил.
Их разговоры — тот еще детородный мотив.
Два майора оккупировали мой бар с тридцатилетним виски. Тот, что помоложе, с родимым пятном на щеке, наседал на старшего, Майлза:
— Нам стоит обсудить ситуацию на Восточном фронте. Что говорит руководство?
— Какая разница, Льюис? Пыль улеглась, флаги подняты. Пусть политологи и новостные шакалы теперь копошатся на этой информационной свалке, им за это платят.
— Эти шакалы как раз за дело нам ноги грызут, — Льюис наклонился к старикану и показал три пальца. — Три диверсии на периферийных линиях за прошлую неделю.
Майлз со вздохом отхлебнул виски.
— Кон-Дактур. Придумали же название, хреновы радикалы. Пацаны из каменного века, вооруженные тем, что мы сами им и бросили при отходе. Молились на нашу ржавчину, а теперь взрываются вместе с нашими патрулями ради места в дурацком карго-раю. Мы им цивилизацию несли, а они нам — фугасы.
— Говорят, у них новый лидер. Ведущий. Слышал, — Льюис понизил голос, — что он — горожанин. До войны служил в Вооруженных Силах Ландарии.
У-у. Ландария и Валимистан. Запад и Восток. Про эти бывшие сверхдержавы сейчас вспоминают, только чтобы покачать головой: мол, как отстало жили предки. Начистоту: война высосала из стран все соки. Пушечного мяса и ресурсов тупо перестало хватать, и тогда шишки по обе стороны подписали пакт о создании единого коалиционного государства — Города. Если б география пела по нотам геополитики, материки бы и физически слились в экстазе.
Теперь нет старых границ. Есть провинции Ландарско-Валимистанского Наследия, аграрные сектора и автономные государства вроде Росского Союза, Бхаватии, Эйденской Республики, Романа-Тарриды и Пиньяна. Причудливый административный кадавр.
Майлз мотнул головой и заметил меня. Я тут же отвернулся к картине, покачиваясь на каблуках. Майор поспешил свернуть базар:
— Короче, Осколочную Войну мы прошли не ради этих бабах-ассасинов. Обычные фанатики, легко задушим. — Он допил виски и со стуком опустил стакан на стойку. — А теперь завязывай портить вечер. Выпей чего-нибудь.
Осколочная Война. Симпатичное название для двадцатилетней мясорубки.
Но мне повезло: едва я дорос до призывного возраста, как наверху решили, что Ландария и Валимистан больше не грызут друг другу глотки, а дружно строят общий Город. На бумаге все выглядело красиво. На практике безногий ландарский ветеран не пожмет руку валимистанцу. Потому что у валимистанца ни черта нет руки — ее оторвало ландарским снарядом.
Побухтели, побастовали, потом устали. Война без победы — что секс без оргазма. Ничья — незачет. Так что бывшие военные сделали единственное, что умели хорошо, — пошли в криминал. Кто в рэкет, кто в оружие, кто в «живой» трафик. А самые пугливые граждане дружно побежали под крыло Департамента общественной безопасности, куда новое государство вбухало полказны.
Я поступил в полицейскую академию по одной причине: заглушить в голове голос отца, твердивший, что я позор рода. Мой папаша, морпех, искренне верил, что маман нагуляла меня от друга семьи, сеньора Гонсалеса — чувака с гигантским хером. Так отзывалась о его достоинстве сама маман, надираясь джин-тониками с подружками. Фантазии это были или реальность — история умалчивает.
Но гонсалевская порода с годами во мне расцветала, и не только в штанах. Физиономия вышла не мясистой и плоской, как у папы, а смазливой. В коротких увольнениях, когда отец глушил текилу и раздавал нам с матерью тумаки, он любил хватать меня за лицо и угрожать, что «выдавит эти гонсалевские зеленые глазенки».
Однажды он вернулся домой в цинковом макинтоше. Мы с матерью выдохнули.
А раз уж природа одарила меня здоровым членом, я решил показать Городу, кто тут папочка.
Сначала я честно пытался быть хорошим копом. Хватал карманников, таскал шлюх, ждал, что начальство оценит мой пыл и прикормит лычками. Потом понял, что в этой системе куда выгоднее не ловить паразитов, а доить их. Получил лейтенанта, стал крышевать кого надо, и мы с матерью наконец начали жрать досыта.
А в двадцать семь я сидел на унитазе, листал каталог недвижимости и пускал слюну на виллу у побережья. У маман как раз обострилась астма. Я подумал: хватит мечтать, пора расширяться.
