Читать книгу: «Осторорожно! Злая блондинка»

Глава 1. Картина маслом

Петербург, поздняя осень. Дождь моросит с таким усердием, будто ему платят сверхурочные.

Ольга

Одесская мудрость моей бабушки гласила: «Шоб ты жил так, как прибедняешься!» Я стояла над телом и понимала: этот господин прибеднялся мастерски. Жил он на широкую ногу, и даже смерть постарался обставить красиво. Лежал в шёлковом халате, раскинув руки, будто ждал оваций за главную роль в своей жизни. Но занавес опустили грубо - его задушили, и к искусству это не имело никакого отношения.

Но не труп меня заинтересовал. Трупов я за свою практику перевидала больше, чем горячих обедов. Меня заинтересовало то, что висело над этим самым трупом.

Картина висела над изголовьем кровати в тяжелой бронзовой раме. Холст, писанный, судя по всему, лет двадцать назад, но краски кричали, словно их нанесли вчера. На ней была изображена девушка. Рассвет. Измятая постель. Тонкая рука, закинутая за голову в жесте абсолютной, беззащитной неги. Обнаженная, если не считать тонкой полоски света на бедре и моей родинки под левой ключицей.

Я замерла на пороге спальни, чувствуя, как у меня медленно, но верно отъезжает нижняя челюсть в сторону первого этажа.

- Ваня, - позвала я стажера, не оборачиваясь. - Ваня, мальчик мой, скажи мне, что я сплю. Или что мне в кофе что-то подсыпали. Или что это искусственный интеллект.

Ваня, добрая душа, оторвался от протокола и поднял на меня свои честные голубые глаза:

- Ольга Андреевна, хотите честно?

- Ваня, я следователь. Я живу на честности. Если ты мне сейчас соврешь, я тебя уволю к чертовой бабушке в огород.

- Тогда, - он судорожно сглотнул, - это вы. Там. На картине. Без одежды. В смысле, совсем без. Я, как бы это сказать… сразу узнал. По родинке.

Я перевела взгляд на холст. На меня, смотрела я же, только какая-то нереально красивая версия меня. Длинные пепельные волосы, которые у меня отродясь не росли ни в одном месте, томный взгляд и поза «я только что проснулась и жду, когда мне принесут кофе в постель, а заодно и ключи от Феррари».

В горле пересохло. Это не фотография, не дипфейк. Это живопись, старые масляные краски. Как? Кто? В голове щелкали тумблеры профессионального следователя, блокируя животный ужас. Кто позировал? Когда? Мне здесь лет восемнадцать… Я не позировала. Я вообще в жизни никому обнаженной не позировала, кроме… Черт. Черт, черт, черт.

- Охренеть, - выдохнула я. - Ваня, снимай. Аккуратно. И дай слово, что твоя служебная записка будет начинаться словами «я ничего не видел, а если видел, то забыл».

- Да я… да мне… - он покраснел так, что на нем можно было жарить яичницу. - Я вообще на вас так никогда не смотрел! Вы мне как старшая сестра! Только моложе! И…

- Снял картину, я сказала!

И тут, разумеется, нарисовался Он. С большой буквы «О» и наглой улыбкой до ушей.

- Доброе утро, коллеги, - промурлыкал майор Ветров.

Я медленно обернулась. В дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, стоял Сергей. Мой личный кошмар в идеально скроенном пальто. Он был из убойного отдела, и его появление здесь означало, что труп официально переходит в их подследственность. А значит, мне, следователю по особо важным, здесь больше не рады.

- А что это у нас тут происходит? Ваня красный, Ольга злая, труп мертвый… О, я вижу, искусство!

Он шагнул в комнату и замер, увидев полотно. Я мысленно перекрестилась всеми известными мне нецензурными словами. Если этот гад сейчас что-то скажет, я за себя не ручаюсь. Ляжет рядом с покойником, и дело нераскрытым останется.

Сергей склонил голову к плечу и изучал картину так, будто в Эрмитаж пришел и билет купил с аудиогидом.

- Хм-м, - протянул он задумчиво. - А скажите, Иван… Это «Послеобеденный сон следователя» или «Утро после корпоратива»?

- Я тебе сейчас устрою «Вечер после удара табуреткой по голове», - процедила я.

- А ничего так, Оленька, - не унимался Ветров, присаживаясь на корточки рядом с картиной и разглядывая ее с видом заправского искусствоведа. - Только скажи, вот эта линия бедра - она постановочная или ты в жизни так умеешь? А то у меня профессиональный интерес. Как у полицейского.

- Ветров, какого черта ты здесь забыл? Это мое дело.

- Было твоим, - он выпрямился и стряхнул с пальто невидимую пылинку. - А стало нашим общим достоянием. Мне сверху спустили ориентировку. У твоего коллекционера нашли связи с той самой международной сетью, которую я пасу уже полгода. Так что, дорогая моя коллега, мы теперь как молодожены - всё общее, и материалы дела теперь тоже лежат в одной папке. На двоих.

- Я лучше съем эту папку без соли, чем буду с тобой работать.

- А придется, - он улыбнулся и вдруг перевернул картину обратной стороной. - Ну-ка, ну-ка…

И тут улыбка сползла с его лица. Я не видела, что там, но почувствовала: воздух стал холодным.

- Ваня, выйди, - тихо сказал Сергей, и это было так не похоже на его обычный тон, что стажер испарился, как утренний туман над Невой.

Я подошла ближе. На тыльной стороне холста чернела надпись. Я читала ее и чувствовала, как внутри разрастается тяжелый, липкий ком страха.

«Сергею В. от поклонника его таланта. Надеюсь, ты оценил мой дар. Она прекрасна, когда спит. Но еще прекраснее, когда умирает от страха. PS: В следующий раз портрет будет с натуры, майор. Фон - спальня твоей ненаглядной. И не думай, что ты сможешь ее защитить».

- Ольга, - Ветров повернулся ко мне. Вся его напускная расслабленность слетела, и передо мной стоял тот Сергей, которого я помнила по совместной работе три года назад. Хищный, опасный, с холодными глазами, в которых сейчас плескалось что-то очень нехорошее. - Кто знал, где ты спишь? Кроме твоего кота и чувства долга.

- Никто. Вообще никто. Я домой никого не вожу, ты же знаешь, - я осеклась, потому что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО знал. Знал, потому что когда-то это он не дождался приглашения…

- Отлично. Просто отлично. У нас две новости, - Сергей достал телефон и начал что-то печатать. - Хорошая и плохая.

- Начинай с хорошей, у меня сегодня день рождения, я имею право.

- Поздравляю, ты теперь под круглосуточной охраной. Лучшие специалисты, многолетний опыт, завидная настойчивость.

- Какая плохая?

- Охранять тебя буду я. И жить мы будем вместе. Готовь тапочки, дорогая.

Я открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.

- Какие тапочки?!! Ветров, ты… ты вообще в своем уме?! Я лучше поселю у себя гремучую змею! От нее хотя бы понятно, чего ждать и когда укусит!

- Оленька, солнышко, - он шагнул ко мне и взял за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. - Ты не понимаешь. Какой-то больной ублюдок нарисовал тебя голой. Судя по надписи, он следил за тобой еще до того, как мы познакомились. И теперь он говорит, что придет за тобой в твою же спальню. У меня в городе. В моем районе. Понимаешь, что я с ним сделаю, когда найду?

- Ты его в тюрьму посадишь. Ты же полицейский.

- Я его асфальт кушать заставлю. Ложкой. Без соли. А потом посажу, - он отпустил мой подбородок и снова улыбнулся той самой улыбкой, от которой у женской половины отдела туфельки сами с ног соскакивали. - Так что собирайся. Поедем к тебе, посмотрим, не наследил ли кто. Заодно я выберу подушку. У меня, знаешь ли, шея чуткая. Надеюсь, у тебя не перьевые? Аллергия на перья.

- У меня аллергия на идиотов! - рявкнула я, но в душе понимала - он прав. И от этого было еще гаже.

- Это не аллергия, Оленька, - бросил он, выходя из комнаты первым. - Это профессиональная деформация. Со временем проходит. Ты привыкнешь.

Я посмотрела на труп, потом на картину, потом на дверь, за которой скрылся майор Ветров.

Все трое, кстати, молчали.

Но если труп и картина хотя бы имели на это право, то Сергей своим молчанием просто наслаждался.

До дома мы доехали, но в пути он успел заказать доставку еды на мой адрес, сменить пароль на моем вай-фае (откуда узнал старый?!) и пообещать, что завтрак завтра будет «веселым». Что у этого человека в голове, кроме наглости и дурных шуток, - загадка, которую я разгадывать ближайшие сто лет не планировала. Но судьба, видимо, решила иначе.

И судьба эта носила фамилию Ветров.

Глава 2. Тапочки, чай и немножко шантажа

Съемная квартира Ольги. Вечер того же дня. За окном всё та же питерская морось, только теперь она еще и темная, будто специально нагоняет депрессию.

Ольга

Квартира у меня маленькая. Уютная. С видом на стену соседнего дома и наглую вывеску шаурмичной «У Ашота». Собственно, из-за этой вывески я здесь и поселилась - Ашот кормил меня в долг, пока я ждала перевода зарплаты.

Но сегодня даже мысль о шаурме не грела.

Потому что в моей прихожей, аккуратно поставив ботинки на коврик (сволочь, он даже обувь снимает как нормальный человек!), стоял майор Ветров и с интересом оглядывался, будто приценивался к покупке.

- А ничего так, уютненько, - резюмировал он, разглядывая мое скромное жилище. - Когда ты говорила «следственный комитет нищету не одобряет», я думал, ты преувеличиваешь. Но нет. У тебя даже люстра грустит. Ты ей зарплату не платишь?

- Ветров, заткнись, - устало бросила я, вешая пальто на вешалку. - Кофе будешь?

- А чай есть?

- Есть. «Майский». С бергамотом. И печенье. Сладкое. Вон, в вазочке.

- О-о-о, - протянул он, проходя на кухню и хватая с полки вазочку с печеньем. - «Майский» чай, сладкое печенье… Оля, колись честно: когда ты стала такой хозяйственной? Последний раз, когда я у тебя был, ты предлагала мне только наручники и вызов адвоката.

- Последний раз, когда ты у меня был, мы вели дело Брагина, и ты обещал не путать личное и рабочее, - отрезала я, ставя чайник. - А потом спутался с той рыжей свидетельницей.

Сергей хмыкнул и уселся за мой маленький кухонный стол. Стул под ним жалобно скрипнул.

- Ой, не начинай. Ты же знаешь, это была легенда для внедрения.

- Конечно. И внедрялся ты три раза в неделю, без протоколов и понятых.

- Работа такая, - он развел руками и закинул в рот печеньку. - Кому-то супы варить, кому-то свидетелей обольщать. Я, знаешь ли, выбрал профессию по призванию.

Я молча разлила кипяток по кружкам. Моя - с надписью «Хочу на море», его - с наглым котом и надписью «Я не сплю, я выжидаю». Случайно. Просто других не было.

- Слушай, Ветров, - я села напротив. - Давай серьезно. Ты реально считаешь, что этот псих придет за мной? Прямо в спальню? Может, он просто попугать хочет?

- Оля, - он отставил кружку и посмотрел на меня так, что внутри что-то предательски екнуло. - Этот человек убил коллекционера. Не ограбил. Убил. Оставив на стене твой портрет. С подписью, из которой ясно - он следит за тобой давно. Знаешь, что это значит?

- Что у меня тайный поклонник с художественным образованием?

- Это значит, что у него пунктик. А теперь представь, что будет, когда он узнает, что я у тебя поселился.

Я представила. Картинка вырисовывалась паршивая.

- Он разозлится.

- Именно. Агрессор, который теряет контроль над объектом, склонен к импульсивным действиям. Он захочет ускориться. Допустит ошибку. И тут-то мы его и сцапаем, - Сергей довольно откинулся на стуле. - Как говорил мой дед, старый одесский вор в законе…

- Твой дед был профессором филологии!

- Неважно. Как говорил один мудрый человек: «Самый верный способ поймать рыбу - хорошенько ее разозлить».

- И в роли червяка - я?

- Ну, - он обвел меня ленивым взглядом с головы до ног, и я вдруг остро пожалела, что переоделась в домашний свитер и легинсы. - Ты похожа скорее на блесну. Яркая, блестит, дергается… Рыба клюет.

- Еще одно рыбное сравнение, и ты будешь ночевать на лестничной клетке.

- Обещаешь? А то там у вас батареи теплые?

- Там у нас бомж Валера ночует. Он храпит. Но вы, думаю, поладите.

