Читать книгу: «Погружение»
Глава 1: Чудовища и упыриха
ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) - состояние, вызванное переживанием мощного травмирующего события. Проявляется в виде сильного эмоционального напряжения, навязчивых воспоминаний, ночных кошмаров. Такой человек не может жить настоящим, утопая в кошмарном прошлом.
Воздух был не просто холодным и влажным. Он был густым, обволакивающим, словно состоял из взвеси отчаяния и мерзости. Им невозможно было дышать — только задыхаться, каждый вдох обжигал легкие ледяной влагой и чем-то еще, невыразимо отталкивающим.
Лес? Нет, скорее, живое, дышащее существо, изуродованное собственной предсмертной агонией. Его ландшафт состоял из обугленных, неестественно изогнутых деревьев, чьи ветви, подобно щупальцам голодного спрута, тянулись из багрового мрака, цепляясь за одежду, за кожу, за саму душу. Они были похожи на черные наконечники копий самых темных легионов из сказок, где зло одержало безоговорочную победу. Копья, готовые пронзить любого, кто осмелится нарушить их вечный, больной покой.
Единственная тропа, ведущая в сердце этого кошмара, была размыта в серовато-багровую жижу, издающую при каждом шаге противный, чавкающий звук. Она не мешала идти; она цеплялась, словно предупреждая: «Ступай назад. Здесь тебя ждет только конец».
— Доктор Тайма, давайте я подожду вас здесь? А? — собственный голос показался Бель чужим, тонким и дрожащим, как струна.
Наставник обернулся. Его взгляд, тяжелый и безразличный, упал на нее. Бель вцепилась в эфес своей рапиры, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, устремляясь прямо внутрь, куда-то к груди. Самым скверным оказалось то, что этот "живой" холод был единственным островком стабильности в этом безумном мире.
— Бель, — его голос был ровным, без единой нотки сочувствия. — Если ты собираешься быть психотерапевтом, то тебе надо привыкать не к учебным симуляциям, а к вот этому. Через полгода у тебя экзамен. Ты будешь погружаться одна, и ни я, ни кто-либо другой не будет тебя прикрывать.
— Но я ординатор первого года! — попыталась она возразить, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — У меня по программе сначала идут тревога, депрессии, ОКР, а не... это! Не ПТСР-Сознание!
— Мне плевать на твою программу, — резко, почти отрезал Тайма, ускоряя шаг и заставляя ее спотыкаться, поспешая за ним. — В реальном мире пациенты приходят с тем, что у них есть. А у этой пациентки — ад. И мы сейчас в нем беззаботно гуляем. Постарайся абстрагироваться от окружения и сосредоточиться на деле. На уже имеющихся знаниях, если таковые остались, конечно. Ну, или вообще были.
Всего час назад в кабинете Таймы стояла удушающая духота. Воздух был спертым, пах старыми книгами, пылью и слабым, но устойчивым ароматом парфюма, купленного по акции, пытавшегося замаскировать другие, менее приятные запахи. Кондиционер, реликт прошлой эпохи, безмолвно ржавел в углу, потеряв всякую надежду на ремонт.
Бель, сидя чуть поодаль, смахнула капли пота со лба и внимательно, почти пристально, рассматривала пациентку. Та сидела, сгорбившись, в кресле напротив Таймы, словно пытаясь стать как можно меньше. Запущенные, блеклые волосы. Тусклое, безжизненное лицо. Глаза, опущенные вниз, казались стеклянными, невидящими.
Худющая какая, — пронеслось в голове у Бель. — Волосы давно не мыла. Макияжа нет. Губы обкусаны в кровь. И эта теплая кофта... в такую жару. На призрака похожа. На призрака, который пришел сюда только для того, чтобы окончательно умереть.
— ...кинули на землю, — тихий, безжизненный голосок Дианы разрезал тишину. — Они смеялись, порвали одежду. Ден попытался снять с меня кофту, но я уперлась, и у него ничего не получилось. Тогда мне прилетел удар в челюсть, я сильно укусила язык. Потом еще раз ударили, уже кто-то из парней пнул в плечо, схватили за волосы... — голос дрогнул, но не сорвался. — И я не сопротивлялась больше. Я побоялась. Они стащили с меня кофту. Расстегнули брюки. И я не орала больше.
Бель передернуло. Волна тошноты подкатила к горлу.
Однако доктор Тайма всего лишь покачал головой, его выражение лица оставалось невозмутимым. «Рассказывайте дальше», — сказал его жест.
Девушка продолжала рассказ мертвенным голосом, описывая невыносимые подробности. Каждое слово било по Бель, как молоток. Звучали циничные, почти издевательские ремарки, которые заставляли сжиматься все внутри.
— ...Меня избили и сделали это. А потом помочились на меня, как зверье. Это Вас интересовало, доктор? Вот что со мной произошло! Вот легче стало, спасибо, что вернули туда. Учитывая, что я это уже рассказывала.
Тайма вздохнул, сокрушенно покачал головой, но его взгляд, острый и пронзительный, впился в пустые глаза девушки.
— Вы принимали препарат, который я прописал?
— Угу. Мать каждый день пихала. Сегодня последняя таблетка с утра была, месяц пропила.
— Хорошо. — Тайма откинулся на спинку кресла. — Они помогут нам погрузиться сегодня. Поймите: я расспрашиваю Вас об этом не просто так. Во-первых, это нужно моему ординатору, которая будет там со мной. Нам нужно понимать, что мне придётся встретить в Сознании. Мне дико хочется помочь, Диана, но специфика моей профессии такова, что, погрузившись в Ваше Сознание, я могу повстречать разное, опасное для меня и моего ординатора. Очень не хотелось бы допустить провала. Поверьте.
Он сделал паузу, давая время словам дойти до пациентки.
— Каждое погружение несет риски для врача, вплоть до летального исхода. Мы просто можем не вернуться. Тогда мое сознание и сознание моего ординатора погибнут там, а здесь останутся глубокие инвалиды или трупы. Ваши риски заключаются в том, что если всё пойдет не по плану, то вы можете полностью потерять рассудок.
— Ну уж нет! — в голосе Дианы впервые прорвался огонь. — Я жива ещё только потому, что родители не дали мне... Сделать ужасное. Надеюсь, у вас все получится.
Воздух в кабинете сгустился, повисла тягостная, давящая тишина. Диана закрыла лицо руками и разрыдалась — негромко, безнадежно. Тайма жестом подал Бель знак. Та, на мгновение застыв, подошла к потёртому старенькому шкафу и извлекла оттуда длинный чехол.
— Доктор, я хочу знать... — Диана подняла заплаканное лицо. — Почему я перестала сопротивляться им? Я же шлюха! Зачем я поехала? Почему я напилась? Почему не схватила палку и не прибила их?
Тайма, тем временем, расстегнул чехол. Внутри лежал матовый черный полуторный меч, рукоять которого была небрежно обмотана черной изолентой.
— Всякое случается, Диана, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая мягкость. — И нашими необдуманными действиями часто могут воспользоваться нечистые на руку люди. Страх за свою жизнь в такой ситуации не делает из нас виновных. — Он легко, почти по-отечески улыбнулся. — Мы — просто люди. Страх — наш неотъемлемый спутник. Это не бесполезная дрянь, которую можно отрезать и выбросить в мусор. Страх — отличный инструмент мозга, служащий для спасения жизни носителя.
То, что случилось с Вами, ужасно. Я правда сочувствую, и если быть откровенным, каждый человек на моем приеме с подобными историями оставляет кровоточащий шрам на сердце. Но мы сделаем все, чтобы этот кошмар остался позади. Это не сотрётся из памяти, конечно, но уйдет симптоматика, выровнится настроение и снизится тревога. Приведет все к тому, чтобы получилось жить дальше, чтобы рой мыслей не впивался каждое мгновение в голову.
Выждав ещё паузу, Тайма почти шепотом спросил:
— Готова?
Диана подняла глаза и едва заметно кивнула.
Из ножен с тихим шелестом показалось черное, матовое лезвие. Оно словно поглощало свет. Удерживая рукоять, Тайма протянул меч.
— Бель, руку.
Та, на автомате прицепив свою изящную рапиру к поясу, схватилась за его запястье.
— Диана, прикоснитесь к рукояти.
Девушка неуверенно протянула дрожащую руку. В тот миг, когда пальцы Дианы дрожью прикоснулись к рукояти, мир не поплыл. Он рассыпался. Звук — треск ломающегося стекла, смешанный с шипением порванной магнитной ленты. Кабинет Таймы распался на тысячи пикселей, которые тут же понеслись в черную воронку, затягивая их за собой. Бель не падала, ее выдернули из реальности, как зуб из десны — резко, безвозвратно. И первый удар о новую реальность был не визуальным, а обонятельным: спертый воздух сменился едким химическим смрадом, от которого свело скулы.
— Я задохнусь от этой вони! — канючила Бель, зажимая нос платком. Аммиачная вонь въедалась в одежду, в кожу, в волосы, была повсюду.
— Ты внимательно слушала пациентку? — безразлично спросил Тайма, не оборачиваясь. — Это весьма специфичный дождь.
Бель нахмурилась, а спустя секунду в голову пришло страшное осознание. Ее лицо вытянулось от омерзения.
— Фу-у-у! Это же... моча?
— Прекрати ныть.
Тайма внезапно остановился, заставив Бель чуть не наткнуться на него. Он не глядя ткнул клинком в сторону свисающей ветви, которая тут же отдернулась, словно обожженная.
— Объясни мне, доктор, — его голос был ровным, но в нем появилась опасная сталь. — Почему этот лес не просто хочет нас убить? Почему он хочет нас раздеть, унизить и обгадить? Говори теорией. Прямо сейчас.
Это был не запрос на лекцию. Это был устный экзамен под дулом пистолета. И вопрос был сформулирован так, что ответ на него лежал не в учебнике, а в самой сути происходящего кошмара.
— Это азы, — фыркнула Бель, внутренне радуясь возможности отвлечься. — Первое: возникновение расстройства происходит после психотравмы.
— Верно. Дальше.
— Второе... — Бель перевела дух. — Содержание переживаний отражает психотравмирующую ситуацию. Это значит, что в Сознании пациентки мы очутились в том самом лесу, где произошло насилие. С неба льёт мерзкий дождь из... урины. Насильников было трое. Думаю, главной проблемой будет Ден. Вероятно, он будет иметь исполинские размеры, большую силу и устрашающий облик, это довольно сильный нейрос.
— Ты думаешь, он будет в обличии Бигфута? — в голосе Таймы снова зазвучала знакомая ирония. — Ладно, третий пункт?
Бель внимательно посмотрела на врача, на его иронично поднятые брови.
— Редукция расстройства происходит только в случае разрешения психотравмирующей ситуации. В нашем случае этот пункт выполнен: насильники наказаны.
— Да, ликвидированы пару месяцев назад, по постановлению Верховного Суда путем введения инъекции. Но мне сдается, что ты упускаешь важную деталь.
Бель положила руку на рукоять рапиры и молча продолжила путь. В голову ничего не шло. Что она упустила?
Тропа резко оборвалась. Деревья смыкались, образуя подобие туннеля. Ветви становились все ниже, и от их крючковатых, обугленных пальцев приходилось наклоняться все сильнее.
Бель ощутила, как одна из ветвей уперлась ей в плечо, цепко зацепив халат и футболку под ним.
— Черт, — тихонько выругалась она, чуть не поскользнувшись.
Она схватилась за скользкую ветку, пытаясь отцепить ее, но та не поддавалась. Ветви обвились вокруг ее плеча, и Бель с ужасом осознала, что они не просто деревянные. Они были теплыми и влажными, как кожа вспотевшего человека. Шершавая кора не царапала, а соскальзывала по ней, оставляя на коже липкий, пахнущий потом и дешевым одеколоном налет. Одна из более тонких веток, гибкая и цепкая, как палец, пролезла под воротник халата и поползла вниз по спине. Это было не нападение, а исследующее, похотливое осквернение. Боль, острая и горячая, пронзила ее, и в этот миг она осознала не просто физическую угрозу, а глумливый, насилующий посыл этих ветвей. Это было не нападение — это было осквернение. И от этого понимания крик, сорвавшийся с ее губ, был не просто отчаянным, а по-звериному униженным.
— Помоги! — сорвался с ее губ отчаянный крик.
Но было уже поздно. Ветви ожили вокруг. Они опутали ее щиколотки, сдавили так, что кости затрещали. Другие потянулись к еще свободной руке. Мощные ветви, обездвижив молодую девушку, начали расползаться в стороны, с нечеловеческой силой разводя ее ноги и заламывая руки за спину. Она висела в этом мерзком плену, беспомощная и униженная.
— Держись! — крикнул Тайма.
Он в два прыжка оказался рядом, занес свой черный меч. Но лес оказался быстрее. Из темноты метнулась еще одна ветвь-хлыст и со свистом ударила его в грудь. Волна сбила его с ног. Он рухнул в грязь, но через мгновение был уже на ногах. Он помчался полукругом, ловко уворачиваясь от новых щупалец.
Всего доля секунды — и черный клинок обрушился на ветви, удерживающие Бель. Звук перерубаемой древесины был оглушительным. Бель рухнула вниз, потеряв ориентацию. Она ворочалась в липкой жиже, судорожно нащупывая рукоять своей рапиры.
Когда ей наконец удалось подняться, она увидела Тайму, упершегося ногой в обездвиженное дерево. Он с усилием вытаскивал свой меч, по самую гарду погруженный в ствол.
— Смотри по сторонам, подруга, — его голос был хриплым. — В следующий раз я могу не успеть.
— Останусь овощем, — закончила за него Бель, машинально стирая кровь с поцарапанной щеки.
— В вегетативном состоянии, доктор, — поправил он, освободив клинок. Он снял свой халат и протянул его Бель. — Прикройся. И не забывай, в чьём травмированном Сознании мы находимся.
Бель не сразу поняла. Она опустила взгляд и ахнула. Ее халат был изодран на груди. Из-под порванной ткани виднелся бюстгальтер и бледная кожа. Покраснев от ярости и стыда, она скинула свой халат и, приняв помощь Таймы, надела его, наглухо застегнув.
Тишину леса разорвал не гудок, а нарастающий, хриплый рокот мотора, идущий со всех сторон сразу. Из багрового мрака между деревьями медленно проступили две желтые, тусклые фары-глаза. Они были не круглыми, а суженными, хищными, как у крупного зверя. Машины не было — был ее призрак, смазанный силуэт, от которого исходил запах бензина и перегара. Она не ехала, она просачивалась в реальность, как пятно на фотографии, и так же неуловимо растворилась прямо в пространстве.
— Нас приглашают, видимо, на вечеринку, — Тайма указал клинком в сторону звука.
— Это может быть ловушка! — попыталась возразить Бель.
— Доктор Бельтис, — его голос вновь стал лекционным. — Напомните, для чего мы тут? Уйти подальше или вырезать причину желания пациентки раскачиваться в петле? Сознание пациентов, страдающих посттравматическим расстройством, характеризуется тем, что оно, понятное дело, крайне агрессивно, но очень открыто. Имею в виду, что не нужно долго блуждать по закоулкам, пытаться решить задачи и головоломки. Вот причина — иди и расхреначь там все. Нейросы открыто провоцируют на драку.
Как же он бесит!
— Пойдемте, — сквозь зубы процедила она.
— Отлично. Нас там, поди, заждались.
На опушке было пусто. Даже аммиачный дождь перестал лить. Они покрутились на месте. Тайма высматривал следы, Бель делала вид, что делает то же самое.
Именно поэтому она заметила боковым зрением тень, которая метнулась в сторону Таймы.
— Доктор! — успела крикнуть она.
Черный призрак-автомобиль, минуя препятствия, пронесся мимо. Казалось, он лишь слегка коснулся бампером Таймы, но этого хватило, чтобы отбросить тело врача. Он тяжело рухнул на землю и остался лежать.
Автомобиль резко остановился. Из него неспешно выползли три тени. Три мужские фигуры, высокие, плотные, сотканные из самого мрака. Они неспешно переглянулись. Двое пошли к Тайме, а одна двинулась к Бель.