Тогда я и подцепил Лайонела Фроста, советника губернатора Центрального округа. Чистенький, беленький, ни взяток, ни секс-скандалов — верный жене, которая коллекционировала «утраченные шедевры». Через знакомого барыгу я аккуратно подсунул ей подлинник, вывезенный мародерами из разбомбленного музея Валимистана. Выждал месяц, пришел к ним на чай и положил на стол папку с документами.
Владение военным трофеем — статья.
Чинуша побледнел так, что я испугался за его мотор.
«Оставайтесь на посту, советник, — сказал я. — Просто теперь ваша польза Городу будет заключаться в том, чтобы восхищаться талантом молодого полицейского».
Он восхитился.
Фрост начал лоббировать меня наверх, а там подключился Генри Паксман. Навел справки, оценил мой стиль и решил, что я ему пригожусь. Я, в свою очередь, сразу приметил его связи, медийную дубинку и кошелек без дна.
Дальше все пошло быстро. Люди Паксмана затянули в совете песню про омоложение кадров, его медиа полировало мой образ, его фонд сыпал грантами, и в двадцать восемь я стал самым молодым капитаном в истории Департамента — главой Отдела по борьбе с оргпреступностью.
Первый звонок с нового рабочего телефона я сделал Паксману.
«Добро пожаловать в большую лигу, капитан», — сказал он.
Надо признать, аппетиты у меня побольше члена, и после назначения они взлетели до небес. Вилла превратилась в коттедж с двумя бассейнами. Гараж забился новыми тачками. Я — настоящий гангстер, нагнувший Город!
И я не заметил, как в процессе купания в роскоши раком поставили меня самого.
Но вернемся на вечеринку.
Я отошел обновить стакан и наткнулся на детектива Барковица. Суетливый крысеныш в стремном костюме. И кто его впустил?
— Капитан, простите, что отрываю, — заблеял он, — но по поводу той строительной артели…
Ага, разбежался. Артель — «стиралка» Паксмана, которую я же и покрываю.
— Я, кажется, давал тебе другое задание, — холодно отрезал я. — Ты проверил ту логистическую контору?
— «Кант, Лобри и Ко»?
— Да, «лубрикантов» этих. Информатор шепнул, что они провозят нелегалов в контейнерах. И контрабанду. Найди зацепку и доложи. Про артель забудь.
— Сэр, но они чисты как слеза младенца, клянусь!
Последние слова он выдохнул сдавленно: я шагнул вперед, жестко впечатал детектива спиной в барную стойку и, ласково улыбаясь для публики, поправил ему воротник.
— Слушай сюда, Барковиц, — процедил я. — Если хочешь премию в конце месяца, напряги задницу. Копы что, разучились подбрасывать улики?
— В-вы предлагаете подстроить… перевоз нелегалов?
— Масштабно мыслишь! За такое премия будет пожирнее. — Я рассмеялся, и детектив нервно хихикнул следом, думая, что это шутка. Я дернул его на себя: — Если провалишься, станешь леденцом для зеков. Услышал меня?
— Д-да, сэр.
— Ну и славно. — Я похлопал истукана по груди. — Иди, пожуй устриц. Океанский свежачок.
Барковиц поплелся прочь. Я закинул в рот виноградинку.
«Лубриканты» мешали Паксману. Генри хотел их маршруты, портовые квоты и, что важнее, «зеленый коридор» — возможность гнать фуры через таможню без досмотров. Владельцы конторы оказались людьми идейными, из тех, кто верит в честный бизнес и прочую чепуху. А раз они не продаются, в дело вступает план «Б».
Мигранты в контейнерах — мелочно, даже по-расистски (смею напомнить про валимистанский «живой трафик»). А вот пара ящиков с ландарскими «искрами» вперемешку с поддельными паспортами — это уже серьезный разговор. Контрабанда армейского спецснаряжения в грузовиках крупнейшего перевозчика? В таких количествах? Вы готовите переворот? Да на такое дело у Департамента безопасности колом встанет. «Лубрикантам» светит не беспонтовый штраф, а полная заморозка активов и обвинение в содействии террористам из Кон-Дактура.
Активы заморозят, а Паксман посадит туда своего антикризисного менеджера.