Сергей расхохотался. Искренне, громко, запрокинув голову. И я вдруг вспомнила, за что его ненавижу. Или за что люблю? Черт, я запуталась в этих чувствах, как шторы в барабане моей стиральной машине.

- Ладно, - отсмеявшись, он поднялся. - Давай серьезно. Мне нужно осмотреть спальню. Окна, замки, балкон. И да, - он кивнул на дверь в мою комнату, - я буду спать там.

- ГДЕ?!!!

- Ну не с тобой же, - он изобразил святую невинность. - Ты на диване, я в кровати. Или наоборот? Ты же заботишься о моей шее? Аллергия, помнишь?

- Ветров, - я встала и уперла руки в бока. - Это МОЯ квартира. МОЯ кровать. МОЙ диван. Ты - гость. Так вот, гость, по древнему русскому обычаю, спит в коридоре на коврике. Входешь - хорошо, выходишь - до свидания.

- Оля, - он сделал шаг ко мне, и я вдруг оказалась прижатой спиной к кухонному шкафчику. - По древнему русскому обычаю, я - тот, кто будет охранять твой сон. А ты - та, кого надо охранять. Смирись и выдай одеяло. И да, у тебя подушки синтетические? Я спрашиваю, потому что, если перьевые, я реально умру от аллергии, и тогда тебе придется объяснять начальству, как ты угробила лучшего оперативника города. А это, знаешь ли, статья.

Он стоял слишком близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма - горький, древесный, с нотками чего-то такого, о чем лучше не думать поздним вечером на маленькой кухне.

- Подушки синтетические, - прошептала я.

- Вот и славно, - он улыбнулся уголком губ. - Тогда показывай, где у тебя постельное белье. Надеюсь, не розовое в цветочек? А то у меня имидж, понимаешь. Суровый майор, гроза преступности. Если меня увидят спящим на розовом белье, всё, репутация коту под хвост.

- А у меня только такое и есть, - я аж растерялась от такой наглости. - И кот.

- Кот? - Сергей нахмурился. - Ты завела кота?

- Да. Жирного, рыжего и наглого. Зовут Бублик. Он спит на подушке. С твоей стороны, если что.

- Ну, - Ветров выпрямился и снова улыбнулся своей невыносимой улыбкой, - с Бубликом мы как-нибудь договоримся. Я, знаешь ли, с наглыми рыжими созданиями находил общий язык. С тобой же нашел, а ты еще рыжее.

- Я брюнетка!!!

- В душе, Оленька. В душе.

Он развернулся и направился в спальню, а я осталась стоять у шкафчика, сжимая в руках кружку с наглым котом и гадая, за какие грехи мне послали этого человека.

Где-то в глубине квартиры мерзко заорал Бублик. Видимо, знакомство состоялось.

И судя по звуку, счет был 1:0 в пользу Ветрова. Ну ничего, Бублик еще отыграется. Коты - они злопамятные.

Глава 3. Засада, или Ночь, когда все пошло к чертям

Квартира Ольги. 02:47 ночи.

Сергей

Я не спал. Лежал в темноте, уставившись в потолок, и слушал, как за стеной ворочается Ольга. Диван у нее скрипучий, зараза. Каждое движение - как выстрел в тишине. Она тоже не спала. И Бублик, сволочь рыжая, не спал. Сидел в углу и смотрел на меня своими желтыми глазищами, будто прикидывал, с какой стороны вкуснее откусить.

Телефон завибрировал. Сообщение с незнакомого номера.

«Сладких снов, майор. Она красиво дышит во сне, правда? Я сейчас смотрю на нее и думаю: может, зайти? ПС: окно на кухне не заперто. Проверь».

Меня скинуло с кровати быстрее, чем мысль успела оформиться в слова.

- Ольга!!! - рявкнул я, врываясь в гостиную.

Она сидела на диване, плотно завернувшись в одеяло, словно пытаясь спрятаться от всего мира, но в её руке уверенно лежал пистолет. Взгляд был сфокусированным, холодным, лишённым даже тени волнения - настоящий профессионал. Она не паниковала, не суетилась, и именно за это я когда-то её и полюбил: за ледяное спокойствие в самых безвыходных ситуациях.

В комнате царил полумрак, и только тусклый свет торшера выхватывал из темноты её силуэт. Одеяло сползло с одного плеча, но она, казалось, этого не замечала. Всё её внимание было приковано к двери, за которой вот-вот могли раздаться шаги. Пальцы спокойно лежали на спусковом крючке, а дыхание оставалось ровным, как у спящего ребёнка. В тот момент я снова увидел в ней ту самую женщину, которая когда-то покорила меня своей выдержкой и внутренней силой.

Я смотрел на неё и понимал: что бы ни случилось дальше, она не сломается. И эта мысль одновременно успокаивала и пугала.

- Я тоже получила сообщение, - тихо сказала она, кивая на свой телефон. - «Пора просыпаться, Оленька. Твой сторожевой пес спит, как младенец. А я не сплю. Я наблюдаю. Иди на кухню, там сюрприз».

Мы переглянулись. Без слов поняли друг друга. Я кивнул на дверь спальни: сиди тихо. Она мотнула головой: иди ты к черту, я с тобой. Спорить времени не было.

Я двинулся к кухне.

Коридор - пять шагов, которые сейчас казались длиной в вечность. Слева от меня, прижимаясь спиной к стене, двигалась Ольга. Пистолет в двух руках, ствол в потолок. Правильно. Умница.

Дверь на кухню была приоткрыта. Из щели тянуло ночным холодом. Окно и правда открыто. Но дело было не в этом.

На кухонном столе, мерцая в темноте белизной, лежал конверт. А на конверте, придавленная моей армейской зажигалкой, - фотография.

Я шагнул первым. Ольга страховала.

Фотография была сделала сегодня. Пару часов назад.

На ней Ольга спала на диване. Одеяло сползло, обнажая плечо. Лицо безмятежное, почти детское. А в углу кадра, там, где должно быть окно гостиной, - отражение. Мужская фигура, стоящая за стеклом. С телефоном в руке.

Человек стоял СНАРУЖИ. И фотографировал через стекло пятого этажа.

- Он был здесь, - прошептала Ольга. Голос дрогнул впервые за ночь. - Сережа, он стоял и смотрел, как я сплю.

В конверте лежала записка. Всего одна строчка, написанная теми же чернилами, что и на картине.

«Понравилась фотография? Это только начало. Я приду, когда вы меньше всего будете ждать. А пока - включите чайник. Я оставил подарок. В холодильнике».

В холодильнике.

Я открыл дверцу.

На средней полке, аккуратно завернутая в пищевую пленку, лежала кисть руки. Человеческая. Женская. С маникюром.

- Господи, - выдохнула Ольга.

- Не господи, - я уже набирал номер дежурной части. - Это вторая жертва. И этот урод только что сообщил нам, что он работает быстрее, чем мы думаем.

- Давность отсечения - не больше четырех часов, - бурчал судмедэксперт, пожилой дядька с лицом человека, который видел в жизни всё и уже не удивляется ничему. - Орудие острое, возможно, хирургический инструмент. Маникюр свежий, обратите внимание: на безымянном пальце - гравировка. Буква «А».

- Анна? Анастасия? - предположила Ольга. Она уже взяла себя в руки и сейчас, в четыре утра, деловито допивала третью кружку кофе. Я поражался этой женщине.

- Адель, - тихо сказал я, разглядывая фото кисти на своем телефоне. - Адель Морозова, двадцать четыре года. Три дня назад подавала заявление на своего бывшего. Угрожал, преследовал. Я ее запомнил, потому что она пришла с синяком и букетом роз. Сказала, бывший подарил. В знак примирения. А потом избил.

Ольга побледнела.

- Ты думаешь…

- Я думаю, что наш художник ищет жертв, которые уже боятся. Которые уязвимы. И ты… Ты идеально подходишь.

- Почему?

- Потому что у тебя есть я, - я посмотрел ей прямо в глаза. - Бывший, с которым у тебя сложные отношения. И который сейчас живет в твоей квартире на правах то ли защитника, то ли заложника. Идеальная драма. Он кайфует от этого.

Она молчала. Потом допила кофе, поставила кружку в раковину и повернулась ко мне.

- Значит, будем играть.

- Во что?

- В идеальную драму. Если он хочет спектакль - он его получит. Ты будешь изображать ревнивого собственника. Я - истеричную жертву. Разругаемся в пух и прах. Пусть думает, что мы на грани. Пусть расслабится и ошибется.

- И как мы это сделаем?

- Очень просто, - она вдруг усмехнулась, и в этой усмешке я впервые за ночь увидел ту Ольгу, которую знал и которую боялся даже собственный начальник. - Мы устроим публичный скандал. С битьем посуды. Такой, чтобы соседи вызвали полицию. И ты оскорбишь меня. Громко. При свидетелях.

- Ты понимаешь, что это значит? - я шагнул к ней. - Это значит, что я должен буду ударить тебя. Не физически. Словами. Тем, что ты от меня скрываешь. Тем, что между нами было.

- Я знаю, - она не отвела взгляд. - Я готова.

- А я нет, - я опустил голову. - Оля, я не хочу снова делать тебе больно. Даже понарошку.

- Серёжа, - она вдруг положила ладонь мне на грудь. Тёплая. Живая. Родная. Я почувствовал, как под её пальцами гулко стучит сердце, и на мгновение всё вокруг исчезло - остался только этот жест и её взгляд.

- Я тебя ненавижу. Слышишь? Ненавижу за всё, что ты сделал, за всю ту боль, что причинил. Но я тебе доверяю. Только тебе. - Её голос дрогнул, но рука осталась твёрдой. - Сделай это. Прошу.

В её глазах не было слёз, только стальная решимость и что-то ещё - то ли отчаяние, то ли последняя надежда. Я смотрел на неё и понимал: сейчас не время для оправданий, для объяснений или для старых обид. Сейчас есть только этот момент и её молчаливая просьба, от которой зависит всё.

- Хорошо, - сказал я тихо. — Я сделаю.

Я накрыл ее ладонь своей. Сердце колотилось так, что она наверняка чувствовала это сквозь ребра.

- Тогда давай прямо сейчас. Соседи уже проснулись от наших оперативников. Сцена готова. Какой текст?

- Я скажу тебе то, что думал все эти три года. И не знаю, что будет больнее: правда или то, что я наврал тебе тогда.

Она убрала руку.

- Начинай.

На лестничной клетке уже толпились соседи. Кто в халате, кто в куртке, накинутой наспех. Оперативники выносили вещдоки. Бублик, сволочь, выбежал в коридор и теперь терся о ноги конвоира.

Идеальное время для премьеры.

Я вышел в коридор, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.

- Ты, - я указал на Ольгу пальцем. - Ты мне всю жизнь сломала. Знаешь об этом?

Она стояла в дверях, бледная, с темными кругами под глазами. Настоящими. Неподдельными.

- Сергей, пожалуйста, не здесь…

- А где?! Где мне еще сказать тебе правду?! Ты разрушила всё, что у меня было. Ты сделала из меня посмешище. Я тебе доверял, а ты…

- Сережа, я ничего не…

- Молчи!!! - я ударил кулаком по косяку. - Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. Ты - ходячая катастрофа. Рядом с тобой все умирают. Мой напарник умер. А теперь и я сдохну. Из-за тебя. Из-за твоей дурацкой работы и твоей дурацкой красоты, которую некуда деть.

Соседи ахнули. Кто-то достал телефон и начал снимать.

Ольга смотрела на меня. Глаза наполнились слезами. Реальными.

- Ты прав, - сказала она тихо, но так, что слышали все. - Я - катастрофа. И мне жаль, что ты в это вляпался. Но знаешь что?

- Что?!

- Ты - трус. Ты всегда был трусом. Ты сбежал тогда, когда я нуждалась в тебе больше всего. И сейчас ты сбежишь. Потому что ты не способен защитить никого. Даже себя.

Она развернулась и ушла в квартиру. Дверь захлопнулась.

Я остался в коридоре. Один. Под взглядами соседей и объективами камер.

Спектакль удался.

Но внутри, там, где раньше билось сердце, теперь была выжженная пустошь. Потому что половина того, что я сказал, была правдой.

А то, что сказала она - правдой было полностью.

Я и есть трус. И я сбежал. Тогда.

И теперь, когда маньяк дышит ей в затылок, я должен сделать выбор. Окончательный.

Тем временем, в темноте чужой квартиры напротив…

Он опустил бинокль и довольно улыбнулся.

- Какая сцена, - прошептал он. - Какая дивная, дивная сцена. Спасибо, майор. Ты сам не знаешь, как мне помогаешь.