Сердце ее бешено заколотилось. Она извлекла рапиру. Легкий клинок блеснул. Она приняла стойку.
Тень приближалась.
Не боится? Ладно... Идем ближе. Еще ближе. Три шага... два... один...
Хрустальный клинок зажужжал, описав молниеносную дугу. Тень уклонилась и прыгнула, словно животное. Бель инстинктивно ушла вправо — тень пронеслась мимо, а вдогонку получила точный укол под лопатку.
Раздался шипящий звук. Резко запахло чем-то кислым, пропавшим. Бель отпрянула, а тень, скорчившись, стала изрыгать черную жижу.
Слабая улыбка тронула губы Бель. Первая победа. Она подняла взгляд на двух других теней, вальяжно шагающих к Тайме, попытавшемуся встать, но поскользнувшемуся в грязи.
— Отойдите от него, ублюдки! Сюда идите!
Но тени не двинулись. Они просто смотрели. И тогда Бель почувствовала сзади ледяное прикосновение. Сильный удар по затылку, и мир взорвался белой вспышкой.
Пришла в себя она от того, что ее грубо держали. Она стояла, но сзади к ней вплотную прижималось нечто холодное, а ее руки были заломаны. Перед ней вышагивала настоящая упыриха.
Спутанные волосы. Огромная голова. Мерзкое, будто вздувшееся голое рыбообразное тело со скрюченным позвоночником и двумя длинными худыми, но жилистыми руками-лапами с острыми медвежьими когтями. Макияж, растекшийся в кляксу. Крошечные глаза с огромными зрачками. И неуловимое, но вместе с тем отчетливое сходство с Дианой.
— Это-то ты, шлюха, моего мальчика прикончила? — ее голос скрипел, как скрежет по стеклу. Ряд белых, клиновидных зубов внушал ужас. — Тебя на моём пикничке не ждали. Проваливай!
Лицо Бель обдало смрадом. Рука тени скользнула по ее груди и рванула халат. Заклёпки поддались. Холодный ужас смешался с жгучим стыдом.
— Руки убери, тварь! Убью! — закричала Бель не своим голосом.
К удерживающей ее тени подошла вторая, пытаясь стянуть джинсы.
— Я вам разрешала её трахать?! — взревела упыриха-Диана. — Я велела ей проваливать! Это МОЙ, только МОЙ позор! Только я имею право ненавидеть! Упиваться ненавистью, стыдом, сладким стыдом и горькой ненавистью!
Но тени не слушали. Один старался расстегнуть джинсы с отчаянно сопротивляющейся и визжащей девушки, в то время как второй слишком близко наклонился безликой мордой к лицу Бель и отхватил отчаянный удар лбом прямо туда, где у человека должен бы быть нос.
— СУКИ! Я ВАМ СКАЗАЛА ПРЕКРАТИТЕ!
Ярость чудовища достигла апогея. Оно метнулось вперед. Когтистая лапа вонзилась в спину первой тени. Лицо Бель окропила брызнувшая черная жижа. Вторую тень упыриха схватила за горло, отбросив, и Бель, наконец, освободившись, тяжело хватала ртом воздух.
Она не помнила, куда и зачем ползла. Просто подальше.
— Куда ты собралась, милая? — ее ногу схватила та самая лапа и потащила обратно. Девушку объял ужас. Она перевернулась и увидела, как обезьянья морда неумолимо приближается. Но через мгновение ее перестали волочить, а чудовище завопило.
Тайма был на ногах. Его лицо было искажено холодной яростью. Вторым ударом он полоснул упыриху, оставив глубокую рану. Пируэт, меткий удар ногой — и чудовище рухнуло.
Он подошел к Бель. Она увидела большую гематому на его лице, заплывший глаз. Он наклонился, протянул руку. Девушка потянулась к ней, но наткнулась на пустоту. Это был лишь жест.
Тайма распрямился. В его руке была отрубленная лапа упырихи. Он помахал ею перед мордой создания и подошел вплотную.
— Теперь будет самое интересное, да? Главную персону в студию!
В небе сверкнула молния, и ее свет выхватил из мрака хрупкую, испуганную девушку в белой блузке — саму Диану, какой она была до кошмара.
Тайма повернулся к хрупкой проекции в белой блузке. Он не протянул ей меч. Он воткнул клинок в землю у ее ног, как ставят крест.
— Он твой. Твое право, твой выбор, — его голос утратил все нотки иронии, став тяжелым, как надгробие. — Забери его.
Проекция Дианы смотрела на рукоять, потом на свое чудовище. Ее пальцы дрожали. Она потянулась к мечу, но ее рука прошла сквозь рукоять. Она была призраком для своего же оружия.
— Я... не могу, — ее голосок был тише шелеста листьев.
— Можешь, — выдавила Бель, сама не ожидая этого. — Потому что это твоя боль. Только ты имеешь над ней власть.
И тогда пальцы Дианы обрели плоть. Она с хрустом, будто ломая невидимые путы, обхватила рукоять.
— Да какой "бей"? — ухмыльнулась упыриха, выдувая кровавые пузыри. — Она слаба. Нравился же тебе Ден, поэтому поехала с ним, пьяная? Видела, что подливают? Видела. И от чего не отказалась. Мальчики домой отвезут? Да ты хотела, чтобы Ден развез дружков, а вы остались! Хотела дать? Дала! И не один раз! А чё не понравилось-то? Ты виновата, только ты, уродина! Ты же шлюха в душе, ты любишь унижения, любишь грязь...
Клинок в руках проекции девушки поднялся, дрожа от непосильной тяжести не решения, а самого себя — своего предназначения, своей ужасной правды. Он спикировал вниз.
И вонзился в грудь чудовища.
Но не было звука разрезаемой плоти. Был звук трескающегося фарфора.
Упыриха замерла, ее когтистая лапа, все еще тянущаяся к Бель, застыла в воздухе. Огромные, с крошечными зрачками глаза расширились, но не от боли, а от шока — шока узнавания. Ее уродливая, рыбообразная пасть приоткрылась, но вместо предсмертного хрипа из нее вырвался...
Тихий, чистый, абсолютно человеческий вздох. Вздох облегчения.
И тогда с ней начало происходить нечто обратное ожидаемой смерти. Ее монструозная оболочка не стала распадаться, а пошла трещинами. Сквозь эти темные щели хлынул ослепительный, болезненно-белый свет. Трещины множились, как паутина, и с каждым мгновением из них все явственнее проступали черты... другого лица. Хрупкого, испуганного, залитого слезами. Лица Дианы из кабинета.
— Пр-прости... — прошептало чудовище, и это был уже не скрежет, а ее настоящий, сорванный, разбитый голос, полный неподдельного ужаса перед самой собой.
Это длилось всего мгновение. Потом свет из трещин стал багровым, ядовитым. Проступившие черты исказились в новой, еще более отчаянной гримасе ненависти. Упырица снова была упырицей, но теперь ее ярость была направлена внутрь.
— НЕТ! — это был уже не шепот, а оглушительный рев, в котором смешались ее истинный голос и голос монстра. — НЕ ЗА ЧТО ПРОСТИТЬ! ТЫ ВСЕХ ОБМАНЫВАЕШЬ! Я ЗНАЮ ПРАВДУ!
И тогда клинок в руках проекции вспыхнул. Не ярким светом, а тьмой, более черной, чем самая глубокая ночь в этом лесу. Эта тьма поглотила свет из трещин, затопила его, запечатала. Чудовище, получившее свой смертельный удар, наконец рухнуло, начало расползаться в черную, зловонную жижу, но в ее последнем, затухающем хрипе слышалось не поражение, а горькое, торжествующее: «...Виновата...»
Бель почувствовала не разряд, а ледяную волну, пронзившую ее насквозь. Она сделала глубокий, судорожный вдох, и в легкие ворвался спертый воздух кабинета. Но в ушах еще стояло эхо этого двойного голоса — мольбы о прощении и приговора самой себе.
И она поняла, что победили они лишь одну из форм чудовища. Самое же главное — та ядовитая ложь, которую оно провозглашало, — осталось жить, уйдя вглубь, затихнув, чтобы когда-нибудь прошептать снова.
На кладбище было тихо. У одной из оградок стояла ухоженная девушка в коричневой блузке и белоснежных брюках. Она достала из сумочки баночку.
— Теперь у меня всё неплохо. Я избавилась от мыслей. Пришла в себя. На работу устроилась, продажами вот занимаюсь. Уж думала, что никогда с людьми работать не смогу. Даже неплохо зарабатываю, представляешь?
Она помолчала. Посмотрела на холодный камень надгробия и усмехнулась.
— А ты мне со школы нравился. Казалось, ты красивый. Спортивный. Веселый. Все девчонки смотрели на тебя на физре. Облизывались в коридорах. А я даже анкету детскую с девочками заполняла, где указала, что ты мне нравишься и я не могу отделаться от мыслей о тебе. Я была такая счастливая, когда узнала, что ты будешь учиться со мной на одном курсе в университете. Когда ты меня пригласил на эту пьянку, я вообще чуть с ума не сошла от радости... Кто же знал, что ты такая сволочь, Дэн?
Диана откупорила баночку. Резкий, знакомый по тому лесу, запах ударил в нос, но теперь он был слабым, запертым в пластике.
— Знаешь, я думала, что будет слаще, — тихо сказала она, выливая содержимое на камень. Жидкость впитывалась в землю, оставляя темное пятно, ничем не отличающееся от дождевого. — А оно просто пахнет. Как и тогда. Просто воняет. И все. Оставайся. А я пошла жить.
Она бросила пустую баночку в ближайшую урну. Жест был не торжествующим, а усталым. Она пришла не за местью, а для того, чтобы вынести мусор из собственной памяти.
Очередь в «Фарм-Генезис №7» напоминала вытянувшийся, больной нерв. Бель стояла, прижимая к груди сумку, в которую накануне Тайма бросил ее халат. «Постирай, смердит». Не выстиралось. Складки ткани упорно хранили въедливый, сладковато-аммиачный дух — тот самый, что лился с неба в лесу Дианы, хоть он и существовал только в Сознании, для Бель он был реальным. Он просачивался сквозь ткань, смешиваясь с аптечными запахами: пылью под прилавками, озоном от холодильников, резкой химической свежестью, не способной перебить человеческое горе.
Перед ней, уткнувшись лбом в защитное стекло, старуха что-то шептала провизору. Тот кивал, не отрываясь от экрана, его пальцы отстукивали тот же бесстрастный ритм, что и сердце Бель — учащённо и глухо, будто билось не в груди, а где-то под рёбрами, в самом укромном, тёмном месте, куда ещё не добрались щупальца того леса.
Она отвела глаза на витрину. За стеклом лежали судьбы, расфасованные по картонным коробкам. Дорогие, в сияющей фольге и белоснежных упаковках — «нейростабилизаторы», «корректоры когнитивных функций», «ингибиторы распада миелина». Для тех, кто мог купить себе если не здоровье, то отсрочку. Правее — дёшево, серо, безлико. «Соната» для сна, «Релаксин» от тревоги, «Амитрил» от всего сразу. Цена вопроса — от восьми до двенадцати часов забвения. Бель знала их все наизусть. Мать иногда путала и пыталась принять не те. Приходилось прятать.
— Следующая, — голос провизора был плоским, как столешница.
Бель шагнула к окошку, сунула под сканер свою карту здоровья. Экран выдал список: два дорогих препарата из списка «А» для Анны. И список "Б", для Бельтис. «Амитрил. Максимальная дозировка. Одна упаковка».
Провизор, молодой парень с тщательно выбритой головой и пустыми глазами, скользнул взглядом по списку, потом на неё. Задержался на секунду. Не на лицо — на воротник её поношенной куртки.
— Рецепт?
Бель молча достала из кармана потрёпанную ксиву, удостоверение терапевта. Он приложил её к считывателю, глядя на экран. Его бровь чуть дрогнула.
— «Амитрил» по льготному рецепту не отпускается. Только полная стоимость. И… вы в курсе о сочетании с профессиональной деятельностью? Заторможенность, нарушение реакции…
— В курсе, — перебила она, не поднимая глаз. Её пальцы сами собой сжали край стойки, суставы побелели. Заторможенность. Нарушение реакции. Тайма вышиб бы у неё из рук таблетки при такой формулировке. Но Тайма не лежал ночью, закусив зубами подушку, чтобы не закричать от того, как по спине снова и снова ползет шершавое, тёплое, похожее на кожу…
— Оплатите там.
Она забрала карту, чек и маленький, стыдный пакет. Пластиковая ручка впилась в ладонь. У выхода, у урны, она на секунду задержалась, глядя на серую коробку «Амитрила». Потом резким движением вскрыла блистер, выдавила одну таблетку и сунула её в рот. Проглотила без воды. Горьковатая сладость размазалась по языку, обещая тупое, ватное спокойствие. Обещая тишину, которую нельзя было купить для матери.
Она вышла на улицу. С серого неба Вавилона сеялась осенняя морось, смывая с тротуаров пыль, но не уныние. Бель засунула руку в карман, нащупала там холодный металл — ключ от квартиры матери. И рядом — гладкую поверхность блистера. Обещание восьми часов сна.
Цена — одна душа, ещё не до конца проснувшаяся после леса.
Но, как показал вчерашний день, души в этом городе были дешёвым товаром. Дешевле, чем лекарства.
Глава 2. Надежда
Студенты-медики приходят в профессию с горящими глазами. Им кажется, что они будут спасать жизни, лечить души, менять мир к лучшему. Первые два курса — бесконечные лекции, зубрёжка, бессонные ночи над учебниками. Они верят, что знания — это ключ, который откроет любую дверь. А потом приходит практика. И оказывается, что мир не хочет, чтобы его спасали. Что пациенты — не задачи из учебника, а живые, истекающие болью люди. Что твои надежды никому не интересны. И тогда каждый выбирает: сломаться под этим грузом или стать сильнее, сохранив в себе тот самый огонёк, который когда-то привёл его в профессию. Тех, кто выбирает второе, — единицы. Из них и получаются настоящие врачи.
Бель лежала на полу своей съёмной квартиры-студии. Тошнота подкатила к горлу невыносимой волной, едкая и чужая, словно её желудок всё ещё пытался переварить ту багровую, вонючую жижу из леса Дианы. Она лежала на полу, прижавшись щекой к шершавому, холодному линолеуму, и каждое биение сердца отдавалось в висках тяжёлым молотом, выбивающим ритм: ты-жи-ва, ты-жи-ва. Это не было облегчением. Это было приговором к возвращению.
Она медленно, со стоном, поднялась на локти. В крошечной, убогой ванной, стоя перед заляпанным зеркалом, она разглядывала своё отражение. Хрупкая, почти астеническая фигура казалась ещё меньше, сжавшейся под гнётом пережитого. Тёмные, смоляные волосы выбились из небрежного пучка и прилипли к влажным вискам. Но больше всего её поразили глаза. Большие, серые глаза, всегда такие жаждущие знаний, теперь смотрели на неё с немым ужасом. В их глубине плавала тень, оставленная прикосновениями ветвей-щупалец и ледяными лапами теней. Она провела пальцем по щеке, ожидая ощутить шрам, но кожа была гладкой. Раны были внутри.
Вернувшись в единственную комнату, она упала на потёртый диван, завернувшись в одеяло. Сны были отрывистыми и тяжёлыми. Она снова бежала по серовато-багровой жиже, сзади на неё накатывал рёв мотора. Она просыпалась с криком, в холодном поту, и тогда её пальцы инстинктивно искали в темноте ту самую, единственную вещь, что стояла на полке — старый, пожелтевший фотоснимок с изображением леса. Настоящего. Зелёного, полного жизни. Реликвия из мира, которого больше не существовало.
Бель вспомнила, какими тяжёлыми казались подъёмы утром, когда нужно было бежать на лекции в университет. Кажется, как будто это было в другой жизни.
Утром Бель побрела в университет. Вавилон снаружи был серым, давящим. Гигантские купола урбанизации нависали над улицами, а между ними, в трущобных кварталах, кипела своя, нищая жизнь.