Меня частенько принимали за тупого мажора, но я неплохой стратег. Охренительный стратег — даже Паксман советовался со мной. Я предложил ему скупить через подставные лица долги и переманить ключевых клиентов, пока ведутся судебные процессы. Через полгода от «Лубрикантов» останется лишь их воняющий ароматизаторами-елочками бренд, который Паксман вольет в свою империю.
Стоило о нем вспомнить — и нарисовался собственной персоной. Сперва дал себя заметить. Лишь когда я отвернулся от панорамного окна и чуть приподнял бокал в приветствии, улыбнулся.
Генри Паксман, сорокапятилетний мужчина с внешностью странствующего философа, лениво взмахнул двумя пальцами:
— Здравия желаю, капитан. — Банкир говорил глубоко и растянуто, как ленивый кот. — Нравится вид?
— Вы про пейзаж или высокое искусство? — я подхватил с подноса официанта бокал и протянул Генри.
Он любовался Дионе-Какой-То-Там.
— В искусстве, как и в нашем деле, капитан, ценятся два качества: смелость и стоимость. — Он пригубил «Периньон». — Взять Караваджо. Гений, кто спорит. И при этом бешеный пес. Для покровителей — сплошной убыток и риск. Но свалка истории его не приняла. Не так важно, что происходит «сейчас», верно?
— Не будь он гением, спонсоры бы его не держали, — парировал я, ощетиниваясь. — Попал в тренды — вот и все.
— Возможно. Но тренды — вещь переменчивая: сегодня фрейдизм, завтра постмодерн. А кто-то должен обеспечивать стабильность. Следить, чтобы картины не заливали краской активисты, чтобы инвесторы не нервничали. Это скучная реставрационная работа, капитан. И очень дорогая. Особенно когда у «реставратора» просыпается вкус к яхтам. Одна — для души. Две — для инвестиций.
— А три — это уже морской бой, — процедил я. — Не травитесь этой игристой мочой, Генри. Отойдем в тихое местечко.
Я похлопал Паксмана по спине, уводя подальше от чужих ушей и мозолящей глаза «ракушки». В кабинете я усадил его в глубокое кресло, а сам пристроил зад на краю белого лакированного стола. Погладив безупречную поверхность столешницы, игриво усмехнулся:
— Кажется, мы не с того начали, Генри. — Я выудил из бара-глобуса бутылку виски «на пожарный случай». — Выдерживался дольше, чем я на свете живу. Собеседник постарше нам не помешает.
Паксман задумчиво поглаживал усы, пока я разливал. Он стукнул своим стаканом о мой и выпил залпом. Я пить не стал — отставил виски и сцепил пальцы в замок.
— По поводу «Лубрикантов». Я не хочу денег от этой сделки.
— И чего же ты хочешь? — Генри посмотрел на меня всепроникающим взглядом.
— Наличные — это для шестерок. Я хочу один из ваших инвестиционных займов. Чинно-благородно, с печатью банка. Чтобы вместо отката все видели мое светлое финансовое будущее. Кроме тех, кто решил, что смеет плавать в городских водах без моего разрешения.
Ни одна мышца на его аристократической морде не дрогнула. Паксман поставил пустой бокал на столик и откинулся на спинку кресла.
— В Отделе по борьбе с экономическими преступлениями много талантливых парней. Они способны делать твою работу дешевле и чище. Без выступлений.
Вот и все. Маски сброшены.
Я усмехнулся и ответил раньше, чем успел остыть:
— Голодные щенки лают громко, Генри. Но они путают следы и гоняются за кошками. Чтобы вести настоящую охоту, нужен волк, который видит засады и помнит запах под хвостом у каждой суки. И этот волк до сих пор ни разу не промахнулся. Моя работа стоит ровно столько, потому что я — лучший в этом дерьме. За три года я залил бетоном фундамент вашей империи. Считаете по-другому? Подловите меня.
Я сложил руки на груди. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки:
— «Лучший». Любопытное слово. Протухает быстрее тех тошнотворных устриц, которыми ты пичкаешь гостей. Продолжай в том же духе.
Паксман поднялся и по-дружески сжал мое плечо. Но уже в дверях обернулся:
— Постарайся привыкнуть к картине, капитан. Она задает тон твоему дурновкусию и напоминает о сути вещей. О том, что все мы вышли из единого места трудами акушеров, но в конечном счете окажемся под землей стараниями гробовщиков.
Лишь дверь за ним закрылась, мой стакан разлетелся о косяк стеклянной крошкой.
— Ты что, сукин сын, — прошептал я, погружаясь в тревожно-синий свет, — сейчас угрожал мне убийством?..