Он медленно подошёл к мольберту, чувствуя, как в груди всё сжимается от боли и ярости. Перед ним - новый, ещё чистый холст, ждущий, чтобы впитать в себя его эмоции. В руке привычно заскользил уголь, оставляя на белой поверхности первые, резкие штрихи.

На эскизе проступал знакомый силуэт. Ольга. Она стояла в дверном проёме, словно на пороге двух миров - его прошлого и её будущего без него. Художник с ожесточённой точностью прорисовывал детали: её хрупкую фигуру, напряжённые плечи и, главное, лицо. Оно было мокрым от слёз, но эти слёзы не вызывали жалости. В её глазах, устремлённых прямо на него, полыхала чистая, неприкрытая ненависть. Это была не просто обида, а приговор.

Она была прекрасна в своём гневе. Страшна и совершенна одновременно. В этом образе слились воедино вся их любовь и вся их боль.

Он сделал последний штрих и отступил на шаг, чтобы оценить работу.. Он уже знал её название.

«Разрыв».

Это полотно станет финальным аккордом его последней коллекции. Он поставит точку в этой истории, запечатлев её агонию на холсте. Но в глубине души художник понимал, что эта работа - лишь прелюдия. После «Разрыва» в его душе и в его мастерской не останется ничего, кроме пустоты.

И следующей картиной будет «Смерть».

Глава 4. План "Танго", или Как притвориться парой, когда хочется убить друг друга

Два дня спустя. Кабинет начальника оперативного штаба.

- Вы с ума сошли, - полковник Рябинин обвел нас тяжелым взглядом. - Спектакль в подъезде? На камеру? Вы понимаете, что это видео уже гуляет по всем городским пабликам? «Майор полиции избивает бывшую любовницу!» Заголовки, Ветров, заголовки!

- Так точно, - Сергей стоял по стойке смирно, но в глазах плясали черти. - Ровно то, что нам нужно.

- Нам? - Рябинин побагровел. - Кому это «нам»?! Мне завтра перед журналистами отчитываться!

- Товарищ полковник, - Ольга шагнула вперед. - Пока пресса обсуждает наш «скандал», никто не задает вопросов о том, почему маньяк до сих пор на свободе. Мы выиграли себе сутки. Может, двое.

- И что вы собираетесь делать за эти сутки?

- Внедряться, - Сергей развернул на столе карту и несколько фотографий. - Вот это - галерея «Гелиос». Притон для богатых извращенцев, которые коллекционируют «особое» искусство. Покойный Миллер там был завсегдатаем. Адель Морозова, перед тем как исчезнуть, тоже там мелькала. Официантка в баре при галерее.

- И?

- Сегодня там закрытая вечеринка. По слухам, организатор - тот самый таинственный коллекционер, который скупает «запрещенку». Мы идем туда. Как пара.

Рябинин перевел взгляд с Сергея на Ольгу.

- Вы? Пара? После того, что вы устроили в подъезде? Кто в это поверит?

- Именно поэтому и поверят, - Ольга усмехнулась. - Все будут думать, что мы пытаемся изобразить перемирие. Фальшивое. Неловкое. А мы будем играть настоящую пару. Ну, почти настоящую.

- Что значит «почти»?

- Это значит, - Сергей взял Ольгу за руку, - что мы будем вести себя так, будто между нами всё еще что-то есть. Искра. Напряжение. Секс. Простите за прямоту.

В кабинете повисла тишина. Рябинин медленно сел.

- Вы же понимаете, что, если этот маньяк купится, он либо попытается убить вас обоих, либо…

- Либо начнет ревновать, - закончила Ольга. - Именно. Мы хотим вывести его из равновесия. Пусть злится, пусть ошибается.

- Чертовы камикадзе, - пробормотал полковник. - Ладно. Действуйте. Но если что-то пойдет не так - я вас не знаю.

Вечер. Галерея «Гелиос». Закрытый вход, список гостей, охрана в черном.

Ольга

Платье было алым - в тот самый оттенок, который он так любил. Глубокий, насыщенный, почти дерзкий цвет. Я выбирала его не для Сергея, не для случайных взглядов и не для комплиментов. Я выбирала его для Него - для того, кто незримо следит за каждым моим шагом, кто привык видеть меня иной. Пусть знает: я не боюсь быть яркой, не собираюсь прятаться в тени. Пусть злится, пусть это станет моим маленьким вызовом.

Но когда Ветров вошёл в зал и его взгляд остановился на мне, что-то неуловимо изменилось в его лице. На мгновение промелькнуло что-то тёмное, опасное - то, что мне очень не понравилось. Словно он прочёл мои мысли, разгадал мою игру и был недоволен тем, что правила вдруг изменились. Или, может быть, мне только показалось? Ведь в следующую секунду в его глазах вспыхнул совсем другой огонёк - жадный, собственнический, почти восхищённый. И вот это мне понравилось слишком сильно, до дрожи, до желания немедленно сбросить это платье и исчезнуть.

- Ты издеваешься, - тихо сказал он, беря меня под руку. - Именно красное? Именно то, что на картине?

- А ты думал, я в балахоне приду? Это приманка, Сережа. Яркая, блестящая, сексуальная приманка.

- Ненавижу, когда ты права, - он наклонился к моему уху и добавил так, что мурашки побежали по спине. - Если он сегодня здесь, после моей «сцены ревности» в подъезде и твоего платья, он будет готов убить. Так что держись рядом, не пей из чужих бокалов и, ради бога, не спорь со мной прилюдно.

- Или что?

- Или я сделаю то, чего он не ожидает.

- Что именно?

Сергей не ответил. Он даже не попытался что-то сказать, оправдаться или отшутиться. Вместо этого его рука резко и властно легла мне на талию, и в следующий миг он притянул меня к себе с такой силой, что я едва успела выдохнуть. А потом он поцеловал меня.

Прямо у входа, на глазах у всех. Под ослепительным светом софитов и беспрерывными вспышками камер, которые жадно ловили каждое наше движение. Это был не дежурный, не постановочный поцелуй - не понарошку. Его губы были горячими и требовательными, он целовал меня жадно, почти грубо, с языком, не оставляя ни шанса на сопротивление. В этом поцелуе было всё: и злость, и страсть, и какой-то отчаянный вызов.

Колени предательски подкосились, сердце ухнуло куда-то вниз, а мысли - все до единой - просто исчезли к чертям. В голове стало пусто и звонко, остался только этот момент, его запах, вкус его губ и оглушительный стук собственного пульса в ушах.

- Это, - выдохнул он, отрываясь. - Я сделаю это. И кое-что еще, о чем ты даже не догадываешься. Идем.

Галерея была настоящим лабиринтом. Белые, почти стерильные стены, казалось, вытягивались в бесконечность, а приглушённый свет лишь усиливал ощущение таинственности и лёгкой тревоги. Картины в тяжёлых, золочёных рамах смотрели со стен с молчаливым превосходством, словно судьи на этом странном празднике жизни.

И всюду - люди. Их было слишком много. Слишком богатые, в дизайнерских нарядах, стоимость которых могла бы покрыть ипотеку небольшой семьи. Слишком томные, с ленивыми, оценивающими взглядами, в которых читалась скука и привычка ко всему самому лучшему.

И слишком внимательные - они замечали каждую деталь: от складки на чужом платье до фальшивой улыбки собеседника. Воздух был пропитан запахом дорогих духов, тихим шелестом шёлка и едва уловимым напряжением, которое всегда витает там, где статус и репутация ценятся выше искренности. Каждый здесь играл свою роль, и малейшая ошибка могла стоить слишком дорого.

Мы играли свои роли. Сергей - обходительный, но ревнивый спутник. Я - нервная, но послушная спутница. Иногда мы ссорились - тихо, но так, чтобы слышали соседи по столику. Иногда танцевали - слишком близко, чтобы это было прилично.

И всё это время я чувствовала спиной чей-то взгляд.

- Он здесь, - прошептала я Сергею во время медленного танца.

- Где?

- Не знаю. Но чувствую. Он смотрит.

- Пусть смотрит, - Сергей положил ладонь мне на талию и прижал к себе. Наши тела соприкоснулись. Я забыла, как дышать. - Если он ревнует, мы на верном пути.

- А если он решит, что ты лишний?

- Тогда он попытается меня убрать, - Сергей улыбнулся уголком губ. - А я только этого и жду.

- Ты спятил. Ты реально хочешь, чтобы он на тебя напал?

- Я хочу, чтобы он сделал хоть что-нибудь, - его пальцы скользнули по моей спине. - Потому что ждать я устал. А еще я устал притворяться, что не хочу тебя. Особенно в этом чертовом платье.

- Сережа…

- Молчи, Оля. Просто танцуй.

И мы танцевали. А где-то в толпе, сжимая в кармане скальпель, Он смотрел на нас и думал, что майор Ветров - покойник. И это вопрос времени.

Час спустя. Служебный коридор галереи.

Я вышла в туалет, чтобы поправить макияж. Одна. Сергей остался в зале, он пытался разговорить бармена - единственного, кто мог знать что-то об Адель.

Коридор был пустым. Слишком пустым и тихим. Эта тишина давила, казалась неестественной, вязкой, как густой туман. Я ускорила шаг, каблуки глухо стучали по мраморному полу, и этот звук был единственным в оглушающей пустоте.

Я не успела среагировать, когда сзади раздался едва уловимый шорох - тихий, как шёпот.

Рука в кожаной перчатке с силой зажала мне рот, перекрывая и крик, и дыхание. В нос ударил резкий, удушливый запах химии. Хлороформ.

Паника ледяной волной прокатилась по позвоночнику, но тело уже отказывалось подчиняться, наливаясь свинцовой тяжестью. Мир перед глазами поплыл, стены коридора накренились, и последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в кромешную, звенящую темноту, был холодный, насмешливый шёпот у самого уха:

- Попалась, птичка. А теперь посмотрим, как быстро твой майор тебя найдёт. Если вообще найдёт.

Сергей

Она не возвращалась уже пятнадцать минут.

- Где Ольга? - спросил я бармена.

- Какая Ольга?

- Женщина в красном платье. Была здесь минуту назад.

- А, эта… Она вышла. В сторону служебных туалетов. Но туда нельзя, там…

Я не дослушал. Бежал. Сбивая официантов, расталкивая гостей. Коридор. Туалет. Пусто.

На полу - ее клатч. И записка.

«Майор. Ты хорошо танцуешь. Жаль, что это было в последний раз. Я предлагаю тебе сыграть в игру. У тебя есть час, чтобы найти ее. Если не найдешь - она умрет на моем холсте. Навсегда. PS: Ищи там, где всё началось».

Где всё началось.

Квартира Миллера. Место первого убийства. Первая картина. Первый труп.

Я набрал номер дежурной части на бегу.

- Это Ветров. Похищение. Поднимай всех. Квартира Миллера. Быстро!

И тут я понял главное. Он выманивает нас туда не просто так. Там ловушка.

Но выбора нет. Если я не успею…

Я даже думать об этом не мог.

Глава 5. Холст, скальпель и признание

Квартира Миллера. Та самая спальня. 23:18.

Ольга

Сознание возвращалось рывками, как разбитая на куски кинопленка.

Запах. Сладкий, удушливый. Масляные краски, скипидар, старая кровь. Я уже чувствовала его однажды. В день, когда нашла труп Миллера.

Я открыла глаза.

Та же спальня. Те же стены, обитые тёмным штофом. Только теперь на месте картины с моим портретом зиял пустой прямоугольник. А на месте кровати стоял мольберт. Огромный, деревянный, с натянутым холстом.

А перед мольбертом стоял Он.

Я попыталась пошевелиться - не вышло. Запястья стянуты за спинкой стула. Лодыжки примотаны к ножкам. Хлороформ еще не выветрился, мысли путались, но страх уже начал свою холодную работу под ребрами.

- Очнулась, - произнес Он. Голос мягкий, бархатный, почти добрый. - Хорошо. Я боялся переборщить. Иногда они не просыпаются.

Он повернулся.

Обычное лицо. Не урод, не монстр из фильмов ужасов. Мужчина лет сорока, благородная седина на висках, тонкие губы, умные серые глаза. Он мог бы быть профессором. Или врачом. Или тем соседом, которому доверяешь запасные ключи.

На нем был фартук. Холщовый, испачканный красками. В руках - палитра и кисть.

- Кто… - голос сорвался. - Кто вы?

- Можешь называть меня Художник. Или Маэстро. Мне нравится, когда меня называют Маэстро, - он улыбнулся. - Но ты можешь звать меня проще. Эдик. Помнишь Эдика?

Эдик.

Я лихорадочно перебирала воспоминания. Универ? Нет. Следственный комитет? Нет. Одесса?..