Лекционный зал был на удивление тих, если не считать уставшего голоса старого преподавателя Серафима, пытавшегося заполнить собой пространство. Обычно в воздухе витал гул обсуждений, как правило, совсем не касавшихся темы лекции, но сегодня, после уже прошедших четырёх лекций подряд, студенты чисто механически пытались записывать обрывки информации, которые уже не находили места в распухших головах, оставаясь наспех выведенной труднорасшифровываемой кардиограммой в тетрадях.
Серафим, бывший психиатр, ныне уже не практикующий ввиду почтенного возраста, сидел на кресле, дождался, когда студенты допишут последнее сказанное им. Они дописывали, а затем их пустые оболочки с выключенными мозгами снова пытались выбрать из звуковых колебаний в воздухе новую информацию, которую зачем-то нужно было накалякать в свою тетрадь. В какой-то момент ему это стало противно.
— Впрочем, прервёмся ненадолго от органических психозов. Коллеги, я вижу, что вы изрядно выдохлись от полученной информации, мы сделаем небольшой перерыв, не сбивая рабочего настроя.
То ли выдох облегчения, то ли протяжный стон пронёсся по стенам аудитории. Студенты активно зашуршали батончиками, взятыми на перекус, послышалось характерное «пфыть» открытой бутылки воды с газом. Серафим тяжело вздохнул и широким жестом пригласил старост подать списки отсутствующих, или, как он про себя называл: «кармический список», ибо отсутствующим – отработки. А это одно из самых тяжких наказаний за непосещение.
Бель, сидевшая на первом ряду, как и положено старосте, повернулась, выискивая глазами среди белоснежной массы народа своих одногруппников. Удовлетворённо досчитав до тринадцати, она взяла лист с сегодняшней датой, выведя посередине листа блаженное: «Отсутствующих нет». Вместе с другими старостами она двинулась к преподавателю.
— Кто останется проходить ординатуру у нас? — Серафим поднял желтоватые глаза на окруживших его старост.
Бель подняла руку, ежась под колючим оценивающим взглядом профессора.
— На кафедре будут проводиться дополнительные занятия для будущих психиатров. Клинические разборы, дополнительная теория, целых два дополнительных часа дважды в неделю, ну замечательное времяпрепровождение, верно?
Бель кивнула.
— Вам быть обязательно, в противном случае – экзамен сдать едва ли получится, обещаю. Плюс к тому, поручаю обеспечить явку ещё пяти-семи человек. Всё понятно?
— Обязательно буду на дополнительных занятиях. Вот только я не знаю, что делать с остальными людьми… — неуверенно промямлила девушка, чувствуя, что этот дед вполне может реализовать настоящую головную боль с предстоящим экзаменом.
— Это уже не мои заботы, — Серафим картинно раскинул руки. — Да и про время и дату вы спросили? Как вас зовут, скажите? Я запишу…
После этой проклятой лекции Бель пришлось пару дней как угорелой носиться по потоку, уговаривая на дополнительные занятия беспечных студентов, для которых четыре часа в день – это потенциальный сон, раздолбайство, а для кого-то – работа и подработка. Пришлось хитростью заманивать, обещая, что преподаватель будет более снисходительным к тем, кто примелькался в поле зрения, что об экзаменах, после этих дополнительных занятий, можно вообще не беспокоиться. Со скрипом нашлось четыре человека, на что, как оказалось, Серафим на первом занятии не обратил внимания вовсе. Возможно, даже не вспомнил Бель.
Всё оказалось до жути просто: под видом дополнительных занятий, разбора клинических случаев, общения с практикующими психиатрами и прочих интересных моментов обучения, которых так порой не хватало на парах, ушлый Серафим с парочкой коллег, даже не преподававших в университете, читали лекции, проплаченные фармакологическими компаниями, в которых они «облизывали» конкретные препараты и поливали помоями их аналоги с тем же действующим веществом. Конечно, делались фотографии, велась съёмка (для отчётности, надо понимать), профессор получал денежки, наплевав с высокой колокольни на обучение выпавших в осадок от такого отношения студентов.
Бель ловила на себе угрюмые взгляды однокурсников, которых она притащила на эти занятия. Чувствовала себя глупой, что попалась на уловку преподавателя, при том понимала, что положение безвыходное. Пришлось ходить на эти «занятия», в которых, впрочем, если слушать внимательно, была толика знаний, которые оказались полезны. К примеру, была прочитана отличная лекция по Погружению.
«Тема сегодняшней лекции, уважаемые коллеги, безумно важна. Говорить мы сегодня будем о Погружении. Погружение – это специальный приём, применяемый чаще психотерапевтами. Он являет собой перемещение на тонком плане в подсознание пациента, страдающего от невротических расстройств. При психозах это тоже теоретически возможно, но этот процесс безумно опасен как для пациента, так и для врача. Так как подсознание пациента представляет собой набор чётко детерминированных отрезков самых тёмных уголков человеческой души, то при определённых состояниях этой души эти отрезки могут быть населены самыми разными типами живых существ, называемых нейросами. Они и являются причиной возникновения неврозов и психозов, но при психозах нейросы весьма и весьма агрессивны и опасны. Настолько, что справиться врачу с ними, как правило, не удаётся».
Бель слушала, затаив дыхание, забыв на время о своём негодовании. Это было то, ради чего она шла в профессию.
«А смерть в подсознании пациента – смерть в реальной жизни. Организм реагирует на смерть частички души врача, который совершил Погружение, так называемой симпато-адреналовой бурей, вследствие чего резко повышается артериальное давление, а затем следует геморрагический инсульт, причём практически всегда с летальным исходом».
В зале повисла гробовая тишина. Теперь все понимали, почему на эту специальность был такой жёсткий отбор.
«С неврозами проще – психотерапевты зачастую Погружаются, нейтрализуя лично даже множественные нейросы, а затем выходят сухими из воды, в отличие от психиатров. Нейросы последних опасны, их очень сложно устранить, они крайне сильны, а некоторые, считается, вовсе неуязвимы. Погружение может в крайних случаях иметь сугубо диагностический характер.
Вывод первый: не уверен, что это не психоз – не лезь!
Двигаемся дальше. Медикаментозная терапия… Тема сложная, но начнём, пожалуй, с того, для чего же она нужна. Видите ли, медикаменты в случае психотерапевтической практики – это вспомогательный элемент, который усыпляет (седатирует) нейросов. Мне понравилось выражение одного моего, уже сказать, пожилого коллеги: „Таблетки размягчают нейросов для терапевта, как уксус размягчает мясо в маринаде“. Так оно, собственно, и есть. Для минимизации рисков терапевта нам нужна сниженная реактогенность психики пациента, следовательно, ослабление населяющих его голову нейросов. Курс приёма составляет порядка двух недель – трёх месяцев до начала погружения. К фармакологическим свойствам некоторых препаратов мы вернёмся позже, а пока что делаем следующий вывод:
Вывод второй: больному необходимо заранее, до Погружения, подобрать препараты, которые он будет принимать. Это необходимо для безопасности специалиста и для гарантии успешного лечения недуга».
И тут Серафим перешёл к тому, что интересовало его больше всего. Он взял с кафедры упаковку препарата «Нейротан» от компании «Фарм-Генезис».
«…следовательно, ослабление населяющих его голову нейросов, — голос Серафима тёк плавно и убедительно, как сироп. Он взял с кафедры упаковку „Нейротана“. — Обратите внимание, коллеги, на биодоступность. Рекордные 94%. Гарантия вашей безопасности в Сознании пациента».
В зале зашуршали ручки. Бель смотрела на слайд, где столбик «Нейротана» гордо возвышался над жалкими конкурентами.
Рука поднялась сама собой.
— Профессор, а как же побочные эффекты? — её голос прозвучал громче, чем она ожидала. — В аннотации к «Нейротану» чёрным по белому указан риск акатизии и суицидальных мыслей. Разве это не создаст дополнительных рисков? Мы можем усыпить одного нейроса и разбудить другого, более опасного?
Серафим замер. Сладкая маска сползла с его лица, обнажив на мгновение холодную сталь под ней.
— Доктор Бельтис, — его голос стал тише и опаснее. — Благодарю за... осведомлённость. Но вы путаете теоретические риски и практическую необходимость. Статистика побочек — доли процента. А статистика смертности ординаторов, столкнувшихся с неподготовленным нейросом... — он сделал паузу, давая цифрам возникнуть в воображении каждого. — Она куда убедительнее. Не так ли?
В зале засмеялись нервно, испуганно. Бель покраснела, но не сдалась.
— Но разве наша цель — просто «усыпить» нейрос? Или понять его природу и помочь пациенту его интегрировать? «Нейротан» не даёт такого шанса, он просто глушит всё подряд, как...
— Как таран, — резко оборвал её Серафим. — Именно. Иногда, доктор, чтобы добраться до сути, нужен не скальпель, а таран. Особенно когда на кону ваша жизнь. Следующий слайд.
Он повернулся к проектору, демонстративно закончив дискуссию. Бель поняла: это была не лекция. Это был инструктаж перед продажей. И её будущее, её безопасность были для этого человека лишь строкой в отчёте для «Фарм-Генезис».
Актовый зал медицинского факультета был переполнен. Воздух гудел от взволнованных голосов двухсот выпускников-медиков, судьба которых должна была решиться сегодня. Бель сидела рядом с Кирой, сжимая в скользких ладонях свой диплом с отличием.
— Слышала, к Тайме опять никого не подали, — прошептала Кира, косясь на сцену, где за длинным столом восседали руководители отделений. — Говорят, прошлый его ординатор после первого же Погружения написал заявление и ушёл. Вроде как даже сам к психотерапевту сходил за лечением.
Бель промолчала. Её взгляд скользнул по сидящим на сцене. Вот доктор Элиас в своей безупречной синей униформе Башни, его холодные глаза с презрением осматривали толпу. Вот пожилая женщина с добрым лицом — руководитель отделения неврозов. А вот...
В углу стола, откинувшись на спинку стула, сидел мужчина лет сорока пяти. Он был одет в помятый халат, под которым виднелась чёрная футболка с логотипом старой рок-группы. Его светлые волосы были растрёпаны, а на лице красовалась щетина минимум трёхдневной выдержки. Он не смотрел на зал, уставившись в потолок и выпуская кольца дыма от сигареты, которую держал прямо в зале, вопреки всем правилам.
— Кто это? — тихо спросила Бель.
— Тайма, — ответила Кира. — Я же только что его упоминала. Говорят, он ненавидит эти распределения, но его заставляют приходить. Посмотри на него — он единственный, у кого даже папки с делами нет.
В этот момент декан начал зачитывать списки. Одна за другой фамилии выпускников назывались вместе с местами их будущей работы. Киру распределили в новую, прекрасно оснащённую клинику на окраине Вавилона. Она сияла от счастья.
— Ординатор Бельтис, — раздался голос декана. Бель замерла. — Направляется... в Центральную городскую клинику №7, к доктору Тайме.
В зале на секунду воцарилась тишина, а затем пронёсся вздох — смесь удивления и жалости. Бель почувствовала, как кровь отливает от лица. Она поднялась и, не глядя ни на кого, пошла к сцене.
Тайма наконец-то опустил взгляд с потолка и уставился на неё. Его глаза, цвета выцветшей джинсовой ткани, были пустыми и усталыми. Он взял из её дрожащих рук диплом, пробежался по нему взглядом и фыркнул.
— Отличница, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а констатация факта. — Теория. Симуляторы. А реальных Погружений, я смотрю, ноль.
— Мне... мне не предоставляли такой возможности, — выдохнула Бель.
— Потому что это не экскурсия, девочка, — Тайма швырнул её диплом обратно на стол. — Ладно. Явка в понедельник, в семь утра. Не опаздывать, работы много.
Он развернулся и, не попрощавшись, вышел из зала, оставив Бель стоять со своим дипломом в руках и с ощущением, что её только что приговорили к казни.
Следующие несколько недель стали для Бель сущим адом. Тайма оказался ещё хуже, чем о нём говорили. Он не учил — он ломал. Он заставлял её часами сидеть над историями болезней, а затем внезапно устраивал допрос с пристрастием, требуя не только диагноз, но и прогнозируемый ландшафт Сознания, типы нейросов, их предполагаемую силу и слабости. За ошибку он не ругал — он высмеивал, язвительно и беспощадно.
— Ты думаешь, они будут тебя ждать, пока ты достанешь свой учебник? — рычал он, когда она путалась в классификации. — Там, внутри, тебя либо убьют в первые десять секунд, либо ты сама всех положишь. Третьего не дано.
Но именно в эти недели Бель впервые по-настоящему задумалась о Погружении. Не как об абстрактной теории, а как о реальной, смертельной работе. И чем больше Тайма её ломал, тем сильнее становилась её собственная решимость. Она не сдалась. Она приходила домой и снова и снова перечитывала материалы, пока глаза не закрывались сами собой.
Именно тогда она получила повестку из Вавилонской Башни. Пришло время получить свой артефакт.
Башня. Исполинское сооружение из серого бетона и стекла, пронзающее ядовитое небо Вавилона. Подойдя к её подножию, Бель почувствовала, как сжимается горло. Это была не просто постройка. Это был символ. Вся мощь и вся бездушность их мира была заключена в этой циклопической структуре.
Внутри царила стерильная, пугающая тишина. Воздух был очищен до состояния полной нейтральности, а свет исходил от самих стен, равномерный и без теней. Люди в идеальных синих униформах молча скользили по бесконечным коридорам, их лица были бесстрастны. Ни смеха, ни раздражения, ни усталости — только эффективность.
Её проводили в зал ожидания. Комната была пуста, если не считать нескольких таких же, как она, ординаторов, бледных и молчаливых. Через некоторое время дверь открылась, и вошёл мужчина средних лет.
Высокий, прямой, словно вытесненный из холодного камня, он размеренно шагал, и казалось, сам коридор расступался перед ним, признавая его право на движение вперёд. Гладкие, серебряные волосы, собранные в хвост, не выглядели признаком возраста – скорее знаком опыта, добытого ценой молчания и потерь. Лицо его было сурово, но не жестоко: в резких чертах чувствовалась привычка к ответственности, а не к насилию.
Взгляд – тяжёлый, сосредоточенный, направленный внутрь и наружу одновременно. Он смотрел не на ординаторов, а сквозь них, туда, где лежат причины поступков и решений. Бель отметила, что такой взгляд, вероятно, принадлежит человеку, который слишком часто видел правду, чтобы верить в утешительные иллюзии.
Безупречная форма Башни: тёмно-синий, идеально сидящий костюм с накинутым на него плащом с высоким воротом была похожа не на униформу, а на военную форму без знаков отличия. Два чёрных ремня и катана в чёрных лакированных ножнах выглядели как часть его существа — готовность действовать в любой миг.
Бель чувствовала в нём какую-то опасность, но в его осанке не было угрозы. Опасность исходила не от жестов, а от спокойствия. Как от человека, который прошёл через власть, утраты и выборы, после которых либо ломаешься, либо закаляешься, но точно не остаёшься прежним.
— Ординатор Бельтис? — его голос был ровным, без единой эмоции. — Я доктор Элиас. Проследуйте за мной.
Он повёл её по лабиринту коридоров, не оборачиваясь.
— Ваше дело я изучал, — сказал он, не поворачивая головы. — Высокие баллы по теории. Но теория в Башне значит мало. Ваш наставник... Тайма. Это объясняет многое.
— Что именно объясняет? — осмелилась спросить Бель.
Элиас на секунду остановился и повернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым и оценивающим.
— Ваш наставник... Тайма, — имя прозвучало из уст Элиаса так, будто он произнёс название болезни. — Его методы неортодоксальны. Башня ценит порядок. А мой коллега не сказать что поклонник этого самого порядка. Надеюсь, его подход не станет для вас фатальным.
Он остановился и снова повернулся к ней. Его взгляд был холодным и точным, как скальпель.
— Имейте в виду: дверь в мое отделение для вас открыта. Мы ценим кадры. Я мог бы стать для вас настоящим наставником. А не тюремщиком.
Искушение было сладким и ядовитым. Она представила себе стерильные коридоры Башни, чёткие протоколы, предсказуемость. Она могла бы согласиться. Прямо сейчас.
— Благодарю за предложение, доктор Элиас, — её собственный голос прозвучал удивительно твёрдо. — Но меня уже распределили.
Лёгкая тень досады скользнула по безупречному лицу Элиаса.
— Жаль. Но предложение остаётся в силе. Вы знаете, где меня найти.
Бель глубоко вдохнула и толкнула тяжёлую дверь.
Зал оказался круглым и совершенно пустым. Стены, пол и потолок были выкрашены в матовый белый цвет, что создавало ощущение невесомости. В центре комнаты стоял единственный стул, а рядом с ним — пожилой мужчина с морщинистым лицом и живыми, пронзительными глазами. Он был одет в простую серую робу.
— Ординатор Бельтис, — произнёс он, и его голос, низкий и бархатный, странно контрастировал с внешностью. — Присаживайтесь.
Он указал на стул. Бель послушалась.
— Многие думают, что артефакт — это просто оружие, — начал технолог, расхаживая по кругу. — Они ошибаются. Артефакт — это ключ. Ключ к той части вас, которая спит. К той силе, которую вы в себе подавили, чтобы вписаться в этот... — он широко взмахнул рукой, — ...этот серый, предсказуемый мир.
Он остановился перед ней.
— Сейчас мы найдём ваш ключ. Процесс может быть... неприятным. Ваше сознание будет сопротивляться. Не мешайте ему. Просто наблюдайте.
Технолог отошёл к стене, и комната погрузилась в темноту. Затем из ниоткуда возник мягкий гул, который быстро нарастал, заполняя собой всё пространство. Бель почувствовала лёгкое головокружение.
— Закройте глаза, — послышался голос технолога. — И откройте их.
Она послушалась. И увидела...
...что парит высоко-высоко над землёй. Она — не птица, а всего лишь лёгкий шёлковый платочек, подхваченный ветром. Внизу простирается бескрайнее поле, усеянное острыми чёрными камнями. Она не может управлять своим полётом, её бросает из стороны в сторону, и каждый камень готов разорвать её в клочья. Она пытается улететь выше, но не может...
...а потом она видит его. Хрупкий, почти невидимый мост из стекла, перекинутый через пропасть между двумя скалами. Мост такой тонкий, что кажется, он вот-вот разобьётся. Но когда она ставит на него ногу, стекло не ломается, а лишь чуть прогибается, пружиня. Она делает шаг, другой... и с каждым шагом мост становится прочнее, а его поверхность начинает светиться изнутри мягким голубым светом...
...свет сгущается, превращается в миллиарды мельчайших сверкающих осколков, которые кружатся вокруг неё, как снег в буре. Они не колют, а лишь щекочут кожу. И затем эти осколки начинают складываться сами собой, собираясь в идеальную, изящную форму...
— Достаточно.
Свет в зале зажёгся. Бель моргнула, пытаясь вернуться в реальность. Технолог стоял перед ней, на его лице играла лёгкая улыбка.
— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно. Хрупкость и невероятная упругость. Фокус не на силе, а на точности. На способности находить единственно верный путь там, где его, казалось бы, нет. Психоментальный профиль... — он сделал театральную паузу, — ...определён. Показатель дуэльной точности... 98.7%.
Он посмотрел на неё с неподдельным интересом.
— Поздравляю, ординатор Бельтис. Вы — Дуэлянт. Редкий дар, если его можно назвать таковым. И тяжёлая ноша.
Слово повисло в воздухе, наполненное смыслом. Дуэлянт.
— Теперь, — технолог повернулся к дальней стене, которая бесшумно раздвинулась, — пришло время встретиться с вашей второй половинкой.
За стеной открылся другой зал — Зал Кузницы Душ. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным озоном и запахом раскалённого металла. В центре, на бархатной подушке из угольно-чёрного велюра, лежало То, Ради Чего Все Это Затевалось.
Бель замерла, затаив дыхание.
Это была рапира неземной красоты. Клинок, выточенный из цельного куска «Слёзного Хрусталя», был полупрозрачным и отливал изнутри нежным, пульсирующим голубым светом, словно в нём билось живое сердце. Он не был идеально ровным — его поверхность переливалась и играла, как вода в ручье, создавая иллюзию постоянного, плавного движения. Эфес был выполнен в виде изящно распускающегося бутона, его лепестки — тончайшая работа из витой серебристой проволоки, вплетённой в тёмное, тёплое на ощупь дерево. Рукоять, обтянутая мягчайшей синей кожей, казалось, ждала её прикосновения.
— «Надежда», — торжественно произнёс технолог. — Имя родилось само собой в процессе кристаллизации. Подходит вам.
Бель медленно, почти благоговейно, протянула руку. В момент, когда её пальцы сомкнулись на рукояти, по всему телу пробежала волна стремительного, но не обжигающего тепла. Рапира стала невесомой. Она не чувствовала её веса — лишь идеальный баланс и ощущение, что это не она держит оружие, а оружие стало частью её руки, её воли, её самого существа.
Она поднесла клинок к глазам и у основания, у гарды, увидела выгравированное имя: «НАДЕЖДА».
Надежда, — мысленно повторила она.
И тогда в её сознании, словно эхо, прозвучали слова, голосом, похожим на её собственный, но более зрелым и уверенным: «Одна проблема — один точный удар. Одна цель — одно идеальное движение».
Это был не просто инструмент. Это была материализованная воля. Её воля. Её сила. Её шанс не просто выживать в этом мире, но и менять его — точечно, точно, без лишнего шума и разрушений.
— Он будет расти и меняться вместе с вами, — сказал технолог. — Он — вы. Помните об этом.
Бель вышла из Башни, сжимая в руке «Надежду». Она смотрела на тусклое, вечно затянутое смогом небо Вавилона и понимала — её жизнь изменилась навсегда. Она больше не была просто студенткой-отличницей. Она стала Дуэлянтом. И впереди её ждали настоящие битвы за души реальных людей.
Вернувшись в настоящее, Бель открыла глаза. Она всё ещё стояла у окна в кабинете Таймы. «Лес Позора» и уродливая морда упырихи-Дианы были позади. Но теперь она смотрела на них иначе. Это был не просто кошмар. Это была её работа. Её долг. Её призвание.
Она посмотрела на свою рапиру. «Надежда». Как же она была наивна тогда, три месяца назад, не представляя, во что ввязывается.
Но даже сейчас, помня весь ужас и грязь Погружения, она не жалела о своём выборе. Она сжала кулаки. Она была Дуэлянтом. И она научится наносить тот самый единственный точный удар.
— Доктор Тайма, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Я готова к следующему Погружению. Когда следующий пациент?
Тайма посмотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение.
— Завтра, — коротко бросил он. — И на сей раз, доктор Бельтис, давай внимательнее. Работаем аккуратно, уверенно. Слушаем меня.
Бель кивнула. Она была готова.
В кабинете стояла знакомая, удушающая духота, но теперь она казалась Бель почти благодатной. В окно бесцельно билась жирным тельцем муха, и этот навязчивый, тупой звук был словно гимном нормальности.
Бель оторвалась от документов, пытаясь сосредоточиться на сухих строчках протокола, но буквы расплывались. Её взгляд упал на Тайму, выкуривавшего четвёртую сигарету. Внутри неё всё было похоже на выжженное поле после боя. «Это нереально, этого не было, — стучала в висках навязчивая, логичная мысль. — Это просто нейроимпульсы, проекция, метафора». Но другая, более древняя и сильная часть её мозга, отвечающая за страх и выживание, не желала слушать доводы разума.
Её тело помнило всё. Оно тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, будто изнутри её трясло на гигантских ухабах. Ладони были влажными, и она снова и снова вытирала их о колени, пытаясь стереть призрачное ощущение скользкой коры и липкой грязи. Она ловила себя на том, что плечи сами собой сжимаются, вжимая голову в шею, — инстинктивная поза защиты от удара. А в горле стоял комок, холодный и тугой, мешающий глотать.
— Можно я опущу подробности про...
— Можно, — кивнул он.
Его голос вернул её в реальность, но и всколыхнул свежую волну стыда. Перед глазами снова мелькнуло отвратительное лицо упырихи, смрадное дыхание, холодная лапа на её груди, грубый рывок, обнажающий кожу. Она почувствовала, как горит лицо, и опустила взгляд, будто её раздели прямо сейчас, в кабинете. Унижение было таким же острым и живым, как и там. Оно не было физическим — раны зажили бы. Оно впилось в саму её суть, в чувство собственного достоинства, которое она, как будущий врач, считала неприкосновенным.
— А про то, как вы сами попали под удар...
— Ну, не без греха, — он усмехнулся. — Это тоже не упоминай.
В его усмешке не было ни капли оправдания или солидарности. Только холодный факт: ошибся — получил. И это заставляло её чувствовать себя ещё более уязвимой и некомпетентной. Ей вдруг до боли захотелось, чтобы он сказал что-то человеческое, вроде «я понимаю, это было ужасно». Но доктор Тайма остался собой. И его молчаливое признание было дороже любой жалости.
— И вообще, как закончишь — пошли, кофе выпьем. Нервишки успокоим.
Бель тихо кивнула и поёжилась. Предложение выпить кофе прозвучало как пароль, как ритуал возвращения в мир живых. Обыденное, простое действие, которое отделяло врача от того, что происходит в Сознании пациентов. Но её тело не понимало ритуалов. Оно всё ещё было там, в багровом лесу: мышцы спины и плеч зажаты в тиски остаточного напряжения, а по коже бегали мурашки, будто от прикосновения невидимых ветвей.
— Выбрось из головы это! — Тайма вальяжно стряхнул пепел в пепельницу и впился в Бель колючим взглядом. — Нам всем бывает тяжело там. Главное – не переносить это в реальную жизнь.
Его слова прозвучали как приказ, как спасательный круг. «Выбрось». Она хотела выбросить. Она пыталась. Но как выбросить то, что уже впилось в мышечную память, в обонятельные рецепторы, в самую подкорку? Как забыть вкус собственного страха, смешанного с омерзением?
И тогда он произнёс то, чего она, сама того не осознавая, ждала.
— И надо отдать должное, доктор Бельтис, с одним нейросом расправиться вам удалось эффектно.
В его голосе не было ни дружелюбия, ни одобрения. Была лишь констатация факта. Но для Бель это было всё равно что глоток чистого воздуха после удушья. Это было не про «ты молодец», а про «ты справилась с частью работы». И в этом сухом, почти механическом признании она впервые ощутила себя не беспомощной ординаторшей, а коллегой, который прошёл через испытание и не сломался. Пусть её руки всё ещё дрожали, а сердце колотилось при любом резком звуке, но в глубине этой внутренней бури зажёгся крошечный, но твёрдый огонёк — понимание, что она может это пережить. Что она уже переживает.
Она кивнула, уже с новыми силами, и снова принялась за бумаги. Первый шаг в ад был сделан. И, что самое главное, из него удалось вернуться. Но она понимала: вернулась не прежней. Часть того леса, того ужаса и того стыда теперь навсегда останется с ней, тихим, липким осадком на дне души. Но теперь она знала, что может идти, неся этот груз.
Глава 3. Танцы в актовом зале с абрикосовым рулетом
ГТР (генерализованное тревожное расстройство) — тревога, которая перестала искать поводы. Она просто стала фоном — гулом, от которого не спрятаться, тенью, которая всегда рядом. Мир сузился до размеров квартиры, потому что за дверью — слишком опасно.
Воздух в кабинете Таймы всё ещё пах пылью и старым деревом, но для Бель он был теперь навсегда смешан с призрачным смрадом багровой жижи и аммиака. Она сидела, пытаясь сфокусироваться на тексте в планшете, но буквы расплывались. Пальцы сами собой искали на запястье шрамы, которых не было. Тело помнило то, чего с ним не делали.
Тайма, развалившись на своём потёртом диванчике, листал журнал, не глядя на неё.
— Доброе утро, доктор, — его голос прозвучал как скрежет по нервам. — Вы, надеюсь, не просто читали про рекуррентную депрессию. Вы её... примеряли.
Он резко встал и, не ожидая ответа, прошёл к шкафу. Бель инстинктивно отпрянула, спина её упёрлась в спинку стула. Её рапира, «Надежда», висела на стене в двух шагах, но эти два шага казались пропастью.
— Представь, — Тайма повернулся к ней. В его руках был не меч, а небольшой, тусклый шар, похожий на матовое стекло. — Не теорию. Не симулятор. Ты одна. Тишина. И из этой тишины на тебя смотрит голод.
Он швырнул шар ей. Действие было таким неожиданным, что она поймала его чисто рефлекторно. И мир изменился.
Звуки кабинета — гул компьютера, уличный шум — исчезли. Их сменила оглушительная, давящая тишина. Воздух стал густым и холодным. Свет померк, словно его поглотила серая вата. Бель сидела в том же кресле, но теперь оно стояло посреди бесконечного, пустынного поля под пепельным небом.
И тогда она их увидела. Сначала как колебание воздуха на горизонте. Потом ближе. Трое. Невысокие, с вытянутыми, крысиными мордами, усеянными частоколом игл-зубов. Их сине-зелёная чешуя отливала тусклым светом. Они двигались рывками, не бежали, а словно подтягивались на невидимых нитях, и от их движения тошнило.
Астеники. Низкоуровневые включения. В группах от трёх...
Мысль пронеслась обезьяньим, паническим визгом. Она потянулась к поясу, где должна быть рапира, но рука наткнулась на пустоту.
— Они не убьют сразу, — голос Таймы прозвучал у неё прямо в ухе, холодный и безразличный. — Их зубы слишком малы. Они впрыснут яд. Паралич. А потом начнётся медленная работа. Они будут высасывать из тебя не кровь. Жизнь. Волю. Оставят сухую, сознающую оболочку, которая будет помнить, как её... опустошали.
Тени приблизились. Она почувствовала их запах — сладковатый, гнилостный, как заплесневелое варенье.
Уязвимы... в пах, подмышки... где чешуя тоньше... Но я без оружия!
Один из астеников сделал последний рывок. Его иглы-пальцы протянулись к её лицу.
И в этот миг тишину разорвал знакомый, яростный свист. Чёрная молния клинка Таймы рассекла призрачную реальность пополам. Шар в руках Бель треснул и рассыпался серой пылью.
Она сидела в кресле, в кабинете, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. Ладони были липкими от пота.
Тайма спокойно убирал меч в ножны.
— Ты застыла, — констатировал он. — Вместо того чтобы искать уязвимость, ты искала спасения. В следующую среду к нам придёт парень. В его Сознании тебя будут ждать не трое, а с десяток. И я не буду под рукой. Поняла? Это не про знание. Это про инстинкт. Про то, чтобы твоё тело знало дорогу раньше, чем мозг успеет испугаться.
Он повернулся к окну, оставляя её разбираться с последствиями мини-погружения.
— А теперь иди, приведи себя в порядок. Пациентка скоро придёт.
— Вещи можете оставить на тумбочке. Присаживайтесь.
Тихая тучная женщина, вцепившаяся в чёрный пакет, едва-едва заползла в кабинет. Она окинула кабинет полупустым взглядом, остановившись ненадолго на зеркале, висевшем над раковиной, вытащила из пакета документы, оставив пакет на тумбочке, аккуратно села на жалобно скрипнувший стул.
— Камилла, здравствуйте. Мы с Вами уже встречались месяц назад, договорились принимать препарат. Сеанс Погружения распланирован уже на сегодня. Перед процедурой я должен представить Вам доктора Бельтис, это мой ординатор, она будет помогать мне. Я хочу, чтобы будущий доктор услышала то, что Вас беспокоит, когда началось это, что послужило причиной. Возможно ли это?
Камилла молча кивнула, её пальцы сжали подол пиджака в белых костяшках. Она казалась готовой развалиться на части прямо в кресле.
— Всё началось три года назад. В ноябре. Мой папа... он всегда был здоровяком, никогда не жаловался. А тут — засопливил, закашлял. Я говорила: «Вызовем врача». А он: «Не нужны мне твои врачи, Камочка, само пройдёт». Отнекивался. Я привозила ему лекарства, он их пил кое-как.