- Вижу, не помнишь, - он вздохнул. - А я тебя запомнил. Лето, дискотека на пляже. Тебе было семнадцать. Мне - двадцать пять. Я пригласил тебя на танец, а ты рассмеялась мне в лицо и сказала: «Извини, я не танцую с мужиками, у которых руки потные».

Господи. Этого не может быть. Какой-то пляж, какая-то дурацкая дискотека, которой я даже не помнила. И этот человек… убивает людей, потому что я его ОСКОРБИЛА?!

- Вы… - я пыталась говорить спокойно, но голос дрожал. - Вы убиваете из-за этого? Вы похитили меня из-за…

- Нет, что ты! - он рассмеялся, как будто я сморозила глупость. - Я тебя простил, Оленька. Давно простил. Я же не злой. Просто ты стала моей музой. Понимаешь? После того случая я начал рисовать. И знаешь, что? Я стал гением. А гению нужно вдохновение.

Он подошел ближе и провел кисточкой по моей щеке. По коже побежали мурашки омерзения.

- Твое лицо, когда ты боишься, - такое выразительное. Такое… настоящее, - он вдохнул запах моих волос. - Я нарисую, как ты умираешь. Это будет мой шедевр. Магнум опус. А потом твой майор придет, увидит тебя мертвой и тоже умрет. От горя. Или от моей руки. Неважно. Главное - финал будет красивый.

- Вы псих, - прошептала я. - Вы законченный псих.

Он не обиделся. Улыбнулся и начал смешивать краски.

Тем временем. Подъезд дома Миллера.

Сергей

Мы ворвались в здание через шесть минут после звонка. Нас было пятеро - я, трое оперативников и кинолог с собакой.

Лифт не работал. Конечно, он не работал. В этом проклятом здании, где всё было напоказ, даже техника решила подвести в самый важный момент. Бежали по лестнице, перепрыгивая через две, а то и три ступеньки. Седьмой этаж. Каждый пролёт казался бесконечным, а тусклый свет аварийных ламп только нагнетал жути, отбрасывая на стены наши искажённые тени.

Я не чувствовал ног. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, но остановиться было смерти подобно. Я не чувствовал сердца - оно либо остановилось от страха, либо билось где-то в горле с такой частотой, что заглушало все остальные звуки. Весь мир сузился до этой бетонной спирали, до гула крови в ушах и хриплого дыхания.

Всё, что у меня было - это ледяная, сводящая с ума уверенность, тяжёлая, как могильная плита: если я опоздаю хотя бы на секунду, если эта чёртова лестница не кончится прямо сейчас, я больше никогда её не увижу. Эта мысль была страшнее любой физической боли, она гнала меня вперёд, лишая последних сил, но не позволяя сдаться.

Я не мог опоздать.

Такой расклад даже не рассматривался.

- Ветров, стой! - оперативник схватил меня за плечо у самой двери. - Там может быть засада. Дай группе захвата…

- Нет времени! - я вырвался. - Он сказал - час. А прошло уже сорок пять минут. Если я не войду сейчас, он начнет. Он не ждет.

- Откуда ты знаешь?!

- Потому что я его понимаю! - рявкнул я и ударом ноги выбил дверь.

Спальня.

Ольга

Он стоял ко мне спиной, нанося первые мазки на холст. Я видела только контур. Но даже контур заставил кровь застыть в жилах. Он рисовал меня. Обнаженную. С запрокинутой головой. И с красной полосой на горле.

Мое собственное отражение в зеркале напротив показалось чужим. Живое. А там, на холсте, уже было мертвое. Я не позировала ему. Никогда. Не раздевалась. И не просила смерти. Значит, он видел меня такой не сейчас - во плоти, а тогда, когда я спала. Я судорожно сглотнула, и мне показалось, что на шее вспухает мокрая, горячая полоса. «Тебе нравится?» - спросил он, обернувшись через плечо. И я увидела его улыбку - узкую, как лезвие бритвы.

- Это будет великолепно, - бормотал он. - Совершенно великолепно. Свет, тени, текстура. Ты будешь самой красивой из всех моих моделей.

- Сколько? - выдавила я. - Сколько вы убили?

- Всего? - он задумался, не отрываясь от холста. - Ты будешь пятой. Хорошее число. Круглое. Миллер не в счет, он просто меценат. Жаль, конечно, старика, но он слишком много знал и слишком мало ценил мое искусство.

- А Адель?

- Адель? - он обернулся. - Ах да, девушка с маникюром. Она кричала громче всех. Но знаешь, кисть я отрезал уже после. Посмертно. Не волнуйся, ей было не больно.

Меня затошнило.

- Ты - чудовище.

- Я - художник, - поправил он с достоинством. - А теперь замолчи, пожалуйста. Ты мне мешаешь работать.

Он положил кисть и взял со столика скальпель. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы.

- Я долго думал, как сделать это красиво, - сказал он, приближаясь. - Сначала хотел задушить. Но это банально. Потом - яд. Слишком долго. А потом я понял: настоящая красота - в простоте. Один надрез. Вот здесь, - он коснулся холодным лезвием моей шеи. - И ты истечешь кровью, как прекрасная роза, из которой делают вино. Я напишу это красным. Твоим красным.

Я дернулась. Стул скрипнул. Веревки впились в запястья.

- Не дергайся, - прошептал он. - Будет больнее.

И в этот момент за дверью раздался грохот.

- ОТОЙДИ ОТ НЕЕ!!!

Сергей влетел в комнату, как разъяренный бык. За ним - оперативники. Оружие наизготовку.

Эдик замер. Скальпель в миллиметре от моей шеи. Глаза расширились. Но не от страха. От ярости.

- Ты опоздал, майор, - прошипел он. - Представление окончено. Сейчас ты увидишь финал.

- Опусти оружие, - Сергей вскинул пистолет. - Иначе я вышибу тебе мозги.

- И испортишь картину? - Эдик расхохотался. - Ты не выстрелишь. Ты боишься попасть в нее. А я не боюсь ничего. Я уже в истории. Мое имя будут помнить.

- Твое имя забудут через неделю, - Сергей медленно, шаг за шагом, приближался. - А вот она будет жить долго и счастливо. Отойди. Последний раз предупреждаю.

- Предупреждай, - Эдик перехватил скальпель и замахнулся.

Грохнул выстрел.

Эдик покачнулся. Скальпель выпал из разжавшихся пальцев. Пуля попала в плечо. Чисто, ювелирно, между суставов. Как в тире.

- Я же говорил, - Сергей опустил пистолет. - Я попадаю.

Эдика скрутили через секунду. Он кричал что-то нечленораздельное, брыкался, плевался. Но я уже не слушала. Потому что Сергей рванул ко мне, разрывая веревки голыми руками.

- Жива? Ранена? Где болит? - его руки ощупывали мое лицо, шею, плечи. - Оля, ответь мне. Ты цела?

- Цела, - прошептала я и разревелась.

Я, следователь по особо важным, которая видела расчлененку, перестрелки и падающие вертолеты, ревела как девчонка, уткнувшись в его плечо.

- Тише, тише, - он гладил меня по волосам. - Всё. Конец. Он больше никого не тронет.

- Сережа…

- Да?

- Он сказал, что рисовал меня. Рисовал, как я сплю. Он знал, где я живу и про тебя. Про наше прошлое. Всё знал.

- Ублюдок. - прорычал Сергей. - Но теперь он ответит за всё. За Миллера, за Адель, за каждую секунду твоего страха.

- И ещё, - я подняла на него заплаканные глаза. - Он сказал, что я пятая. Пятая жертва.

Сергей побледнел.

- Четверых мы знаем. Миллер, Адель... и ещё двое. Надо искать. Там могут быть выжившие. Или тела.

- Найдём, - кивнул он. - Вместе. Но сначала...

Он вдруг подхватил меня на руки. Прямо как в дурацких фильмах. Я даже возразить не успела.

- Что ты делаешь?!

- Уношу тебя отсюда. Ты больше никогда не войдёшь в эту квартиру. И вообще, знаешь что? Ты переезжаешь.

- Куда?!

- Ко мне. Прямо сейчас. Бублика я уже забрал, не волнуйся.

- Ты ЗАБРАЛ моего кота?!

- Он сам пошёл. Я ему сметану обещал.

- Ты... ты... - я задыхалась от возмущения, но в груди разливалось что-то тёплое, щемящее. - Ты невыносимый.

- Знаю, - он улыбнулся и коснулся губами моего лба. - Но ты меня всё равно любишь.

Я промолчала. Но он всё понял.

Глава 6. Не всё то золото, что блестит

Три месяца спустя. Закрытая психиатрическая лечебница «Тихая гавань». Палата № 13.

Эдик

Они считают меня сумасшедшим. Забавно.

Я лежу на койке, пристегнутый мягкими ремнями, как особо опасный гастролер, и смотрю на белый потолок. Санитары, тупые куски мяса в синих робах, даже не догадываются, что эти ремни я могу расстегнуть за шесть секунд. Иголка, спрятанная в ободке унитаза, - лучшая отмычка от всех замков мира. Но я не спешу. Сцена еще не готова. Декорации не расставлены. А главное - зрители не собрались.

Он думает, что победил. Майор Ветров. Сергей. Мой дорогой, мой талантливый, мой предсказуемый соперник. Он думает, что история закончилась. Что его Оленька в безопасности. Что он ее защитил. Дурак.

Ты всего лишь сыграл свою роль в первом акте, Сережа. Поаплодировал себе. Поклонился. А теперь антракт закончился. И во втором акте на сцену выхожу я. С новыми красками. С новыми жертвами. С новым холстом.

Я улыбнулся и начал чиркать пальцем по стене. На этот раз я нарисую их обоих. В полный рост. В минуту их наивысшего, невыносимого, тошнотворного счастья.

А потом - в минуту их смерти.

- Эй, Рембрандт! - в дверь заглянул санитар. - Хватит стену марать! Завтра комиссия, а нам отчитываться, почему у тебя тут граффити.

Я ничего не ответил, продолжая выводить контур ее лица.

- Оглох? - санитар шагнул в палату.

- Послушайте, - сказал я, не оборачиваясь. - Вам когда-нибудь говорили, что у вас очень выразительная шея? Короткая, толстая, но в ней что-то есть. Этакая эстетика рубенсовских форм.

- Чего? - он нахмурился.

- Ничего. Просто думаю вслух. Идите. Я буду хорошо себя вести. До завтра.

Он ушел, ворча что-то про «шизанутых художников». А я продолжил рисовать.

До завтра, майор Ветров. До завтра, Оленька. Вы еще не знаете, что завтра начнется моя лучшая выставка.

Квартира Сергея. Утро.

Ольга

- Вставай, соня. У нас через час оперативное совещание по делу Кравцова, а ты даже кофе не выпил.

Сергей заворочался под одеялом, издавая звуки, больше похожие на рычание раненого медведя, чем на человеческую речь.

- Оля, иди к черту. Я в отпуске.

- Ты был в отпуске. Позавчера. А вчера тебя вызвали, потому что Кравцов, напомню, взорвал два банкомата и взял заложника. И Рябинин сказал, что если ты не явишься, он лично приедет и вытащит тебя из постели за ногу.

- Пусть попробует. Я его с Бубликом познакомлю. Бублик его съест.

Услышав своё имя, Бублик лениво приоткрыл один глаз, смерил меня равнодушным взглядом, широко зевнул, продемонстрировав розовый язычок и острые клыки, и, сочтя ситуацию не заслуживающей его драгоценного внимания, тут же свернулся клубком и снова уснул.

Охранник из него был так себе - злоумышленника он бы встретил таким же безразличным взглядом. Зато совесть - просто идеальная: она никогда не грызла его за украденную колбасу или поцарапанное кресло.

- Сергей, - я села на край кровати, - если ты сейчас не встанешь, я расскажу Рябинину, кто на самом деле разбил его любимую кофейную чашку с надписью «Лучшему полковнику».

Он моментально открыл глаза:

- Ты не посмеешь.

- Еще как посмею.

- Это была случайность! Я просто…

- Ты просто хотел проверить, выдержит ли чашка встречу с твоим локтем на скорости. Спойлер: не выдержала.

Он сел на кровати, взлохмаченный, злой и невыносимо красивый. Вот вроде взрослый мужик, майор полиции, а по утрам выглядит как подросток, которого подняли в школу.

- Ладно, - буркнул он. - Но кофе - в постель. И поцелуй.

- Это шантаж.

- Это любовь.

Я закатила глаза, наклонилась и чмокнула его в щеку.

- Не считается. Давай нормально.

- Нормально будет вечером, после того, как ты найдешь Кравцова.