Она замолкает, её взгляд теряется где-то в пыльном луче света из окна.
— Через неделю ему вроде полегчало. Температура спала. Но он был какой-то... вялый. Сил нет, говорит. Целые дни лежал, в тот свой допотопный тетрис играл. Беззвучный, царапанный. Я каждый вечер после работы к нему заезжала. Рулетик с абрикосом ему покупала, он их любил... В тот день я тоже приехала. С продуктами. Захожу — тишина. Думаю, спит. Прошла в зал... а он... лежит. На диване. Тетрис на груди. Одна рука свесилась...
Голос Камиллы срывается, она сглатывает ком в горле, стараясь говорить ровно.
— Я сразу поняла. Даже подходить не надо было. Позвонила в скорую. Потом вскрытие... тромб. От той самой простуды. Мозг выключился мгновенно, сказали, не мучился. А я... я осталась. Одна. В пустой квартире. Родни-то никакого не осталось, мама давно умерла. Друзья... какие друзья, когда вся жизнь — работа? Я в банке работаю. Там я нужна. А за порогом... никому.
Она смотрит на свои руки, как будто видит в них всю свою опустошённую жизнь.
— Я стала бояться. Всего. Выходить на улицу. Отвечать на звонки. Просто лежала и смотрела в потолок. Мысли сами крутились: вот сейчас встану, заварю чай... и не вставала. Прошло, наверное, месяцев восемь. Потом... появился Макс. С другого отдела. Старше меня, серьёзный. Стал приглашать на кофе. Я отнекивалась, а он... не отставал. И как-то понемногу... я оттаяла. Стала ждать этих встреч. Смеяться. Думала: «Господи, а ведь может быть иначе. Не только работа и пустота».
Её лицо на секунду озаряется призрачной улыбкой, которая тут же гаснет.
— А потом он пригласил меня в ресторан. Хороший такой. Я нарядилась, впервые за долгое время. Он был какой-то... нервный весь. Я думала, может, по работе проблемы. А он... когда десерт подали... вдруг встал. Опустился на одно колено. И достал кольцо.
Камилла закрывает глаза, сжимая веки, пытаясь выдавить воспоминание.
— И у меня внутри всё оборвалось. Не от радости. Это была паника. Ужас. Физический ужас. Сердце колотилось так, что я не могла дышать. В горле стоял ком. В ушах зазвенело, а в голове застучал один-единственный маятник: «НЕТ. НЕТ. НЕТ. ОН ТЕБЯ ПОКИНЕТ. ОН УМРЕТ. КАК ПАПА. ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ОДНА. ТЫ НЕ ПЕРЕЖИВЕШЬ ЕЩЁ ОДНУ ТАКУЮ БОЛЬ. ЭТО ЛОВУШКА. БЕГИ».
Она открывает глаза, в них стоит стыд.
— Я увидела его счастливые, полные надежды глаза и... не смогла. Я пробормотала что-то вроде «мне плохо», встала и буквально побежала. Я не пошла в туалет. Я выбежала на улицу. Я шла, не видя ничего вокруг, а внутри была одна сплошная чёрная дыра, которая кричала, что я только что совершила непоправимое, но и не совершить его я тоже не могла.
Я оборвала все контакты. Заблокировала его номер. Соцсети. На следующий день он пришёл в мой офис. Я сказала секретарю, что меня нет. Я слышала его голос в коридоре и сидела, вжавшись в кресло, боясь пошевелиться.
И после этого я окончательно сломалась. Тот маленький огонёк, что пытался разгореться, погас. Тревога стала моим постоянным состоянием. Она не имела формы, не была привязана к чему-то конкретному. Это было просто всепоглощающее чувство, что всё бессмысленно и любая попытка быть счастливой закончится катастрофой. Я перестала отвечать на звонки друзей. Перестала выходить из дома без крайней необходимости. Мир сузился до размеров моей квартиры, и даже там мне не было покоя. Мысли сами по себе крутились вокруг одного: я осталась одна, я всех оттолкнула, и теперь мне так и быть до конца.
Она умолкает, исчерпанная, и смотрит на Тайму, словно ждёт приговора.
— Камилла, — тихо вступает Бель. — А эта тревога... она сейчас с вами?
— Она — это я, — безжизненно отвечает та. — Она не приходит и уходит. Она просто есть. Как стена между мной и всем миром. И я не знаю, как через неё перелезть.
— Спасибо, Камилла. Я думаю, что мы отправляемся. — Тайма поднял меч, вытянув его для того, чтобы к рукояти прикоснулись Камилла и Бель.
Густо залитое до краёв светом помещение, схожее с типичным актовым залом в средней общеобразовательной школе, встретило двух путешественников по мирам Сознания удивительной тишиной и спокойствием. Идеально чистый зал, в центре которого находилась небольшая сцена. Мягкие уютные креселки, отделанные серым бархатом, стоящие по периметру, будто бы ожидали людей, которые вот-вот должны занять свои места, согласно купленным билетам. Тяжёлая дверь, протирая нижним уголком удивительно нетронутый временем линолеум, отворилась, и в зал стройной колонной просочились полтора десятка тучных теней, аккуратно обходя Тайму и Бель. Распихивая друг друга, они усаживались на кресла, занимая места, пока не осталось два свободных. Доктор жестом пригласил ординатора занять отведённые им места.
Свет приглушили. Тихо, но неуклонно нарастая, начала звучать грустная мелодия. На сцене появились пары, неспешно начиная несколько неуклюжий танец.
Среди теней, напрочь выбиваясь из общего антуража, танцевала девочка лет двенадцати в потрёпанном платье цвета морской волны. Худая, напряжённая, с испариной на лбу, она кружила в объятиях тени-партнёра, то и дело бросая быстрый взгляд не на зрителей, а на пустующее место в первом ряду.
Когда танец окончился, она, дождавшись окончания стихающей мелодии, грациозно поклонилась публике, оставшись на сцене совсем одна, среди пепла на сцене от ненужных более теней. Но публика словно впала в анабиоз. На лице юной танцовщицы блеснула слеза, задрожали губы.
— Она ждёт оваций, подыграй. И рапиру наготове держи, — шепнул на ухо Тайма.
Он встал, один, в белом халате, что несколько смутило от сюрреалистичности происходящего Бель, и аплодировал, смотря чётко на сцену. Девушка подыграла. Хлопки в абсолютной тишине отзывались эхом от стен, а девочка на сцене подняла глаза, в которых на мгновение отразился первобытный ужас. Тени, не сговариваясь, бросились с шипением в её сторону, бормоча бессмыслицу, сравнимую по шуму с включённым на полную звуком телевизором, по которому идёт средней руки репортаж. Чёрный клинок молнией рассёк пространство, густо присыпая зал пеплом из рассечённых озверевших теней.
— За девчонкой, живо! — крикнул Тайма, преграждая теням дорогу к сцене. Бель в два прыжка оказалась на сцене, приобняв девочку за плечи одной рукой, а второй направила остриё рапиры в грудь особо резвой тени.
— Хочу домой!!!
Девочка неожиданно громко закричала, оглушив Бель на полсекунды. Будущий доктор приобняла танцовщицу сильнее, чувствуя, как сильно трясётся её тело. Так сильно, что дрожь, казалось, передавалась самой Бель, но спустя мгновение она поняла, что дрожала вовсе не девочка. Дрожала сцена. Нет, само здание ходило ходуном! Услышав треск под ногами, Бель обхватила девочку и почувствовала, что проваливается куда-то вниз. Последнее, что она слышала перед тем, как провалиться в отключку, было криком Таймы:
— Таблетки! Она не принимала препарат!
Бель открыла глаза, вцепившись пальцами в сырую глину. Голова гудела, в висках стучало. Резкий переход выбил почву из-под ног в прямом смысле.
— Мы на кладбище? Почему? — её голос сорвался на шёпот.
Тайма, стоя на колене, с хрустом вправлял себе плечо. Его лицо исказилось от боли, но голос был ровным.
— Камилла не принимала таблетки. Теперь нас будет швырять по эпизодам, пока не доберёмся до сути невроза, до ядра. Шансы на успех упали втрое. — Он встал, отряхивая халат. — Но раз уж здесь, ищем процессию.
Они пошли на звук приглушённых рыданий. Свежая могила, группа безликих теней. И маленькая Камилла в своём синем платье, которая билась в истерике, цепляясь за пустоту.
— Нет, нет! Папу закапывают, а он... ОН ЖИВОЙ!
Из глубины ямы доносился приглушённый, отчаянный стук по крышке гроба. Одна из теней с тупым равнодушием швырнула вниз комья земли. В ответ послышался сдавленный крик.
Бель среагировала раньше, чем успела подумать. Её рапира просвистела в воздухе, пронзив насквозь раздутые головы двух ближайших теней. Пепел хлопьями посыпался на землю.
— Группа справа! Твои! — крикнул Тайма.
Бель метнулась в указанном направлении и впервые увидела их вблизи. Не в учебнике — вживую. Трое тщедушных гуманоидов, по пояс ей ростом. Сине-зелёная, переливающаяся чешуя. Вытянутые, крысиные морды с множеством игл-зубов, торчащих из оскаленных пастей. Они двигались рывками, словно марионетки.
Низкий рост, чешуя... уязвимы в подмышечные впадины и пах. Вместо широких размахов она сделала три молниеносных выпада. Точные уколы в щели между пластинами. Шипение, запах гари. Через секунду у её ног лежали три обездвиженных тела.
— Принято, — бросил Тайма, заканчивая с остальными.
Спустя минуту вокруг них осталась лишь тишина да густой пепел, припорошивший могильные холмы. Тайма спустился в яму, поддел клинком крышку гроба. Слышно было, как он тяжело дышит, получив глоток воздуха.
Из могилы выбрался немолодой мужчина в помятом погребальном костюме. Он отряхнулся, сгорбившись, и тут же полез в карман за сигаретой.
— Папа! Мы спасли тебя! — Камилла бросилась к нему.
— Спасли, — фыркнул он, чиркая зажигалкой. — Я уж думал, вас ждать до скончания времён. Сам бы справился, жду не дождусь.
Бель, уже готовившаяся возмущаться, не успела издать ни звука. Земля снова ушла из-под ног, и она провалилась в очередную порцию тьмы, оставив на кладбище лишь облачко табачного дыма.
Приглушённый свет, лёгкая расслабляющая музыка и уютненький интерьер. Тени, сидя за небольшими столиками, молча изображали собой своеобразную декорацию, лениво ковыряясь в предложенных им блюдах. Бель дёрнулась, когда у их с Таймой столика оказался официант-тень, оставивший перед ними пару салатиков и два бокала вина.
— Сердечно благодарю, обязательно отражу свою признательность за столь изысканное обслуживание в виде чаевых, — в своей обычной издевательско-саркастичной манере бросил Тайма.
Официант поклонился и поспешил на кухню.
— Вы это будете есть? — скривилась Бель, наблюдая за тем, как Тайма отправил в рот выловленный томат черри из тарелки.
— Почему нет? Фигуру не испорчу уж точно, а отравление мне тут не грозит. Как и сладкое опьянение шикарным вином, собственно, — последняя фраза доктора прозвучала с долей сожаления в голосе.
Девушка тяжело вздохнула, решив-таки отказаться от предложенных больным сознанием кушаний. Вместо этого она принялась пристально наблюдать за соседним столиком.
Камилла в обществе молодого, кряжистого человека с щетиной и бегающими от волнения глазами аккуратно пыталась подцепить вилочкой кусок белого шоколада, отвалившегося от края аппетитно выглядящего десерта. Она периодически смущённо хихикала от шуток своего кавалера, но часто опускала глаза вниз, словно стесняясь встретиться взглядами.
Мужчина что-то шепнул на ухо Камилле и спешно ушёл в сторону уборной. Однако он обошёл зал по тёмной стороне, прошёл к официанту, о чём-то коротко сказал, достал из кошелька пару купюр, которые официант спешно спрятал в тёмных складках своей теневой сущности, и поспешил в сторону кухни.
Мужчина вернулся за столик к Камилле и продолжил непринуждённую беседу. Через какое-то время заиграла торжественная мелодия, свет в зале приглушили ещё сильнее, а в коридоре появился официант, объятый пламенем. Официант не горел. Он источал огонь. Из пустых глазниц, из растянутого в немой гримасе рта лился ровный, холодный жар, от которого плавился воздух. Он не бежал — он плыл, оставляя за собой чёрную, обугленную полосу на ковре, и его пустая рука была протянута к Камилле, словно факел, призывающий её сгореть вместе с ним. Он бежал в сторону Камиллы, строго, целенаправленно, неумолимо.
Она дёрнулась на стуле в попытке убежать, но молодой человек, вскочив с места, навис над ней, схватив её руки, удерживая на месте. Его черты изменились до неузнаваемости, морда вытянулась, из оскаленной пасти показался ряд треугольных зубов, за которыми, словно змея, выполз змеиный язык, который прошёлся в недвусмысленном намёке по оголённой шее девушки. Крик Камиллы словно разрезал пространство, замедлив время. По крайней мере, так показалось застывшей на месте Бель. Перед глазами мелькнуло что-то белоснежное.
Метко брошенная тарелка Таймой, который уже успел расправиться с салатом и заправиться бокалом вина, врезалась краем точно в голову пылающему официанту. Доктор незамедлительно прыгнул на стул, оттолкнулся от него, оказался за спиной удерживающего Камиллу монстра. Всего один удар — и обезображенная голова оборотня покатилась по полу.
— Выводи её за дверь, срочно! — Тайма всунул руку Камиллы в руку Бель, которая даже не поняла, как они за мгновение оказались возле неё.
Девушка рванула в сторону выхода, обнажая рапиру на ходу. Тайма толкнул стол в сторону теней, преграждая путь к выходу озверевшим созданиям тёмных уголков разума. Как только Бель коснулась прохладной ручки двери, они снова провалились в темноту.
Камилла плавала в густой тьме, которая обволакивала её, словно тёплое одеяло. Здесь не было ничего. Ни боли, ни страха, ни этого вечного кома тревоги в горле. Только тихое, блаженное ничто. Наконец-то покой.
Но что-то нарушало эту идиллию. Какое-то навязчивое, чуждое ощущение. Тепло. Сжимающее её руку.
— Камилла!
Голос. Он пробивался сквозь толщу небытия, как назойливый комар. Голос той девушки-врача.
— Держись за меня!
Это прикосновение было пощёчиной. Оно всколыхнуло в памяти другие прикосновения: грубую руку отца, поправляющую одеяло. Тёплую ладонь Макса, протягивающего кольцо. Оно напоминало о боли, да. Но и о чём-то ещё. О жизни.
Отпусти, — шептала тьма, и это было так легко. Будет легче. Навсегда.
Держись, — говорило упрямое тепло в её ладони. Оно исходило не только от руки Бель. Оно пульсировало откуда-то извне, тонким, стальным резонансом. От рапиры. От «Надежды».
И Камилла поняла. Это не девушка держит её. Это они обе — она, Бель и эта странная, упрямая вибрация — держатся за тонкую, невидимую нить, протянутую сквозь тьму.
Перед ней не было выбора между болью и покоем. Выбор был между небытием и жизнью. Со всей её грязью, болью, разочарованиями... и редкими, яркими вспышками счастья.
Она сделала выбор. Не разумом, а всем своим израненным существом. Она не боролась с путами тьмы. Она просто перестала цепляться за них.
Её пальцы, безвольно лежавшие в руке Бель, вдруг слабо сжались в ответ.
— Я... — её голос был едва слышен, но он был. — Я готова. Снимаю контроль. Выбираю жизнь.
И тьма вокруг них взорвалась светом.
Камилла глубоко вдохнула и открыла затуманенные глаза.
— Очнулась! — радостно отрапортовала Бель.
— Как раз к сроку, скоро подойдут зрители. И я докурить успею.
Бель бросила быстрый, осуждающий взгляд на Тайму, который даже в Сознании не расставался с пачкой сигарет.
— Я что, ребёнок? — Камилла, неловко пошатываясь, стала на ноги и с интересом начала разглядывать свой наряд.
— Круг замкнулся, а поскольку мы не разрешили конфликт, пришлось вернуться на исходную точку. Дальнейший исход теперь зависит от тебя. — Тайма выдохнул сизый дымок, небрежным движением отправил окурок куда-то далеко в полёт, а сам сошёл со сцены, занял своё место в зале и каким-то отеческим, ласковым движением пригласил Бель занять её место. Бель коротко кивнула, села рядом с доктором и положила руку на рукоять рапиры.
— Не стоит, можешь расслабиться! — улыбнулся он. — Что-то мне подсказывает, что наше вмешательство уже не понадобится.
Камилла услышала шаги в коридоре, публика была уже совсем близко. Сердце забилось, в висках начало стучать, но тут, предупреждая это волнение, заиграла музыка. Отдавшись чувствам, тело, словно проживая собственную, отдельную от психики жизнь, погрузилось в негу выражения чувств с помощью изящных, плавных движений. Вдруг всё, что было вокруг, исказилось, смазалось, словно в палитре художника, ищущего подходящий оттенок для выражения своих чувств на холсте. Были ли на сцене люди? Камилла не могла точно сказать. Кажется, был партнёр, пары рядом, но самое главное — на сцене была она сама. И танец приносил удовольствие, хитро смешиваясь с музыкой в странном, но прекрасном симбиозе.
Бель с удивлением наблюдала, как в зал вошли уже отнюдь не тени. Это были люди, родители своих детей, пришедшие сюда для того, чтобы порадоваться за своих родных. Думая об этом, к горлу подкатил ком, а в груди что-то противненько заныло. Музыка стихла, выступающие низко поклонились публике, принимая кроткими улыбками их аплодисменты. Камилла выступила вперёд, неуверенно сцепив руки в замочек.
— Спасибо за то, что пришли на наше выступление. Мы — ваши дети, очень рады, что у вас получилось, несмотря на загруженность на работе... — девушка осеклась, но продолжила обращение: — Если честно, то я очень ждала увидеть среди вас моего папу. Но сложилось так, что его сегодня тут нет. И, знаете, я раньше бы расстроилась, разревелась, ночью не спала, думая о том, что я ему не нужна. А если я не нужна ему, то я не нужна никому в этом мире, потому что мама умерла при родах, родственников нет... Но теперь я думаю иначе. Папы среди вас нет, потому что он один. С ребёнком, девочкой, с которой ему совсем непросто, но он всегда делал для меня всё. И сейчас он ишачит на работе, чтобы, когда я пришла домой, то могла вкусно покушать. Чтобы оплатить нашу тёплую квартиру, в которой после приготовленного моим папой ужина я легла в мою уютную кровать с новым постельным комплектом, перед сном посмотрела через щёлку в шкафу на моё выглаженное, купленное папой платье для выступлений и уснула с улыбкой на лице, в полудрёме ощутив, как папа поправляет моё одеяло и аккуратно целует меня в лобик. Поэтому он сейчас не тут, а на работе. И я его очень люблю и благодарна за всё, что он для меня сделал.
Бель едва удерживала подступившие слёзы, наблюдая за тем, что творится в этом актовом зале, стены которого растворялись в ярком свете.
Бель удивилась, когда они попали не на кладбище. Она думала, что их будет бросать по кругу узловых воспоминаний, но нет. Они были в обычной квартирке. В узеньком коридоре по правую руку стоял шкаф-купе с зеркальными дверьми, в которые любовался Тайма, поглаживая щетину.
— Побриться завтра надо, что ли?.. А то как алкаш, ей-богу.
Он поймал на себе взгляд Бель и пожал плечами.
Они скромно вошли в зал, но там оказалось пусто. Вечер, мягко опустившись на город, окутал типовую двушку в мягкое одеяло спокойствия. За прикрытой кухонной дверью слышались приглушённые голоса. Тайма жестом показал девушке, чтобы та держала руку на рукояти рапиры, и неспешно потянул ручку. За щедро уставленным разнообразными нехитрыми вкусняшками столом сидела Камилла с отцом. Они кушали абрикосовый рулет, прихлёбывая чайком с молоком, вели неспешную беседу по душам.
— Да откуда ж я знал, что так вот оно всё?.. — отец, отложив кусочек рулета, обхватил голову руками. — Ты не обижайся только, что я поздно так пошёл лечиться, ладно? Я просто не умею. Всю жизнь работал, Камочка, как мамки не стало твоей. Первое время вообще думал — за ней. Однажды вообще накатило — взял ремень, табуретку, пошёл, значит, на кухню. И мимо кроватки прошёл твоей, где ты лежала, в свёрточке. Сжалась вся такая, в шарпея, значит, в складочках, лежит, малёханькая моя! Я аж по стенке сполз, отбросил ремень, табуретку поставил к стене, прорыдался. И больше ни разу о таком не думал. В работу полностью ушёл. Ну да, где-то я тебе столько внимания не оказывал, как надо, но я всегда думал о тебе. При такой жизни недолго про себя забыть-то, верно? Я и не лечился никогда. Некогда было, Камочка. Я заботился о тебе и забыл, как это — заботиться о себе. Поэтому случилось как случилось. Ты не вини себя, малёхочка моя, у меня в порядке всё.
— Папа! — Камилла обняла отца и в душу разрыдалась. Спустя немного времени отец, чуть отстраняясь, утёр скупо выбежавшие слёзы, поцеловал в лоб дочь.
— Камочка, отпусти, пожалуйста, мне пора.
Отец достал из кармана тетрис, с грустью в глазах отключил аппарат и положил его на стол.
Камилла, вся в слезах, с опухшим пунцовым лицом, закусив губу до крови, опустила голову. Отпустить родного человека, который был её Вселенной, она не могла. Но, вопреки этому, охрипшие голосовые связки выдали:
— Спасибо за всё, пап. Люблю. Отпускаю.
В зале неожиданно сам собой включился свет, в ушах зазвенело, а доктор со своим ординатором продолжили путешествие по Сознанию.
— Ты выйдешь за меня?
Ресторан, удобные стульчики, тихая музыка. Доктор Тайма, по второму кругу заливающий в себя вино из бокала. Бель выдохнула. Это последний круг.
Сейчас всё решится. Камилле стоило огромных усилий, чтобы не сорваться и не убежать в закат из этого ресторана. Конечно, она предполагала, что Макс будет делать предложение ей сегодня. В прошлый раз, кажется, будто во сне, она убежала, когда молодой человек отошёл. Она заблокировала его везде, где только можно, а когда тот пришёл узнать, что же случилось, к двери, она грубым голосом ответила, что не желает общения.
Признаться, Камилле он нравился, он был изумительный. Наверное, даже слишком, и как раз это пугало её. Она представляла себя как страшное, разжиревшее, неухоженное, никому не нужное животное. Как такое может быть объектом любви перспективного, приятного человека с горящими глазами? Не любит! Врёт! Хочет только секса и денег! Ты на себя посмотри, кому ты такая нужна?!
Камилла выдохнула, а наплыв ужасных мыслей развеялся. Ну какие деньги? Она не бедствовала, это правда. Но и деньги мешками не носила. Секс? Макс с его данными мог добыть его по необходимости без особого труда. Ну так что же?
— Слушай, Макс, я согласна. — Камилла приняла протянутое кольцо, и её пальцы дрожали так, что огранка бриллианта рассыпалась по её ладони сотнями крошечных дрожащих звёзд. Она сделала глубокий, сдавленный вдох, будто перед этим забывала дышать. — И как отсюда выберусь, я позвоню и... и попрошу прощения. Даже если ты скажешь «нет», я пойму. Потому что то, что я сделала тогда... это была не я. Вернее, это была я, но сломавшаяся.
Она замолчала, собираясь с мыслями, её взгляд блуждал по его лицу, не в силах задержаться надолго.
— Я испугалась. Не тебя. Не замужества. Я испугалась... всего. После смерти отца мир перевернулся. Он стал хрупким, как стекло, которое треснет от любого неловкого движения. Каждое утро я просыпалась с одной мыслью: «Сегодня случится что-то плохое». Это было не предчувствие. Это было знание. Физическое ощущение, будто камень застрял у меня в груди и мешает дышать.
Она сжала кулак с кольцом, прижимая его к себе.
— Я перестала отвечать на звонки, потому что голос в трубке мог сообщить плохую новость. Я отменяла встречи, потому что боялась, что по дороге со мной что-то случится. А если что-то случится со мной... то кто позаботится о папе? — её голос сорвался на шёпоте, полный осознания абсурда. — Он был уже мёртв, а я всё ещё пыталась его спасти. Я строила стены, Макс. Высокие, крепкие. Чтобы ничего плохого не могло проникнуть внутрь. А чтобы ничего хорошего не могло вырваться наружу и быть разрушенным.
Камилла наконец подняла на него глаза, и в них стояли непролитые слёзы.
— А потом появился ты. Ты был таким... живым. Настоящим. И я поняла, что самая большая опасность — это не боль от потери. Самая большая опасность — это ты сам. Потому что я начала о тебе заботиться. Думать о тебе. Пропускать тебя через эту свою сломанную систему защиты. И когда ты встал на колено... мой мир рухнул. Не от радости. От ужаса. Потому что ты стал самым важным. А всё самое важное — умирает. Уходит. Ломается. И я... я не переживу ещё одну такую боль. Моё сердце просто разорвётся на части. Мой разум не выдержит. Я не выдержу.
Она выдохнула, и это был долгий, измученный выдох, с которым, казалось, уходила часть той тяжести.
— И поэтому я убежала. Не от тебя. От страха, который съедал меня изнутри. Я бежала от собственного сердца, которое так отчаянно хотело сказать «да».
Камилла разжала кулак и посмотрела на сверкавшее в её ладони кольцо.
— Но сегодня, здесь, я поняла. Я не могу контролировать жизнь. Не могу застраховать себя от боли, построив тюрьму. Единственный способ по-настоящему потерять всё — это никогда не пытаться ничего иметь. Я выбираю жизнь. Со всеми её рисками, со всей её болью... и с её счастьем. Я выбираю тебя. И я прошу... дай мне шанс быть слабой. Дай мне шанс иногда паниковать и прятаться. И я обещаю... я буду каждый день выбирать тебя и нашу жизнь. Снова и снова. Выходить из своей крепости навстречу тебе.
Она надела кольцо на палец, и мир захлестнул нестерпимый яркий свет. Тайма, отложив в сторону вилку, вытащил меч, кивком головы приглашая Бель и Камиллу вернуться. Камилла проводила Макса взглядом и коротким кивком взялась за рукоять меча вместе с Бель.
— ...всё позади. Но, Камилла, вы поставили нас в угрожающие нашим жизням условия. Без применения препарата Сознание абсолютно неконтролируемо, непредсказуемо. Нас в любой момент могло разорвать в переходах между событиями, вы понимаете?..
Бель обнаружила себя на диванчике, на который, видимо, её заботливо перенёс Тайма, пока она была в отключке. Голова дико гудела, а желудок угрожал вывернуть наружу всё своё содержимое. Она стёрла струйку своей слюны с подбородка и, пошатываясь, поднялась на ноги. Бель слышала, как в соседнем кабинете отчитывает нерадивую пациентку Тайма, но прислушиваться к их разговору совсем не хотелось. Она открыла окно и, упав головой на предплечья, жадно вдыхала воздух, который, отнюдь, почему-то не казался свежим.
Бель спустя некоторое время взяла себя в руки и открыла дверь в кабинет, застав кульминацию работы.
Камилла вышла из кабинета, и Бель заметила, как та на секунду остановилась у двери. Её рука потянулась к ручке, чтобы поправить её, выровнять, как она делала бы раньше со всем в своей жизни. Но пальцы лишь повисли в воздухе, а затем опустились. Она глубоко вдохнула и пошла, не оборачиваясь, не поправив криво висящее на стене в коридоре объявление. Это был маленький, никому не заметный, но огромный для неё шаг.
— Мутит, да? — Тайма положил руку на плечо девушки. — На столе стоит чашка, в ней имбирный чай. В столе молочная шоколадка. Настоятельно рекомендую употребить per os для купирования симптоматики.
— Доктор Тайма, можно потом? Меня вывернет сейчас, наверное, — Бель ещё глубже закопалась в руки, избегая света и запаха сигарет доктора, который курил, кажется, безостановочно.
— В просьбе отказано. Это приказ.
— Есть! — слабо подала голос девчушка, впрочем, улыбнувшись изменившемуся настроению её куратора.
Она дошла до двери, а Тайма занял место на диване, роняя пепел прямо на пол. Он кинул ей в спину небрежное:
— Для первого погружения в нестабилизированное Сознание... терпимо, — он сделал долгую затяжку. — Моего первого ординатора после такого на носилках унесли. А ты... чай допивай и драпай домой. Завтра будет хуже.
Он повернулся к окну, и в его позе читалась не просто усталость, а тяжесть многих таких же «терпимых» побед. Бель вдруг с непривычной остротой осознала, что его цинизм — это не характер, а шрамы.
— И ещё момент.
Бель ощущала, как стены кабинета медленно плывут. Остаточная тошнота от Погружения в Сознание Камиллы смешивалась с усталостью. Она машинально перетирала пальцами воображаемую грязь.
Тайма, наблюдая за ней, тяжело вздохнул и, порывшись в ящике стола, извлёк предмет, завёрнутый в грубую, промасленную ткань. С глухим стуком он положил его перед ней.
— Держи. Подарок на вступление в клуб «Чуть не сдохла».
Бель развернула ткань. Под ней оказалась книга в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи, шершавой на ощупь. Ни названия, ни автора. Страницы были не бумажными, а плотными, полупрозрачными, словно из слюды, и на них были выдавлены странные, угловатые символы. От книги исходил едва уловимый запах озона и горького миндаля.
— Это... — начала она.
— Не трогай страницы, пока не готова, — резко оборвал Тайма. Его голос потерял привычную иронию, став плоским и серьёзным. — Это не учебник. Это тренажёр. Или орудие пытки. Смотря как использовать. Называется «Курс боевого дела».
Он пристально посмотрел на неё, оценивая.
— Башня учит по программам. Сначала теория, потом практика, через год — первое Погружение. Это путь для тех, кто хочет стабильной карьеры и пенсии. У нас другой путь. Путь, где тебя или унесут на носилках в вегетативном состоянии, или ты станешь сильнее. Быстрее.
Тайма ткнул пальцем в книгу.
— Откроешь её — и твой мозг взбунтуется. Первые тридцать секунд — ад. Головная боль, будто череп треснет. Тошнота. Звон в ушах. Твоё сознание будет кричать, чтобы ты прекратила это насилие. Оно будет правым. Потому что это и есть насилие. Насилие над твоими пределами.
Он встал и начал медленно прохаживаться по кабинету.
— Если выдержишь и не швырнёшь эту дрянь в стену, символы начнут складываться. Не в слова. В... знание. Прямо в мышцы. В рефлексы. Твоё тело поймёт, как парировать удар, которого ещё не было. Рапира станет не инструментом в твоей руке, а её продолжением. Но цена... — он остановился и посмотрел на неё, — цена — кусок твоей психики. После каждого сеанса ты будешь чувствовать себя вывернутой наизнанку. Как после того Погружения, только в десять раз хуже.
— А... другие Курсы? — тихо спросила Бель, не отрывая глаз от зловещего тома.
— «Тело» и «Здоровье». Первое сделает тебя крепче. Кости, мышцы, реакция — всё, чтобы монстр не разорвал тебя в клочья с первого удара. Второе... повысит сопротивляемость ядам, токсинам, снизит тревогу.
В его голосе снова прозвучала знакомая ирония.
— Но «Здоровье» ты получишь в самую последнюю очередь. Твоя тревога — твой единственный союзник пока что. Она не даёт тебе расслабиться и сделать глупость. Я не собираюсь усыплять твой единственный здоровый инстинкт, пока ты не научишься драться так, чтобы тебе не нужно было полагаться на панику. Сначала стань хищником. Потом учись отдыхать.