- Тогда я не иду.

- Сергей!

- Шучу, шучу. Уже встаю, - он выбрался из-под одеяла, и я поспешно отвернулась, делая вид, что меня очень интересует пейзаж за окном. - Оля, ты чего? Мы уже три месяца живем вместе, а ты до сих пор стесняешься?

- Я не стесняюсь. Я просто даю тебе возможность сохранить достоинство.

- У меня нет достоинства. Я майор полиции.

- Вот именно.

Он расхохотался и пошел в ванную. А я осталась на кухне, наливая кофе и думая, что жизнь - странная штука. Еще полгода назад я мечтала никогда больше не видеть этого человека. А теперь не представляю, как просыпаться без его ворчания, его дурацких шуток и его теплой руки, которая всегда находит мою даже во сне.

- Оль! - донеслось из ванной.

- Что?

- Ты снова спрятала мой шампунь?

- Он закончился. Я купила новый.

- Это который с запахом ромашки?!

- Да. А что?

- Я не могу пойти на задержание, пахнущий ромашкой! У меня имидж! Я суровый опер! От меня должно пахнуть мускусом и опасностью!

- От тебя пахнет ромашкой, Бубликом и вчерашней пиццей. Прими реальность.

- Ты жестокая женщина.

- Я следователь. Это профессиональное.

Штаб. Оперативное совещание.

- Кравцов, - полковник Рябинин ткнул указкой в фотографию на доске. - Сорок два года, дважды судим, крайне опасен. Вчера в три часа дня взорвал банкомат на Лиговском, затем еще один на Московском. Взял в заложники кассиршу обменника. Требования: вертолет, десять миллионов долларов и прямую трансляцию на федеральном канале.

- А пятое измерение ему не завернуть? - хмыкнул Сергей, развалившись на стуле. - Или билет на Луну?

- Ветров, не паясничай. Заложница - женщина, ей шестьдесят лет. У нее давление. Если не освободим в ближайшее время, может не дожить.

- Что предлагает переговорщик?

- Тянет время. Говорит, что в вертолет уже грузят деньгами. Но это максимум на час. А дальше…

Договорить он не успел. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел молоденький сержант:

- Товарищ полковник! Срочное сообщение! Из психбольницы! Ну, той, «Тихая гавань»!

- Что такое?

- Побег!

Сердце у меня упало. Еще до того, как сержант произнес имя.

- Эдуард Крымов. Художник. Который…

- Я знаю, кто это! - я вскочила со стула. - Как?! Как он сбежал?!

- Подробностей пока нет. Но говорят, двух санитаров убили. Скальпелем. И оставили записку.

- Какую записку?

Сержант замялся. Потом протянул листок бумаги.

«Я вернулся. Спектакль продолжается. И на этот раз я буду режиссером. Оля, Сережа - ждите. Скоро я постучусь. Шепотом в вашу спальню. Шепотом».

В кабинете повисла тишина.

- Ветров, - голос Рябинина стал тихим и опасным. - Ты уверен, что мы его надежно закрыли?

- Я уверен, что его закрывали врачи, а не опера. - Сергей уже был на ногах. - Оля, ты остаешься здесь.

- Еще чего!

- Это не обсуждается! - он схватил меня за плечи. - Ты слышишь? Он сбежал. Он убил двух человек. У него скальпель и маниакальная одержимость тобой. Ты никуда не идешь и остаешься в участке, под охраной. Пока я его не найду.

- А если он опять придет за мной? Как в прошлый раз? - мой голос предательски дрогнул. - Ты правда думаешь, что охрана удержит его?

- На этот раз я сам тебя буду охранять, - тихо сказал он. - Но сначала я должен его найти. Дай мне сутки.

- Двадцать четыре часа, - выдохнула я. - Не больше. Иначе я сама пойду его искать.

- Договорились. Рябинин! Мне нужна группа. Лучшие. И свяжитесь с больницей - пусть поднимут все записи, все контакты Крымова за эти три месяца. Он не сбежал просто так. Ему кто-то помог.

Позже. Кабинет Сергея.

- Мне не нравится эта история, - Иван, мой бывший стажер, нервно перебирал бумаги. - Он просидел три месяца, прикидываясь мирным психом, а потом вдруг за один вечер завалил двух санитаров и сбежал? Откуда у него скальпель?

- Вопрос правильный, - кивнул Сергей. - Кто-то передал ему оружие. Кто-то из персонала.

- Или кто-то из посетителей, - добавила я. - К нему кто-то приходил?

- Сейчас проверяем. Но есть кое-что еще, - Иван замялся. - Когда мы его брали в первый раз, он кричал что-то про «ученика».

- Что?!

- Да. Я тогда не придал значения. Думал, бредит. Он орал: «Вы думаете, я один?! У меня есть ученик! Он закончит мою работу!»

Сергей и я переглянулись.

- Если есть ученик… - медленно произнесла я, - значит, бегство организовал он?

- Или она, - добавил Сергей. - Черт. Этого нам не хватало. Мало одного маньяка - так теперь у него, оказывается, фан-клуб.

- Я пробиваю всех, кто приходил к Крымову в больницу. Списки посетителей, письма, звонки. К вечеру будет полный расклад, - пообещал Иван.

- У нас нет вечера, Ваня, - я посмотрела на часы. - У нас есть несколько часов. Если у него ученик, они уже вместе. И они уже начали действовать.

В этот момент телефон Сергея зазвонил. Он глянул на экран и изменился в лице.

- Что там?

- Мне прислали видео, - он медленно включил громкую связь.

Запись была сделана, судя по дрожанию камеры, на мобильный телефон, в спешке. Тот самый подъезд. Наша дверь. И голос. Его голос:

- Привет, Оленька. Я вернулся. И знаешь что? На этот раз я пришел не за тобой. Я пришел за НИМ. Ты смотрела на меня как на грязь. А он меня уничтожил. Теперь, майор… - в кадре мелькнул скальпель, - ты заплатишь. Не сразу. Сначала я отниму у тебя всё, что ты любишь. А потом - унистожу тебя самого. До встречи.

Запись оборвалась.

- Когда это было снято? - прошептала я.

- Судя по дате - сегодня. Час назад. Значит, он был у нашего дома.

- Сережа…

- Я знаю, - он сжал мою руку. - Я знаю, что тебе страшно. Но теперь я хотя бы понимаю, что ему нужно.

- Что?

- Не ты. Я. Это его главная ошибка. Потому что я не боюсь.

- А я боюсь, - мой голос сорвался. - За тебя.

Он встал и притянул меня к себе. Крепко. Так, что стало больно. Но это была правильная боль. Живая. Настоящая.

- Я не дам себя убить, слышишь? У нас с тобой еще слишком много невыясненных отношений. Я не для того три года страдал, чтобы какой-то рисовальщик испортил нам хэппи-энд.

- Обещаешь?

- Клянусь Бубликом.

Я нервно рассмеялась сквозь слезы:

- Бубликом нельзя клясться! Он священное животное!

- Вот именно. Самая священная клятва, - он улыбнулся, и от этой улыбки в груди немного отпустило. - А теперь давай найдем этого урода и его фаната. И закончим то, что начали.

Глава 7. Ученик, или Добро пожаловать в «Галерею боли»

Штаб. Три часа спустя.

Ольга

Список посетителей лежал передо мной на столе. Три месяца - девяносто два дня - и всего четыре визитера. Мать Эдика, приходившая раз в неделю и плакавшая в коридоре. Адвокат, подававший апелляцию. Журналист, которому отказали в интервью. И женщина.

- Вот она, - я ткнула пальцем в последнюю строчку. - Марина Волкова. Тридцать два года. Посетила Эдика восемь раз за последний месяц. Причем первый визит - через две недели после его ареста.

- Кто она? - Сергей склонился над столом, почти касаясь моего плеча своим. Я физически ощущала жар его тела. Это отвлекало. Мешало думать. И одновременно придавало сил.

- По документам - искусствовед. Преподает в Академии художеств. Но в штате не числится. Вольный лектор. А знаешь, что самое интересное?

- Что?

- Она специализируется на запрещенном искусстве. Три года назад ее уволили из Русского музея за попытку организовать выставку «Эстетика смерти». Она доказывала, что убийство - это вид перформанса.

Сергей присвистнул:

- Идеальная пара для нашего Эдика. Художник-убийца и искусствовед, считающая трупы экспонатами. Прямо Адам и Ева для психушки.

- Более того, - я перевернула страницу, - два месяца назад она арендовала подвал на Василеостровском. Оформила как склад. Но по оперативным данным, там собирается очень специфическая публика.

- Что за публика?

- Сама догадайся. Любители «эстетики смерти». Коллекционеры запретных артефактов. И, судя по нашим агентурным данным, именно там сейчас крутятся слухи о «новом проекте» Крымова.

- Значит, если мы туда внедримся...

- Мы узнаем, где прячется Эдик и что он задумал, - закончил Сергей. - Но есть проблема. Это закрытая тусовка. Без приглашения туда не войти.

- Значит, достанем приглашение, - я пожала плечами.

- Как?! Они пускают только своих! Там, наверное, какие-то кодовые слова, поручители...

- Сережа, - я улыбнулась уголком губ, - ты забыл, с кем работаешь. Я - следователь по особо важным. У меня есть свои методы.

- Какие?

- Увидишь. Иван! - крикнула я в коридор. - Тащи сюда ориентировки по черному рынку антиквариата за последние полгода! И позвони Бороде, скажи, что ему выйдет амнистия по делу о подделке, если он достанет мне два билета на «Галерею боли».

Иван выпучил глаза:

- Вы про «Галерею боли»?! Это же легенда! Туда даже наши не могут внедриться!

- Значит, пришло время мифам стать реальностью. Работаем.

Час спустя. Конспиративная квартира. Подготовка к внедрению.

Сергей

- Ты выглядишь как готическая принцесса, которая съела своего последнего парня на завтрак.

Ольга повернулась ко мне, и я на секунду забыл, как дышать.

На ней было чёрное платье. Обтягивающее, как вторая кожа, оно подчёркивало каждый изгиб фигуры, не оставляя простора для воображения. Строгий высокий воротник и длинные рукава создавали ощущение сдержанности, почти аскетизма, но именно эта закрытость и притягивала взгляд, заставляя думать о тайне, скрытой под тканью.

Губы были накрашены в ярко-красный цвет - единственный дерзкий акцент на бледном лице. Глаза, подведённые тёмным карандашом и тенями, казались бездонными, как два омута, в которых можно было утонуть. Взгляд был холодным, изучающим, лишённым эмоций.

И только украшение на шее разрушало иллюзию хрупкости. Тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде миниатюрного, идеально выполненного скальпеля. Это был не просто аксессуар, а заявление - дерзкий, продуманный до мелочей штрих к образу. Острое напоминание о том, что за внешней безупречностью и холодным спокойствием скрывается нечто опасное и непредсказуемое.

- Ты похож на вышибалу из подпольного казино, - парировала она, оглядывая мой костюм. - Галстук поправь.

- Я не ношу галстук.

- Сегодня наденешь. И пистолет спрячь. Там наверняка будут обыскивать.

- У меня есть тайная кобура на лодыжке.

- Знаю. Я про нее и говорю. Спрячь ЛУЧШЕ.

Я усмехнулся и поправил наплечную кобуру под пиджаком:

- Доверься профессионалу. Лучше скажи мне вот что: как ты уговорила Бороду?

- Очень просто, - она взяла клатч и проверила, легко ли вынимается из него миниатюрный электрошокер. - Сказала, что если он не поможет, я лично докажу его причастность к ограблению Эрмитажа три года назад.

- Но он же не причастен!

- Он не знает, что я это знаю.

- Оля, ты чудовище.

- Я следователь. Идем. Нам пора. Спектакль начинается.

«Галерея боли». Подвал на Василеостровском. 22:00.

Это место даже пахло неправильно. Смесь старых книг, металла, ладана и чего-то неуловимо медицинского. Подвал был перестроен под выставочный зал: черные стены, приглушенный свет, стеклянные витрины с артефактами.

Я прошел через первый зал и чуть не поперхнулся.

В первой витрине лежал скальпель. Именной. С гравировкой «Э.К.».

- Смотри, - прошептала Ольга, сжимая мой локоть.

В следующей витрине - эскизы. Те самые, с изображением Ольги, которые Эдик рисовал в больнице. Кто-то аккуратно изъял их и выставил на продажу. Цена была проставлена мелким шрифтом. Пятьдесят тысяч евро. За эскизы к моему убийству.

- Они продают рисунки со мной, - в ее голосе звенела ярость. - Как сувениры.

- Тихо, - я накрыл ее руку своей. - Мы здесь не за этим.