Он вернулся к столу и тяжело опустился в кресло.
— Вон там, в углу, — он мотнул головой в сторону раковины, — можешь вытошнить. Первый раз всё этим заканчивается. А потом пойдёшь домой и начнёшь. Или не начнёшь. Решай сама.
Дверь за ним закрылась. Бель осталась одна с книгой, от которой исходило немое обещание боли и силы. Она на мгновение прикоснулась к холодной обложке, и ей показалось, что пальцы слегка заныли. Она посмотрела на свою дрожащую руку и сжала её в кулак. «Терпимо», — мысленно повторила Бель.
Связь была прерывистой, как и всё в этом городе. Изображение на экране планшета плыло, распадалось на пиксели, снова собиралось в лицо. Мамин голос опережал картинку на полсекунды, словно душа уже говорила, а тело ещё не успевало догнать.
«…и потом этот продавец, представляешь, говорит — у нас акция! А я ему — какая ещё акция, у меня дочь врачом работает, она мне всё про ваши акции рассказывала!»
Голос был тёплым, живым, даже озорным. Таким, каким Бель помнила его с детства. На экране, в обрамлении треска и помех, улыбалось лицо Анны — не сегодняшнее, измождённое болезнью, а какое-то прошлое, подтянутое хорошим днём. Хорошие дни были теперь диагнозом. Временным и коварным просветом.
Бель сидела на полу у своей кровати, прижав колени к груди. После погружения к Камилле тело гудело фантомной усталостью, будто она сама таскала кирпичи для того самого моста, по которому пациентка ушла в новую жизнь. А сама она осталась здесь. С планшетом на коленях.
— Мам, — она заставила себя улыбнуться, чтобы голос звучал ровно. — Ты опять скандалишь в магазинах. Меня потом в филиал вызовут, отчитываться.
«Пусть вызывают! Я правду говорю!» — мама махнула рукой, и на мгновение связь прервалась. Экран погас, остался только тихий, назойливый гул в динамиках. Бель замерла, вжавшись в тишину своей каморки. Потом изображение рванулось назад — и мама уже смотрела чуть в сторону, как будто потеряв нить.
«…а ведь он был хороший, тот продавец. Похож на твоего папу, помнишь?»
Бель почувствовала, как по спине пробежал холодок. Помнишь? Мама помнила каждый день с ним. До прошлого года. Теперь воспоминания стали скользкими, перемешанными. Иногда папа «только что звонил». Иногда он был «тем негодяем, который бросил».
— Помню, — тихо сказала Бель, глядя на свои пальцы, сцепленные в замок до побеления костяшек.
На экране мама что-то искала взглядом за кадром. Потом её лицо осветилось узнаванием. Настоящим, ясным. Таким, от которого сжималось сердце.
«Леночка, ты мне таблетки новые купила? Они, вроде, лучше… голова не кружится».
Леночка. Имя соседки снизу. Бель не моргнув кивнула.
— Купила, мам. В синей упаковке, да? Положила в тумбочку.
«Умничка. Ты у меня всегда умничка была». Мама потянулась к экрану, как будто могла погладить. Её палец упёрся в камеру своего устройства, расплывшись мутным пятном. «Скучаю. Заходи как-нибудь, пирог испеку. Твой любимый».
— Обязательно, — прошептала Бель. Горло сдавило так, что стало больно дышать.
Пауза. Мама задумалась, её взгляд снова поплыл, стал отсутствующим, каким он был всё чаще. Она смотрела куда-то через Бель, через стены, в какую-то свою, недоступную никому даль.
«А… извини. А ты кто, милая? Дочь моей соседки? Что-то я…»
Голос был не испуганным, а вежливо-отстранённым. Как уступая место незнакомке в автобусе.
Бель закрыла глаза на секунду. Внутри всё оборвалось и провалилось в ледяную, бездонную тишину. Хуже, чем в самом чёрном Сознании. Хуже, чем когда ветви леса Дианы впивались в её кожу. Это была ужасная боль. Просто дыра в самом центре мира.
— Да, — выдавила она из себя, открывая глаза. На экране было её лицо — бледное, с тщательно выстроенной улыбкой. — Я просто… решала позвонить. Всё в порядке. Пирог не надо.
«А, ну хорошо. Хорошо…» Мама уже отворачивалась, её внимание перехватило что-то за кадром. Возможно, чайник. Или тень на стене. «Тогда я, пожалуй… мне надо…»
— До свидания, мам.
«До свидания, милая. Заходите как-нибудь».
Связь оборвалась. Экран потух, отразив её собственное лицо — искажённое гримасой, которую она не позволила себе проявить. Бель сидела неподвижно, слушая, как в тишине комнаты нарастает собственное дыхание — сдавленное, частое, предшественник рыданий.
Потом она медленно, как автомат, подняла планшет, открыла банковское приложение. Баланс. Зарплата за участие в деле Камиллы уже пришла. Ровно на одну десятую от стоимости очередного курса «нейростабилизации» в частной клинике на верхнем ярусе. Курс мог приостановить болезнь, но этого мало. О комплексе «нейростабилизации» Бель боялась и думать: заоблачная цена не оставляла ни малейшей надежды.
Она выключила планшет. Тишина стала абсолютной, если не считать вечного, приглушённого гула Вавилона за окном — звука города, который никому не нужен и который поэтому вынужден шуметь, чтобы доказать, что он ещё жив.
Бель уронила голову на колени. Слёз не было. Была только тяжёлая, свинцовая ясность.
Камилла смогла отпустить. У неё было что отпускать — цельный образ, любовь, даже если призрачную. А что отпускать мне? Пустоту, которая с каждым днём всё глубже въедается в лицо самого дорогого человека? Я собираю чужие миры по песчинкам, а свой рассыпается в ладонях. И нет такого Погружения, которое могло бы это починить.
Она просидела так, не двигаясь, пока за окном не стемнело окончательно и не зажглись неоновые рекламы «Фарм-Генезис».
Фарм-Генезис. Спасутся не все.
Отличный слоган.
Глава 4. Собор несвятых
Моральная травма — это рана, которую невозможно увидеть. Она возникает, когда человек делает то, что противоречит его глубинным убеждениям, но не имеет другого выбора. Или думает, что не имеет. Со временем она не заживает — учишься просто жить с ней, как с осколком, застрявшим слишком глубоко.
Карты пациентов в руках Бель были прохладными и шершавыми, как надгробные плиты. Она сидела в кабинете Таймы, пока тот, откинувшись в кресле, курил, уставившись в потолок. Он выдал ей папку с надписью «Рекуррентное депрессивное расстройство, 30 лет, муж.» — её экзаменационный случай. «Разбери. Через неделю расскажешь, как будешь его резать. Ошибёшься — он тебя и съест, под соусом педантов из Башни». Она пыталась вникнуть в сухие строчки, но буквы плыли, сливаясь с пятнами сырости на стенах.
Дверь открылась без стука.
Вошел мужчина. Не просто богато одетый. Он был облачён в безупречный костюм цвета влажного асфальта, который не просто сидел по фигуре, а словно отталкивал от себя пыль и бедность этого кабинета. Лицо его было гладким, без возраста и эмоций, как полированная кость. В руках — тонкий, матовый портфель из кожи, которую в Вавилоне не выделывали.
Тайма, не меняя позы, медленно повернул голову. Его сигарета замерла на полпути ко рту. В его глазах, всегда насмешливых или усталых, промелькнуло нечто мгновенное и острое — не удивление, а узнавание. Узнавание снайпером своей мишени.
— Вон, — сказал Тайма тихо, но так, что слово прозвучало как щелчок затвора. Он не смотрел на Бель. Смотрел на гостя.
Бель, ошеломлённая, замерла с папкой в руках.
— Доктор Бельтис, — произнёс Тайма тем же плоским тоном, — в ординаторской на столе стоит чайник. Свари чаю. И пей. Пока я не позвоню.
Это была не просьба. Это была команда на эвакуацию с поля боя, до того как начнётся артобстрел.
Бель встала, не поднимая глаз, и прошла к двери, чувствуя на спине ледяной, оценивающий взгляд незнакомца. Она не видела, как Тайма наконец опустил ноги со стола и потушил сигарету о край пепельницы, медленно, будто давая себе время на перезарядку.
— Наид, — произнёс Тайма, когда дверь за Бель закрылась. В его голосе не было ни капли приветствия. Была только усталая констатация факта вторжения. — Ты давно не падал так низко. До моей конуры. Прости, что ковровых дорожек нет, не положено у нас.
Наид позволил себе лёгкую, беззвучную улыбку, которая не тронула его глаз.
— Место работы не определяет мастерства, Тайма. Особенно, если мастерство… уникально. Мне нужно поговорить с тобой. О предложении, от которого ты не откажешься.
Он поставил портфель на единственный чистый угол стола, рядом с полуразобранным транскраниальным стимулятором. Контраст был оскорбительным.
Тайма фыркнул, но его взгляд прилип к портфелю, будто предчувствуя, что внутри — не бумаги, а призрак его прошлого, аккуратно упакованный в кожу. Он сгрёб в кучу окурки на столе, дав гостю понять, что время на церемонии истекло.
— Говори. Но если ты хочешь продать мне очередной «Нейротан» по сверхцене, можешь разворачиваться. Наши крысы в подвале уже на него подсели.
— Это не о препаратах, — Наид щёлкнул замками. Звук был тихим, но в тишине кабинета он прозвучал как взвод курка. — Это о погружении. Одноразовом. Высокорисковом. И чрезвычайно… специализированном. В сознание ребёнка. Аутистический спектр. Я знаю, что...
Тайма не двинулся, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть согнулись, впиваясь в дерево.
— Ты много знаешь, — тихо сказал Тайма. Это не был вопрос.
— Знаю всё, — поправил его Наид, доставая из портфеля не бумаги, а старый, плёночный микрочип. — Вы были первым. И единственным, кто вышел на своих ногах, а не на носилках. В отчёте о ЧП-14 говорится, что вы «провели разведку структур сознания и вышли в критическом, но стабильном состоянии». Очень дипломатично. Но я читал между строк. Вы поняли правила. Вы нашли воздух в вакууме. Вам это удалось. Вы вернулись, пусть и не совсем целым, надо понимать. Я — человек терпеливый и легко пропускаю мимо ушей ваши колкости, хотя и не привык к подобному отношению. Но вот что...
Он положил чип на стол между ними. Молчание стало таким тяжёлым, что плечи Таймы опустились ещё ниже.
— Специалистов по таким мирам нет, — продолжил Наид, его голос стал деловым, как у хирурга, описывающего операцию. — Те, кто теоретически мог бы — не возьмутся. Риск летального исхода для терапевта превышает девяносто процентов. У них есть карьеры, репутации, страх. У вас, — он сделал паузу, давая слову повиснуть, — у вас есть уникальный опыт. Ну, и будем честны, раз мы раскидываемся колкостями — терять вам тоже особо нечего.
Тайма медленно выдохнул, уничтожая взглядом собеседника.
— Это твой ребёнок? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме ледяного презрения. Что-то вроде старой, знакомой боли.
Наид обречённо кивнул.
— Сочувствую, — буркнул Тайма, на деле без тени сочувствия. — В Башне, поди, лучшие специалисты расписались в бессилии? Пилюли, генная коррекция, нейроимпланты — всё мимо?
— Всё мимо, — подтвердил Наид, не моргнув. — Его сознание отторгает внешнее вмешательство, как инородное тело. Но есть один метод, который не лечит, а… обходит защиты. Но, знаешь, родителей ребёнка не интересует легальность проводимого Погружения. Их интересует результат. Доступ к ядру. Поэтому оплата будет… неофициальной. И, — Наид сделал едва уловимый акцент, — соответствующей риску. Сумма, после которой вы сможете не работать. Лет десять. Если, конечно, захотите.
Наид открыл портфель. Внутри лежал не бумажник, а тонкий планшет. Он включил его, повернул экраном к Тайме.
Цифры на экране плыли перед глазами. Они были не просто большими. Они были неприличными. Такими, что стирали десятилетия унижений, долгов, ночных кошмаров. Такими, что могли купить тишину.
Тайма посмотрел на чип, хмыкнул. Он потянулся, взял чип, повертел в пальцах.
— Интересно выходит, уважаемый. Ты приходишь ко мне с таким предложением, и одновременно приносишь компромат на меня же. Зачем? Все мои сотрудники знают об этой трагедии. Меня судили. Не совсем верное слово. Осуждали! Во! Говно, а не компромат.
— Это не в обиду вам, доктор. Я решил продемонстрировать, что информация о ваших умениях у меня, так сказать, из первых рук. Я не могу вернуть ваше имя во все учебники и научные статьи. Я не могу вернуть прежнего влияния. Это всё выше моих возможностей. Но я могу помочь в денежном эквиваленте. Настолько, чтобы вы со своей работой более не встречались вовсе и не испытывали фантомные боли от этого.
— Заманчиво, — сказал он наконец, не глядя на Наида. — Но мне нужна команда. Полный состав. И полная автономия. Никаких наблюдателей из Башни.
— Разумеется, — кивнул Наид, и в его глазах блеснуло нечто похожее на удовлетворение. Сделка была заключена. Наид захлопнул портфель. — Я прошу сохранения жизни ребёнка. Настоятельно прошу. И, доктор… — он уже поворачивался к двери, но остановился. — Ещё один нюанс. По нашим данным, в таких мирах есть зона максимального сопротивления. Вы в отчёте упоминали его как «Страж». Чтобы добраться до ядра, его нужно отвлечь. На это требуется один человек. Тот, чьи ментальные параметры имеют пиковые значения по шкале адаптивности и дуэльной точности. — Он сделал паузу, в его глазах мелькнул холодный отсчёт. — В вашем распоряжении, если верить базе ординатуры, как раз появился подобный ресурс. Подумайте над его использованием. Я не зря старался, дабы этот ресурс появился именно у вас. Доктор Элиас до сих пор ядом в мою сторону брызжет.
Он не назвал имени. Не надо было. Тайма понял сразу. Бель. Дуэлянт. Точность 98.7%. Ключ. И... расходный материал.
Наид вышел, оставив дверь приоткрытой. В щели тянуло сквозняком из коридора — запахом антисептика и тоски.
Тайма сидел неподвижно, сжимая в руке микрочип так, что тонкий пластик затрещал. Потом он резко швырнул его в угол, где тот затерялся среди пыли и паутины. Он снова закурил, но рука дрожала. Не от страха. От ярости. Ярости загнанного в угол зверя, который только что согласился снова сунуть голову в ту же ловушку, потому что другой еды ему больше не предлагали.
Доктор поднял трубку внутреннего телефона и набрал номер.
— Джули? Подойди ко мне, и Аду захвати. Срочно.
В ординаторской вечно пахло пережжённой проводкой от старого чайника. Бель, держа в руках пустую кружку, не решалась включить его. Приказ Таймы — «свари и выпей» — повис в воздухе невыполненным мандатом.
— О, смотри-ка, наша работница от сохи вернулась! — раздался с порога тёплый, чуть хрипловатый голос. — Что, светило науки, опять тебя Тайма своими занятиями пытал?
В комнату вошла Ада. Ей было за шестьдесят, и её мягкая, округлая фигура в выцветшем салатовом халате напоминала уютную, давно просевшую подушку. Её лицо, прочерченное глубокими морщинами усталости, освещали светлые глаза цвета слабого чая — глаза, видавшие столько горя, что научились смотреть сквозь него. Тонкие седые волосы были собраны в тугой, не меняющийся годами узел на затылке. В руках она несла пакет с запотевшей упаковкой пельменей.
Бель молча поставила кружку на стол.
— Случай разбираю. К экзамену.
— Экзамен, — фыркнула Ада, суя пельмени в общий, вечно забитый крошками холодильник. — Знаем мы эти ваши экзамены. Сидят, книжки умные читают, а как человека уколоть — падают в обморок. Я вчера сериал смотрела, представляешь, там главную героиню…
Ада запустила монолог о перипетиях телевизионной драмы. Бель смотрела в стену, пытаясь вернуть в голову строчки из истории болезни: «Ангедония… суицидальные идеации без плана…». Слова слипались. Вместо них перед глазами вставали другие строчки — из сметы на очередной курс нейростабилизации для матери. Цифры. Всегда одни и те же цифры.