- А за чем? - раздался за спиной вкрадчивый женский голос. - Может, я смогу помочь?

Мы обернулись.

Марина Волкова была красива той специфической, холодной красотой, от которой у нормальных людей бегут мурашки по спине. Высокая, бледная, с черными волосами, стянутыми в тугой узел, и глазами цвета выцветшего серебра. На ней было красное платье. Точно такого же оттенка, как то, в котором похитили Ольгу. Совпадение? Я так не думаю.

- Добро пожаловать в мою скромную галерею, - она улыбнулась, и улыбка эта напоминала оскал змеи. - Вы, должно быть, новые гости? Я не помню ваших лиц.

- Мы по рекомендации Бороды, - спокойно ответила Ольга. - Он сказал, здесь можно найти... особенные вещи.

- Борода? - Марина чуть прищурилась. - Ах да, наш милый фальсификатор. Что ж, если Борода за вас поручился, вы мои гости. Что именно вас интересует? У нас сегодня выставка-продажа «Искусство трансгрессии». Эскизы с мест преступлений, орудия, которыми творили гении, личные вещи маньяков...

- Мы ищем не вещи, - я решил форсировать события. - Мы ищем художника.

- Художника? - ее бровь изогнулась.

- Эдуарда Крымова, - прямо сказала Ольга. - Мы знаем, что он сбежал. И нам... - она сделала паузу, облизнув губы, - нам нужна его новая работа. Говорят, он готовит что-то грандиозное.

В зале повисла тишина. Марина смотрела на нас с интересом, смешанным с подозрением.

- Вы хотите купить новую работу Крымова? До того, как она будет создана?

- Мы коллекционеры, - я пожал плечами. - Предпочитаем вкладываться на стадии замысла. Это выгоднее.

- Это рискованно.

- Мы любим риск.

Она медленно обошла нас по кругу, изучая, словно экспонаты на собственной выставке. Потом остановилась напротив Ольги и пристально посмотрела ей в глаза.

- Знаете, у вас удивительно знакомое лицо. Где-то я вас видела.

- Вряд ли, - Ольга выдержала взгляд. - Я нечасто бываю в Петербурге.

- И тем не менее... - она вдруг рассмеялась. - Ладно, неважно. Если вы действительно ищете Эдика, я могу устроить встречу. Но есть одно условие.

- Какое?

- Вы должны доказать, что вы не полицейские.

Я даже не моргнул:

- Как?

- Очень просто, - она сделала жест рукой, и из тени зала вышли двое охранников. Крепкие ребята с невыразительными лицами и выразительными кастетами. - Пройдите испытание. Это небольшая игра. Чтобы стать частью нашего клуба, нужно показать, что вы не боитесь смерти. Или боли.

- И что нужно сделать?

- Одному из вас нужно будет нанести рану. Ничего серьезного. Просто порез. Кровь - лучшие чернила, как говорил наш общий друг Эдик. Сделайте надрез, дайте крови капнуть на холст, и вы - в клубе. И я отведу вас к нему.

Сердце грохнуло в ребра. Я переглянулся с Ольгой. Она смотрела на меня. Спокойно. Холодно. И едва заметно кивнула.

- Я сделаю это, - сказал я.

- Сережа, нет! - Ольга шагнула вперед. - Давай лучше я...

- Нет. Я. Это не обсуждается.

Марина с интересом наблюдала за нашей перепалкой:

- Какая трогательная сцена. Но время идет, господа. Решайтесь.

Я снял пиджак. Закатал рукав рубашки. Охранник протянул мне нож. Острый. Холодный. С черной рукоятью.

- Режьте, - прошептала Марина. - Не бойтесь. Эдик будет рад видеть вашу кровь.

Я поднес лезвие к своему предплечью. Ольга стояла рядом, стиснув кулаки. Ее лицо было белым как мел.

- Я люблю тебя, - тихо сказал я. И нажал.

Три минуты спустя. Служебное помещение галереи.

- Ты с ума сошел! - Ольга зажимала рану бинтом из моей аптечки. - Какого черта ты это сделал?!

- Ты же сама кивнула!

- Я кивнула, что нужно придумать ПЛАН! А не полосовать себя ножом!

- Ну, план придумался по ходу, - я поморщился. Рана была неглубокой, но чертовски болезненной. - Зато мы знаем, где он.

- Где?

- В загородном доме. Той самой Марины. Она сказала, что отвезет нас завтра. Лично.

- А если это ловушка?

- Это ЛОВУШКА, - согласился я. - Но мы будем готовы. Группа захвата уже на точке. Как только мы войдем, они пойдут за нами.

- А если он убьет тебя до того, как они войдут? Он же обещал. Он одержим.

- Оля, - я взял ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. - Послушай меня. Я не умру. Ты слышишь? Я не умру, пока не увижу, как ты ловишь этого урода. Пока он не сядет за решетку. Пока мы не уедем в отпуск. Пока Бублик не перестанет драть мой диван. Слишком много незаконченных дел.

Она всхлипнула:

- Ты обещаешь?

- Клянусь Бубликом.

- Опять Бубликом...

- Самая надежная клятва. Шерстяная.

Она нервно рассмеялась и уткнулась лбом мне в грудь. Я гладил ее по волосам, чувствуя, как колотится мое сердце. И ее. Два сердца, но как-будто одно на двоих.

Загородный дом Марины Волковой. На следующее утро.

Дом был старым, деревянным, в стиле модерн. Когда-то здесь, наверное, жили художники или поэты.

Марина встретила нас на пороге.

- Вы пришли. Я восхищена. Особенно вами, - она посмотрела на мою перевязанную руку. - Не каждый готов пролить кровь ради искусства.

- Ради искусства - каждый, - ответил я. - Ради встречи с мастером - единицы. Где он?

- В мастерской. В подвале. Следуйте за мной.

Мы спустились по винтовой лестнице. Запах красок и крови становился сильнее с каждым шагом. Ольга шла за мной, и я чувствовал ее напряжение. Она была готова. Я был готов. Мы оба знали, что сейчас всё закончится.

Так или иначе.

Дверь в подвал была приоткрыта. За ней мерцал свет.

- Входите, - прошептала Марина. - Он ждет.

Я толкнул дверь.

И остолбенел.

Посреди подвала стоял мольберт. На холсте - наполовину готовая картина. Но не это заставило меня замереть.

Перед мольбертом, привязанный к стулу, сидел человек. Седой, избитый, в разорванной одежде. Он поднял на меня затравленный взгляд и я узнал его.

Это был Рябинин. Наш полковник.

- Ветров... - прохрипел он. - Уходи... Это ловушка... Он...

Договорить он не успел. Сзади раздался щелчок взводимого курка. И голос Эдика. Бархатный. Довольный:

- Добро пожаловать, майор. А я все ждал, когда же ты придешь. Проходи. Присаживайся. У меня для вас обоих приготовлена особая роль. В моем финальном акте.

Глава 8. Финальный акт, или Искусство умирать

Загородный дом Марины Волковой. Подвал. 11:47 утра.

Сергей

Воздух был густым, как краска на палитре. Пахло скипидаром, сырым бетоном и кровью - кровью Рябинина, которая капала с его разбитого лица на бетонный пол. Кап. Кап. Кап. Метроном безумия.

- Проходи, майор, - Эдик стоял за спиной полковника, поигрывая скальпелем, тем самым, именным, с гравировкой. - И даму свою приглашай. Оленька, милая, ты сегодня особенно прекрасна. Красный тебе идет.

Я сделал шаг вперед, закрывая Ольгу собой:

- Отпусти его. Он к тебе никакого отношения не имеет.

- О-о-о, - Эдик расхохотался, и смех этот эхом заметался под сводами подвала. - Ты ошибаешься! Он имеет ко мне самое прямое отношение. Именно он подписал ордер на мой арест. Именно он назвал меня «рядовым психом» на пресс-конференции. Рядовым! Меня! - он театрально прижал руку к груди. - Я не рядовой псих, майор. Я - гений. И сегодня вы все в этом убедитесь.

- Эдик, - Ольга вышла из-за моей спины, и ее голос звучал спокойно, почти ласково. - Давай поговорим. Ты ведь ради этого всё затеял? Чтобы я тебя наконец разглядела? Считай, я уже впечатлена. Теперь твоя очередь. Говори.

Он на мгновение замер. Безумные глаза остановились на ней.

- Ты... ты правда хочешь говорить? Со мной?

- Да, - она сделала маленький шаг к нему. - Расскажи мне о своей работе. О том, что ты создаешь. Я же видела эскизы. Они... невероятные.

- Оля! - рявкнул я.

- Молчи, майор, - она бросила на меня быстрый взгляд. - Доверься мне. Эдик, я правда хочу понять. Три месяца назад ты обещал мне шедевр. Где он?

Эдик облизнул губы. Скальпель в его руке дрогнул.

- Ты правда хочешь увидеть?

- Очень.

- Тогда смотри, - он развернулся к мольберту и сорвал ткань с огромного холста.

Я чуть не задохнулся.

На картине были изображены трое. Я, Ольга и Рябинин. Мы стояли на коленях, со связанными руками, с черными повязками на глазах. А над нами возвышалась фигура в алом плаще - сам Эдик. В одной руке он держал кисть, в другой - скальпель.Это была не просто картина, а безупречная, пугающая в своей точности имитация реальности. Художник не упустил ничего: ни игры света на коже, ни тени в уголках глаз. Реальность на холсте была слишком плотной, слишком осязаемой.

- Это мой магнум опус, - прошептал Эдик. - «Триумф художника». Сегодня я его завершу.

- Как? - спросила Ольга.

- Вашей кровью, - он улыбнулся, и по моей спине побежал ледяной холод. - Марина, дорогая, раздай гостям реквизит.

Марина Волкова, всё это время молча стоявшая в углу с пистолетом в руке, шагнула вперед. В ее свободной руке я заметил три мотка веревки.

- На колени, - скомандовала она. - Оба. Руки за спину. И без фокусов.

Я переглянулся с Ольгой. В ее глазах читался вопрос. И ответ. Она была готова. Я - тоже.

- На колени! - рявкнула Марина и выстрелила в потолок. Сверху посыпалась штукатурка.

Мы опустились на колени. Она приблизилась, сжимая веревку. Я ждал. Считал шаги. Три. Два. Один.

Пора.

Я резко ушел вбок и ударил ее локтем под колено. Она вскрикнула и рухнула, а я уже выхватывал пистолет, одновременно уходя перекатом за бетонный столб. Ольга метнулась в другую сторону, прямо к Рябинину, выхватывая из клатча электрошокер.

- НЕТ!!! - заорал Эдик. - НЕ ПО СЦЕНАРИЮ!!!

Он рванулся к мольберту, схватил с пола банку со скипидаром и швырнул ее в мою сторону. Жидкость разлилась по бетону, заливая холст. Вспыхнула искра откуда-то сверху и пламя взметнулось до потолка.

- МОЯ КАРТИНА!!! - завопил Эдик. - ТЫ СЖЕГ МОЮ КАРТИНУ!!!

- Сережа! - крикнула Ольга. - Огонь!

- Вижу! - я уже стрелял. Первая пуля выбила оружие из руки Марины, вторая - зацепила плечо Эдика. Он взвыл, но не остановился.

- ВСЕ СГОРИТЕ! - он схватил вторую банку и метнул в нас.

Ольга успела оттащить Рябинина в угол, прикрыв его собой. Я упал за столб, чувствуя, как жар лижет лицо. Пламя расползалось по подвалу с чудовищной скоростью. На его пути были деревянные балки, старые холсты, банки с растворителями. Настоящий ад.

- Уходим! - заорал я. - Оля, тащи его к лестнице!

- А ты?!

- Я догоню!

Она колебалась долю секунды. Потом кивнула и, подхватив стонущего Рябинина, потащила его наверх, к свету, к воздуху.

Я остался один.

В дыму, в огне, наедине с безумцем.

Эдик стоял посреди подвала, весь в крови, с перекошенным лицом, сжимая в руке свой драгоценный скальпель. За его спиной догорал холст - его магнум опус, его «Триумф художника». От картины остались лишь черные лохмотья.

- Ты уничтожил... - его голос дрожал от ненависти. - Ты уничтожил ВСЁ. Мою работу. Мою выставку. Моего ученика...

- Твой ученик - убийца, - я поднялся из-за столба, держа пистолет наготове. - Как и ты. Никакой ты не художник. Ты просто больной подонок.

- Нет! - он шагнул ко мне, и пламя отразилось в его безумных глазах. - Я - искусство! Я - вечность! А ты... ты просто грязь на моем ботинке. Пыль. И сейчас я сотру тебя.

Он бросился на меня. Скальпель блеснул в огне.

Я выстрелил. Раз. Второй. Третий.

Эдик покачнулся, но продолжал идти. Как в кошмарном сне, как в фильме ужасов, где монстр не умирает, даже получив смертельные раны.

- Я... буду... жить... вечно... - прохрипел он, хватаясь за грудь.

И рухнул лицом в огонь.

Я не стал смотреть. Потому что балка над головой затрещала, и подвал начал рушиться.

Я бежал по шаткой лестнице, сквозь дым и жар, чувствуя, как горят легкие и плавится одежда. Ступени рушились прямо под ногами. Последний рывок - и чьи-то руки выдернули меня наружу, на холодный, колючий, божественно-свежий воздух.

- Сережа! Сережа, живой! - голос Ольги пробивался сквозь гул в ушах. - Ты слышишь меня?!

- Слышу, - прохрипел я, переворачиваясь на спину и глядя в серое питерское небо. - Я тебя всегда слышу.

Она обхватила мое лицо ладонями, всматриваясь в глаза. Вся в саже, с подпаленными волосами, заплаканная и самая красивая на свете.

- Я тебя убью когда-нибудь, Ветров, - прошептала она. - Честное слово. За то, что заставляешь меня так волноваться.

- В очередь, - я слабо улыбнулся. - Там Рябинин первый.

Полковник, сидевший рядом на земле с перевязанной головой, мрачно буркнул:

- Я вас обоих уволю. К чертовой матери. Без выходного пособия.

- Не уволишь, - я сел, морщась от боли в обожженной руке. - Ты нас любишь.

- Люблю, - неожиданно согласился он. - Потому и не уволю. А вот премию - вычту. За поджог вещественных доказательств.

Из-за деревьев уже слышался вой сирен. Пожарные, скорая, группа захвата - всё смешалось в один гул.

А я сидел на холодной земле, сжимая руку Ольги, и думал только об одном: мы живы. Мы снова живы.

Два месяца спустя

Квартира Сергея. Вечер.

- Ты уверена, что это хорошая идея?

Ольга оторвалась от развешивания картины на стене в гостиной и обернулась ко мне:

- Абсолютно.

- Но это же... ну, то самое. С кухни. Где я в дурацкой футболке. И Бублик.

- Именно поэтому она должна висеть здесь. Как напоминание.

- О чем?

- О том, что мы выжили. Что мы вместе. И что даже после ада можно нарисовать что-то нормальное. Без трупов, скальпелей и психопатов.

Я подошел к ней и обнял со спины, уткнувшись носом в макушку.

- Знаешь, я тут подумал...

- Это опасно?

- Очень смешно. Я серьезно.

- Давай, говори.

- Может, нам пожениться?

Она замерла. Потом медленно повернулась ко мне:

- Ты это сейчас серьезно? После погонь, перестрелок, похищений и пожара в подвале ты решил сделать предложение?

- А когда еще? - я пожал плечами. - Жизнь у нас, мягко говоря, непредсказуемая. Если я отложу на «подходящий момент», мы рискуем не дожить до пенсии.

- И то верно, - она вдруг улыбнулась. - Ладно. Давай.

- Что «давай»?

- Поженимся. Только при одном условии.

- Каком?

- Бублик будет шафером.

Я засмеялся:

- Договорились. Но если он украдет кольца, ты будешь разбираться с ним сама.

- Идет.

Мы стояли в нашей маленькой гостиной, обнявшись, а за окном снова моросил питерский дождь. На стене висела картина - уютная, домашняя, живая. В углу спал Бублик, свернувшись калачиком на моем пиджаке. И впервые за долгое время мне казалось, что всё правильно.

Что история закончилась.

Что мы победили.

А где-то далеко, в другом городе...

Девушка стояла перед мольбертом в своей маленькой квартирке и рассматривала газетную вырезку. На пожелтевшей бумаге - фотография Эдуарда Крымова и заголовок: «Маньяк-художник погиб при пожаре. Ученица осуждена на пожизненное».

Она аккуратно приклеила вырезку к холсту, взяла кисть и начала наносить первые мазки.

- Учитель, - прошептала она в пустоту. - Я продолжу. Обещаю. Ваше искусство не умрет. Никогда.

И улыбнулась.

Глава 9. Тишина после шторма

Квартира Сергея. Месяц спустя после пожара.

Ольга

Говорят, время лечит. Врут. Время не лечит - оно просто притупляет боль, как морфий притупляет чувства, оставляя после себя мутное, тревожное похмелье.

Я стояла у окна и смотрела на Неву. Августовское солнце плавилось в воде, чайки орали как сумасшедшие, где-то играла музыка с прогулочного катера. Жизнь шла своим чередом. Кроме одного «но»: я больше не верила в тишину.

- Опять не спишь? - Сергей вышел из спальни, потирая заспанные глаза. На нем были только домашние штаны, и я в тысячный раз отметила, что шрам на его плече (подарок Эдика) зажил, но останется навсегда. Как напоминание.

- Не хочу, - честно ответила я.

- Кошмары?

- Нет. Предчувствие.

Он нахмурился и подошел ближе:

- Оля, Эдик мертв. Я видел, как он горел. Марина в СИЗО, ей светит пожизненное. Дело закрыто. Рябинин уже ворчит, чтобы мы выходили из отпуска.

- Я знаю. Но что-то не так.

- Что именно?

- Не знаю, - я повернулась к нему. - Как будто я упустила какую-то деталь. Что-то важное, что было прямо перед носом.

- Например?

- Помнишь, Эдик кричал про ученика? Еще при первом аресте? Мы тогда подумали, что это Марина. Но Марина - она не ученица. Она была партнером. Организатором. Но не ученицей.

- Хочешь сказать, что был кто-то еще?

- Я хочу сказать, что Эдик был слишком... самовлюбленным, чтобы тренировать Марину. Он считал ее равной. А ученик - это тот, кто ниже. Кого он учил. Кем он гордился.

Сергей помолчал, переваривая услышанное. Потом взял телефон:

- Я подниму старые протоколы допросов. Все, что есть по делу Крымова. Если он упоминал кого-то еще, мы найдем.

- Я уже подняла, - я кивнула на ноутбук. - Иван скинул мне все записи. Я прочитала их трижды. Никаких имен. Только одно странное слово.

- Какое?

- «Стрекоза».

- Что?

- Он сказал санитарам за день до побега: «Стрекоза закончит мою работу. Стрекоза знает, что делать». Санитары подумали, что он бредит. Но...

- Стрекоза, - медленно повторил Сергей. - Это может быть кличка. Или прозвище. Или... название картины?

- Или имя, - тихо сказала я. - Женское имя.

Два дня спустя. Кабинет Рябинина.

- Вы хотите сказать, что у Крымова была еще одна сообщница? - полковник потер виски с таким видом, будто у него прямо сейчас начиналась мигрень. - Которую никто не искал, потому что все решили, что Марина - единственная?

- Именно, - Сергей разложил на столе фотографии и распечатки. - Мы проверили телефонные звонки Эдика из больницы. Марине он звонил регулярно. Но был еще один номер. Один-единственный звонок. За два дня до побега.

- И кому?

- Номер зарегистрирован на умершую женщину. Галину Сергеевну Попову, восемьдесят два года, скончалась три года назад. Сим-карту восстановили месяц назад. Кто - неизвестно.

- Отлично, - Рябинин вздохнул. - Мертвая бабушка звонит маньяку в дурку и обсуждает с ним стрекоз. Что дальше? Инопланетяне?

- Дальше - вот, - я достала из папки распечатку банковской транзакции. - За неделю до побега на счет Марины Волковой поступило пятьдесят тысяч евро от анонимного отправителя. Код перевода - «За заказ».

- Какой еще заказ?

- А вот это самое интересное, - я выложила последний лист. - В даркнете, в закрытом разделе для коллекционеров «особого искусства», три дня назад появился лот. «Финальная работа Эдуарда Крымова. Эксклюзив. Единственный экземпляр». Продавец зарегистрирован под ником Dragonfly.

- Dragonfly... - прошептал Рябинин. - Это же...

- Стрекоза. По-английски.

В кабинете повисла тишина.

- И что это за «финальная работа»? - спросил полковник.

- Мы не знаем. Но лот уже продан. За двести тысяч евро. Анонимному покупателю.

- Когда доставка?

- Завтра. В Петербург. Курьером.

- Значит, у нас есть сутки, - Сергей уже был на ногах. - Мы должны перехватить эту посылку. И узнать, кто такая чертова Стрекоза.

- И что она приготовила, - добавила я.

Ночной порт. Терминал доставки. 03:15.

Контейнер был небольшим. Ящик из темного дерева, обитый металлическими уголками. Никаких опознавательных знаков, кроме одного: на крышке черной краской была нарисована стрекоза. Крошечная, изящная, с расправленными крыльями.

- Похоже на подпись, - тихо сказала я, пока саперы снимали крышку.

- Похоже на предупреждение, - поправил Сергей.

Крышка отъехала в сторону. Внутри, в пенопластовом ложе, лежал холст. Небольшой, формата А3.

Мы вынули его, и свет фонарей упал на картину.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

На холсте был изображен дом. НАШ дом. Наша улица. Наши окна. И в одном из окон - два силуэта. Мужчина и женщина. Они стояли, обнявшись, а за их спинами, в темноте комнаты, угадывалась еще одна фигура. Тонкая, женская. С поднятой рукой, в которой блестело лезвие.

И подпись внизу. Аккуратная, каллиграфическая, совсем как у Эдика.

«Скоро. Очень скоро. Ваша Стрекоза».

- Она была у нашего дома, - прошептала я. - Она рисовала нас. Через окно.

Сергей не ответил. Он уже набирал номер дежурной части:

- Поднимай всех. Оцепить наш квартал. Проверить каждую камеру. Каждого прохожего за последние трое суток. У нас новая цель. И она где-то рядом.

Тем временем. Где-то в Петербурге.

Она сидела в маленькой съемной квартире и смотрела на экран ноутбука. Трансляция с камеры порта показывала, как полицейские суетятся вокруг контейнера. Как женщина в штатском хватается за голову. Как мужчина с пистолетом отдает приказы.

- Получили подарочек? - прошептала она. - Вот и славно. А теперь начинается игра.

Она перевела взгляд на мольберт, где стоял следующий холст. На нем - та же пара. Но теперь мужчина лежал на земле, а женщина стояла над ним, закрывая лицо руками.

- Ты думаешь, ты неуязвим, майор Ветров? Ты думаешь, ты герой? Ты ошибся. Ты просто следующая модель. И я нарисую тебя в самой красивой позе - в позе смерти. Как учил Маэстро.

Она обмакнула кисть в красную краску и аккуратно, любовно вывела в углу холста:

Dragonfly.

Глава 10. Гонка с тенью

Утро следующего дня. Штаб. 07:42.

Сергей

Я не спал уже вторые сутки. Перед глазами стояла картина. Наш дом, наши окна, наши силуэты и эта тварь с лезвием за спиной. Рисунок профессиональный, академический, с идеальной анатомией и светотенью. Художественная школа, как минимум. А скорее всего - профильный ВУЗ.

- Сводка по камерам, - Иван влетел в кабинет с кипой распечаток. - За последнюю неделю в радиусе километра от вашего дома зафиксированы три женщины с этюдниками.

- Три? - Ольга вскинула бровь. - Это Петербург, Ваня. Тут каждая вторая - художница.

- Согласен. Но две из них - студентки Академии художеств, мы их уже проверили, у них алиби. А вот третья... - он выложил на стол скриншот с камеры. - Нигде не числится. Ни в одном ВУЗе, ни в одном профсоюзе художников. Билет на поезд куплен три недели назад. Прибыла из Ростова-на-Дону. В Питере сняла квартиру на окраине. Документы на имя Анны Карасевой.

- Анна Карасева, - я вгляделся в фотографию. Молодая, лет двадцати пяти, светлые волосы, серые глаза и совершенно обычное, незапоминающееся лицо. Такие лица называют «белым пятном» - через минуту не вспомнишь. Идеальная маскировка.

- Что еще есть?

- Ничего, - Иван развел руками. - Чисто. Ни судимостей, ни приводов, ни соцсетей. Как будто человека не существовало до того, как она села в поезд. Но есть кое-что странное.

- Что?

- Она зарегистрировалась в даркнете под ником Dragonfly за день до того, как Эдик совершил свой первый звонок из больницы.

- То есть она ждала, пока он выйдет на связь?

- Или она сама вышла на него, - тихо сказала Ольга. - Может, это не он ее учил, а она нашла его и предложила сотрудничество. А он, польщенный, согласился.