— …и в итоге она запекает эту утку с апельсинами, а он, гад, приходит с любовницей! — Ада хлопнула дверцей холодильника. — Ты вообще слушаешь?
— Утку, — машинально отозвалась Бель. — С апельсинами.
Дверь открылась снова. На пороге стояла Марта, её пальцы, как всегда, перебирали корешок тяжёлой книги. Взгляд её скользнул по лицу Бель, задержался на секунду дольше положенного — профессиональный радар психолога уловил помехи.
— Ада, у тебя в пятом кабинете пациентка ждёт. Процедуру.
— Ой, точно! — Ада метнулась к двери, на ходу поправляя чепчик. — Бель, если что — утка, три часа, духовка на сто восемьдесят. Не пересуши!
Она вылетела, хлопнув дверью. В комнате стало тихо, если не считать навязчивого жужжания лампы дневного света.
Марта подошла к столу, поставила книгу. Не спеша налила себе воды из кулера.
— Утка с апельсинами не спасёт, — сказала она мягко, не глядя на Бель. — Но пятнадцать минут тишины — могут. Пойдём ко мне. Чай у меня получше.
Это не было предложением. Это было спасательным кругом, брошенным ровно в тот момент, когда вода уже начала закрываться над головой. Бель кивнула, не в силах выговорить слова. Ком в горле, который она носила с того самого видеозвонка, сдавил всё внутри.
Кабинет Марты был другим. Не темницей, как у Таймы, и не казармой, как ординаторская. Он напоминал заброшенную оранжерею: на подоконнике жили чахлые кактусы, в углу плёлся по опоре плющ, а воздух пах сушёной лавандой и старой бумагой. Здесь слова имели вес, а тишина не давила, а обволакивала.
Марта молча поставила перед Бель керамическую чашку. Чай внутри был тёмным, с дымным ароматом, без сахара. Лекарство, а не напиток.
— Пей медленно, — сказала Марта, устраиваясь в своём кресле, похожем на гнездо. — И дыши.
Бель взяла чашку двумя руками, чувствуя, как жар проникает в окоченевшие пальцы. Она сделала глоток. Горечь разлилась по рту, чистая, без примесей.
— У меня экзамен, — начала она, глядя в чай. — Депрессия, рекуррентная. Мне нужно построить стратегию, а я… — голос дрогнул. — Я не могу сложить двух мыслей. В голове только цифры. Стоимость курса. Процентовка. Сколько мне нужно погружений, чтобы…
Она замолчала, сжав чашку так, что костяшки пальцев побелели.
Марта не торопила. Она ждала, наблюдая, как по лицу девушки проходит волна стыда, страха и бессилия.
— Мама, — наконец сорвалось с губ Бель тихо, словно признание в преступлении. — Кинематический синдром, иногда его называют распыление. Она… забывает. Не вещи. Меня. Сегодня утром спросила, кто я. Предложила пирог… Леночке.
Слёз не было. Они остались там, в её каморке после разговора с Кирой. Сейчас было хуже — сухая, рвущая изнутри пустота. Как будто её самое главное, та самая комната, за которую она сражалась в чужих сознаниях, в её собственном мире тихо опустела, и дверь в неё теперь вела в никуда.
— Она уходит, — прошептала Бель, и это «уходит» прозвучало страшнее «умирает». — По кусочкам. И я не могу… я не могу её удержать. Ничем. Все мои навыки, рапира, «Надежда»… это всё для чужих войн. В моей… в моей войне нет противника. Есть только тихое растворение.
Она подняла на Марту глаза, полные немого вопроса: «Как с этим жить?»
Марта отпила чаю, её лицо в паре от чашки казалось древним и бесконечно уставшим.
— Я скажу тебе то, что не имеет права говорить психолог, — начала она тихо. — Но скажу как человек, который тоже когда-то держал за руку того, кто ускользал. Ты не можешь её спасти. Ты можешь только сопровождать. Каждый раз, когда она тебя не узнаёт — это не поражение. Это… новая локация. Ты заходишь в комнату, а там другой человек. Вежливая, добрая незнакомка. Твоя задача — не заставить её вспомнить. Твоя задача — не напугать её. Быть для неё безопасным гостем. Даже если этот гость — её собственная дочь.
Она поставила чашку.
— Заведи два блокнота. В первом — всё, что она говорит, когда узнаёт тебя. Во втором — когда не узнаёт. Через месяц посмотри, какой толще. Это не для неё. Это для тебя. Чтобы ты видела факт, а не хаос. Чтобы боль была измеримой. С измеримой болью уже можно что-то делать. Хоть как-то.
Это был не совет. Это был инструмент выживания. Грубый, практичный, как лом. Бель смотрела на Марту, и впервые за долгое время в её груди что-то дрогнуло — не надежда, а ощущение почвы под ногами. Страшной, но твёрдой.
В этот момент дверь резко открылась.
На пороге стоял Тайма. Он не врывался. Он возник, как грозовое предчувствие. Его взгляд, острый и быстрый, пронзил комнату, выхватил Марту, потом Бель с её заплаканным, но уже собранным лицом. В его собственном взгляде не было ни удивления, ни осуждения. Было расчётливое понимание, как у полевого командира, заставшего солдата за перевязкой раны. Рана есть. Значит, живой. Живой — значит, может держать оружие.
— Марта, — его голос был низким, без эмоций. — Ко мне. Сейчас.
Он не сказал «пожалуйста». Это был вызов на огневую позицию. Марта, не задавая вопросов, медленно поднялась, её лицо стало профессионально-нейтральным, каменным. Она кивнула Бель — держись — и вышла, следуя за Таймой.
А ещё, кажется, он всё слышал, потому что дверь не закрылась. Тайма задержался на пороге, обернувшись к Бель. Он смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах читалось нечто сложное: не сочувствие, а узнавание.
— Слушай сюда, — сказал он тихо, но так, что каждое слово вбивалось, как гвоздь. — «Распыление» — это не нейрос. Его нельзя убить. С ним можно только вести позиционную войну. Отступать, минимизируя потери. Поняла?
Бель, оглушённая прямой атакой на её самую больную точку, смогла лишь кивнуть.
— Хорошо, — Тайма мотнул головой. — А теперь иди домой. И открой «Курсы», уйди в Курсы с головой. Борись. Твоя мать от этого не станет здоровее. Но твоя рука перестанет дрожать, когда ты будешь зарабатывать на её лечение, потроша очередного нейроса в голове очередного невротика.
Он развернулся и ушёл, оставив дверь открытой. Из коридора донёсся звук его тяжёлых шагов, удаляющихся в сторону его кабинета. Туда, где его уже ждали. Где через несколько минут он произнесёт слова, которые навсегда изменят судьбу всех, кто был в этой больнице.
Кабинет Таймы снова стал операционной, но готовились не к лечению, а к ампутации совести.
Джули, скинув белый халат на спинку стула, щёлкала зажигалкой, глядя в пустоту. Марта сидела прямо, пальцы сцеплены на коленях. Ада теребила край своего халата, её обычно оживлённое лицо было серым и плоским.
Тайма стоял у окна, спиной к ним, будто выискивая в серой мгле Вавилона оправдание тому, что сейчас произойдёт.
— Значит, так, — его голос прозвучал хрипло, без привычной язвительности. Чистый, голый приказ. — Заказ. Одно погружение. Пациент — ребёнок, семь лет. Диагноз — расстройство аутистического спектра, тяжёлая форма, неконтактный. Родители — крыша в Башне. Хотят доступа к ядру. Неофициально.
Он обернулся. Его глаза были двумя угольками в пепле.
— Оплата — на десять лет вперёд. Каждому. Наличными, драгметаллы — как хотите. После этого можете послать всю эту систему куда подальше.
Джули фыркнула, но в её фырке не было смеха. Была горечь.
— И куда мы, такие богатые, денемся, доктор? В ваш же заповедник? Или в ту же Башню, только на лифте, а не пешочком?
— Твои проблемы, — отрезал Тайма. — Нам протягивают билет в безбедную жизнь. Хочешь — бери.
Марта подняла глаза.
— Почему мы? Им в Башне целые институты кланяются. Психохирурги, нейромодификаторы…
— Потому что в институтах — теоретики, — перебил Тайма. — Они видят диагноз, а не ландшафт. Они боятся. А те, кто не боится… — он сделал паузу, дав в тишине прозвучать эху его личного провала, — либо мертвы, либо сломаны. Остался я. А у меня есть вы. Команда, которая знает, как не выёбываться, а делать дело.
Ада подняла руку, как школьница.
— А… а риск? Для пациента?
— Риск? — Тайма криво усмехнулся. — Для пациента? Нулевой. Если мы облажаемся, он даже не заметит. Его сознание просто сотрёт нас, как ошибочный код. Риск — для нас. Особенно, — он перевёл взгляд на каждого, — для того, кто пойдёт в сердцевину.
— Кто? — спросила Джули, уже понимая, но не желая верить.
Тайма отшвырнул от себя стул. Он упал с грохотом, заставив всех вздрогнуть.
— В сознании таких, как он, есть зона. «Чистое ядро». Оно защищено стражем. Не нейросом в привычном смысле. Это… архитектор самого мира. Логика, возведённая в абсолют. Его нельзя убить, можно только отвлечь, вступив в контакт. На это нужен один человек. Тот, чьё сознание достаточно гибко, чтобы не сломаться об его правила, и достаточно остро, чтобы найти в них слабину. Чтобы продержаться подольше.
Он выдохнул.
— Дуэльная точность выше 95%. Психоментальный профиль — «Дуэлянт». Вариантов нет. Бельтис.
Тишина взорвалась.
— Ты спятил?! — Джули вскочила. — Она ординатор! Она ещё ни одной сольной битвы не провела!
— Ещё есть время для подготовки. Она уже начала изучать Курсы.
— Это ребёнок, Тайма! — в голосе Марты впервые прозвучала надрывная нота. Не протест — мольба. — Мы не можем…
— Можем, — перебил он, и в его голосе зазвенела сталь окончательности. — Потому что она уже не ребёнок. Она ординатор, подходящий психотерапевт. А это значит, она уже умерла для обычной жизни. Единственный вопрос — будет ли её смерть оплачена копейками на таблетки матери, или… — он мотнул головой в сторону невидимого портфеля Наида.
Ада тихо заплакала, уткнувшись в ладони. Джули села, опустив голову. Марта закрыла глаза, её лицо стало маской скорби.
— Она не согласится, — прошептала Марта.
— Она и не должна знать, — тихо сказал Тайма. — До самого конца. Это будет её экзамен. «Спасение человека в критическом состоянии». Она готова на всё ради денег на мать. Она рванёт в самое пекло, если скажешь, что от этого зависит чья-то жизнь. Мы просто… не уточним, чья именно жизнь будет висеть на волоске.
— Она не пойдёт, — прошептала Марта, наконец подняв глаза. В них стояла холодная ярость. — Я ей скажу.
— Скажешь, — кивнул Тайма, не отводя взгляда. — И что будет? Она откажется? А потом будет ночами считать копейки, глядя, как её мать забывает её имя? Или пойдёт на первое попавшееся смертельное Погружение за гроши? Здесь у неё хотя бы шанс есть. И команда. Мы.
— Мы?! — Джули вскочила, её стул с грохотом упал назад. — Мы будем наблюдать, как её разбирают по кирпичикам в этом… этом...
В этот момент дверь кабинета, которую все считали запертой, тихо открылась.
В проёме стояла женщина. Хрупкая, почти прозрачная фигура в простом сером платье. Её лицо было измождённым, с фиолетовыми тенями под глазами, но держалась она с ледяной, истощённой прямотой. В руках она сжимала ридикюль так, будто это был якорь.
Все замерли. Даже Тайма, собиравшийся что-то бросить в ответ Джули, обернулся и онемел.
— Простите, что врываюсь, — голос у женщины был тихим, но чётким, как треск льда. — Меня зовут Элина. Я… мать того самого мальчика.
Она вошла, не спрашивая разрешения, и закрыла дверь за собой. Её взгляд скользнул по Джули, застывшей в полусогнутой позе, по плачущей Аде, по каменному лицу Марты, и наконец остановился на Тайме.
— Наид — мой муж, — сказала она, и в этих словах не было ни гордости, ни тепла. Только усталая констатация факта. — Он послан, чтобы договориться. Но договориться можно о цене. Не о сути. А суть… суть хочу сказать вам я.
Она обвела их всех взглядом, и в её глазах вспыхнуло что-то болезненное и острое.
— Моего сына зовут Лев. Он не смотрит в глаза. Он не отзывается на имя. Его мир — это углы. Прямые, острые, правильные углы. Если игрушка стоит не на своей линии, у него начинается истерика, от которой он бьётся головой об стену, пока не потечёт кровь. Он не говорит «мама». Он не говорит ничего. Он… — её голос сорвался, но она, стиснув зубы, выровняла его. — Он живёт в стеклянной банке, и мы видим его, но не можем достучаться. И с каждым годом стекло становится толще.
Она сделала шаг вперёд, к столу, и её пальцы вцепились в спинку стула.
— Я не знаю, что там за «перспективные исследования» интересуют мужа. Мне плевать. Я хочу, чтобы мой сын перестал биться головой об стену. Чтобы он хоть раз обнял меня. Чтобы он услышал, как я говорю, что люблю его. Хотя бы услышал.
Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Они капали на полированный стол, оставляя тёмные следы.
— Наид говорит, вы — единственный, кто хоть что-то понимает в том, что творится в его голове. Что есть какой-то «страж» и «ядро». Я не понимаю этих слов. Я понимаю, что мой ребёнок страдает в тишине, от которой я сойду с ума. И если есть хоть один шанс… хоть один… — она посмотрела прямо на Тайму, и в её взгляде была не мольба, а требование отчаяния, — …вы должны его использовать. Для него. Пожалуйста.
Тишина после её слов была иной. Не зловещей, а тяжёлой, как свинцовое одеяло. Гнев Джули угас, сменившись чем-то вроде стыда. Ада перестала плакать, уставившись на женщину. Марта закрыла глаза.
Тайма первый нарушил молчание.
— Риск… для вашего сына минимален, — сказал он хрипло, но уже без цинизма. Голый факт. — Риск для моей команды, особенно для того, кто пойдёт в самый центр… катастрофический.
Элина медленно кивнула.
— Я знаю. Муж… просчитывал. Говорил о «высокой вероятности потерь среди операторов». — Она произнесла это безэмоционально, как заученную фразу, и от этого стало ещё страшнее. — Но я не могу думать о ваших потерях. Я мать. Я думаю о своём ребёнке. Это эгоистично. Это ужасно. Но это — правда. И я прошу вас.
Она больше ничего не добавила. Просто стояла, сжав спинку стула, ждала. Не оплакивая их возможную гибель, не оправдываясь. Просто предъявляя им голый факт своей материнской боли, перед которым все их профессиональные этики и страхи казались абстракцией.
Джули первой опустила взгляд. Потом тихо, почти неразборчиво, пробормотала:
— Ну… Ладно. Ладно, подумаю!
Ада, всхлипнув, кивнула.
Марта открыла глаза. Она смотрела не на мать, а на Тайму. Её взгляд был мёртвенно-спокойным.
— На твоей совести, — сказала она тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — Весь этот цирк. И её жизнь тоже. Ты это понимаешь?
Тайма держал её взгляд. Кивнул. Один раз. Коротко и жёстко. Понимаю.
Элина, видя их молчаливое согласие, выдохнула. Вся её ледяная собранность на мгновение дрогнула, показав бездонную усталость.
— Спасибо, — прошептала она. И, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла, закрыв дверь так же тихо, как и вошла.
Она оставила после себя не разрешённый конфликт, а невыносимую ясность. Они больше не спорили. Спорить было не о чем.
Джули подняла стул, села, уткнувшись лбом в ладони. Ада вытерла лицо рукавом. Марта поднялась.
Бесплатный фрагмент закончился.