- Мотив?

- Поклонение. Фанатизм. Или просто безумие. Как у него. Психи ведь чуют друг друга.

Я взял скриншот и еще раз всмотрелся в лицо. Анна Карасева. Двадцать пять лет. Ни прошлого, ни соцсетей, ни зацепок. Но она была здесь. Прямо сейчас. И она готовилась убить.

- Ваня, объявляй план «Перехват». Все посты, все патрули. Ее фото - всем нарядам. Адрес квартиры, где она снимает?

- Уже выехали. Но, Сереж... она наверняка уже знает, что мы на нее вышли. Если она умна, то сменила локацию.

- Она умна, - я поднялся. - Поэтому мы не будем искать ее там. Мы будем искать там, где она появится.

- Где?

- Там, где будет следующая жертва.

Ольга и Иван переглянулись.

- Ты думаешь, она уже выбрала цель? - спросила Ольга.

- Я знаю. Потому что если бы она хотела просто нас убить, она бы не рисовала картины. Она бы ударила. А она играет. Она хочет, чтобы мы боялись. Чтобы я боялся.

- И кто, по-твоему, цель?

- Не по-моему, - я развернул карту города, на которую уже нанес три точки. - Первая картина была с видом на наш дом. Вторая, которую мы перехватили, - с видом на нас внутри дома. Третья будет с другого ракурса. Но всегда - вокруг нас. Значит, ей нужен доступ к нашему окружению. Кто-то, кого мы видим каждый день. Кто-то, чья смерть нас сломает.

- Рябинин? - предположил Иван.

- Он под охраной после похищения.

- Иван? - Ольга посмотрела на стажера.

- Я теперь тоже под охраной, если что.

- Тогда... Бублик? - тихо спросила Ольга.

Мы все замолчали. Да. Бублик. Идиотская мысль, но...

- Кот - это не цель, - отрезал я. - Она работает по людям. По тем, кого мы любим.

- У меня нет семьи, - сказала Ольга. - У тебя тоже. Коллеги под охраной...

- Есть еще кое-кто, - медленно произнес я. - Кого мы не подумали защитить.

- Кто?

- Тот, кто помог нам достать приглашение в «Галерею боли». Борода.

Два часа спустя. Конспиративная квартира Бороды. Окраина Петербурга.

Мы опоздали.

Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло краской и кровью. Я вошел первым, держа пистолет наготове, хотя уже знал, что мы никого не найдем.

Борода лежал на полу посреди комнаты. Мертвый. На его груди лежал небольшой холст. На холсте - его собственное лицо, искаженное ужасом. И снова стрекоза в углу.

- Она его рисовала, пока он умирал, - прошептала Ольга. - Сережа, она рисовала его ПОСЛЕ смерти.

Я наклонился над телом. Краска еще не высохла. Масло, черт возьми. Масляные краски сохнут долго. Значит, она была здесь максимум пару часов назад. Максимум.

- Она торопится, - сказал я. - Раньше она готовилась, выжидала. А теперь действует быстро.

- Потому что мы на хвосте.

- Или потому что у нее есть график. Жесткий. И следующая жертва - кто-то еще ближе.

Я достал телефон:

- Рябинин, это Ветров. Борода мертв. Да, та самая. Нет, мы не успели. Запрашиваю усиление на все точки, где могут появиться наши информаторы. Вообще все, кого мы знаем.

- Принято. Высылаю.

- И еще, - я посмотрел на Ольгу. - Я забираю свой отпуск. Весь.

- Какой отпуск?! У нас чертов маньяк!

- Именно поэтому. Мы с Ольгой исчезаем на сутки. Без связи, без охраны. Она охотится на нас? Значит, пусть охотится там, где мы будем играть по нашим правилам.

- Ты с ума сошел?!

- Да. И это мое единственное преимущество.

Я повесил трубку и повернулся к Ольге:

- У тебя есть час. Собери всё необходимое. Мы уезжаем.

- Куда?

- Туда, где всё началось. В Одессу.

- В Одессу?! Почему?!

- Потому что Эдик был оттуда. Потому что там его корни. И держу пари, Стрекоза тоже знает это место. Она обязательно придет. Ее учитель мертв, но его история еще не дописана. И финал этой истории мы напишем сами.

Ольга смотрела на меня так, будто впервые видела.

- Ты спятил.

- Возможно, - я взял ее за руку. - Но ты со мной?

Она помолчала. Потом вздохнула и сжала мою ладонь:

- До конца.

Поезд «Петербург - Одесса». Вечер того же дня.

Купейный вагон мерно раскачивался. За окном проплывали поля и перелески. Мы сидели вдвоем, пили чай из стакпнов в подстаканниках и смотрели друг на друга.

- Знаешь, что самое смешное? - тихо сказала Ольга. - Мы ни разу не были в отпуске вместе. Даже когда жили вместе. Даже когда любили друг друга.

- Потому что один из нас всегда был на задании.

- А теперь мы в поезде, едем в Одессу, и за нами, возможно, следует убийца. И это лучшее свидание за всю мою жизнь.

Я усмехнулся:

- Умею я устраивать романтику.

- Дурак, - она ткнула меня в плечо. - Что мы будем делать в Одессе?

- Найдем мать Эдика.

- Она же с нами не разговаривает! После ареста сына она обвинила полицию во всем!

- А теперь ее сын мертв. И она винит в этом нас. Но еще сильнее она будет винить ту, кто его использовал. Если Стрекоза была с ним в контакте, мать могла знать. И теперь, когда Эдика нет... она может захотеть мести.

- То есть мы предложим ей союз?

- Нет. Мы предложим ей правду. А дальше - посмотрим.

Тем временем. Хвост поезда. Последний вагон.

Она сидела в купе у окна и смотрела на пролетающие пейзажи. Этюдник лежал рядом, аккуратно упакованный в чехол. Кисти, краски, маленький скальпель с гравировкой «Э.К.» - подарок Учителя.

- Ты думаешь, что переиграл меня, майор? - прошептала она. - Ты думаешь, что заманил меня в ловушку? Нет, дорогой мой. Это я заманила тебя. В Одессу. В город, где всё началось. Где всё и закончится.

Она достала из сумки сложенный лист бумаги. План одесской квартиры Эдика. Той самой, где он вырос. Где он написал свою первую картину. Где она, его ученица, впервые увидела его работы и поняла: вот он, смысл жизни.

- Ты умрешь там, где родился гений, - она улыбнулась. - А я нарисую твою смерть. И она станет моим шедевром.

Глава 11. Одесса-мама, или Как мы чуть не стали экспонатами

Одесса. Раннее утро. Железнодорожный вокзал.

Ольга

Одесса встретила нас запахом моря, жареными семечками и тётенькой с баулом размером с небольшую планету, которая немедленно поинтересовалась у Сергея:

- Молодой человек, вы шо такой хмурый? Вам девушка отказала или кошелёк спёрли? Если кошелёк - не переживайте, тут на Привозе у всех спёрли, это у нас традиция!

- Спасибо, утешили, - буркнул Сергей, подхватывая мою сумку. - Нет, девушка не отказала. Пока.

- «Пока»! - тётенька всплеснула руками. - Вы слышали, Роза? Он сказал «пока»! Шо значит «пока»?! Вы на нее посмотрите - она ж красавица, умница и, судя по взгляду, вас тоже любит! Целоваться надо, а не «пока» говорить!

Я закашлялась, пытаясь скрыть смех, а Сергей наклонился к моему уху и прошептал:

- Мы всего пять минут в Одессе, а меня уже воспитывают незнакомые тётки. Поехали отсюда, пока мне не рассказали, как правильно жить и какие носки носить.

- Какие носки носить? - оживилась тётенька, услышав краем уха. - Только хлопковые! В синтетике нога потеет, а у вас, я вижу, походка нервная - вам комфорт нужен!

- ВСЁ! - Сергей схватил меня за руку и почти бегом потащил к стоянке такси. - Оля, дай мне слово.

- Какое?

- Если я когда-нибудь скажу «Одесса - хорошая идея», ты меня треснешь чем-нибудь тяжелым.

- У меня с собой электрошокер.

- Вот им и тресни.

Частный сектор. Дом матери Эдуарда Крымова. 10:15.

Дом был старым, но ухоженным. Виноград оплетал веранду, во дворе цвели розы, а на лавочке у калитки сидела сухонькая старушка в платочке и лузгала семечки с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества.

- Доброе утро, - я подошла первой. - Мы ищем Веру Семёновну Крымову.

Старушка смерила меня взглядом с головы до ног, потом перевела глаза на Сергея и вдруг сказала:

- А я вас знаю. Вы та самая девушка с картины. И вы, - она кивнула Сергею, - тот майор, который моего Эдика...

Она запнулась. В глазах блеснули слёзы, но она быстро сморгнула их.

- Проходите. Чего уж теперь. Чай будете?

Мы переглянулись. Чай? От матери убийцы, который трижды пытался нас убить? От женщины, которая на всех допросах кричала, что полиция подставила ее «гениального мальчика»?

- Будем, - сказала я.

- С бергамотом или со смородиной?

- С бергамотом, - хором ответили мы с Сергеем и снова переглянулись. Кажется, это становилось привычкой.

Веранда. Чай, печенье и разговор по душам.

- Значит, говорите, у Эдика была ученица? - Вера Семёновна помешивала чай и смотрела куда-то вдаль, на море, которое виднелось за виноградниками. - Я так и знала. Я чувствовала.

- Почему? - спросила я.

- Потому что он начал писать мне письма. Из больницы. Раньше - молчал, как рыба об лёд. А тут - каждую неделю. «Мама, у меня всё хорошо, мама, я скоро выйду, мама, у меня появилась...» - она запнулась. - Как он ее называл? Какое-то насекомое...

- Стрекоза? - подсказал Сергей.

- Точно. Стрекоза. «Мама, Стрекоза меня понимает. Она - единственная, кто ценит мое искусство». Я тогда еще подумала: какое искусство?! Ты людей убивал, Эдичка! Какое искусство?! Но разве ж ему скажешь... - она вздохнула. - Он с детства был с фантазиями. Я думала, это пройдет. Не прошло.

- Вера Семёновна, - я подалась вперед, - эта женщина, Стрекоза, сейчас в Одессе. Она охотится за нами. И мы думаем, что она придет в квартиру Эдика.

- В старую квартиру? На Дерибасовской?

- Да.

Она помолчала. Потом встала, подошла к комоду и достала старый ключ.

Держите. Я не знаю, что она там ищет. Но если она такая же сумасшедшая, как мой сын, - она вас убьет. А я не хочу больше смертей. Хватит. Надоело.

- Почему вы отдаете ключ нам? - тихо спросил Сергей. - Вы же... вы же ненавидите нас.

- Я ненавидела, - поправила она. - А теперь - нет. Я просто устала. И потом... - она вдруг усмехнулась, и в этой усмешке мелькнуло что-то такое одесское, неубиваемое, - если вы поймаете эту Стрекозу, обещайте мне одно.

- Что?

- Скажите ей, что Эдик был дерьмовым художником. У него пропорции хромали. Мама ему всегда говорила, а он не верил. Думал, он гений. А он просто ремесленник с комплексом Наполеона. Пусть эта его фанатка знает правду.

Я чуть не поперхнулась чаем. Сергей закашлялся, пытаясь сдержать смех.

- Обещаю, - сказала я. - Передадим дословно.

- Вот и славно, - Вера Семёновна кивнула. - А теперь допивайте чай и идите. Пока она вас не опередила.

Дерибасовская. Старая квартира Крымовых. 14:00.

- Значит, план такой, - Сергей проверял пистолет, стоя у двери в подъезд. - Я захожу первым, ты стоишь на стреме.

- План отстой, - отрезала я. - Я захожу с тобой.

- Оля...

- Сергей, мы это уже проходили. Помнишь? В прошлый раз ты пошел один, и тебя чуть не сожгли заживо. А я сидела снаружи и чуть не поседела. Давай в этот раз попробуем по-другому.

- Как?

- Вместе. Равные партнеры. Никаких «я тебя защищаю, ты ждешь снаружи».

Он помолчал. Потом криво усмехнулся:

- Ты невыносима.

- Знаю. Идем?

- Идем.

Ключ повернулся в замке легко, почти бесшумно. Дверь открылась.

Квартира была маленькой. Прихожая, комнатка с одним окном, кухня-пенал. Старая мебель, пыль на подоконнике, запах заброшенности и времени. Но главное - стены. Они были увешаны картинами. Десятки холстов, рисунков, набросков. Ранние работы Эдика. Совсем не такие, как те, что мы видели в галерее Марины. Здесь были пейзажи. Море. Чайки. Закаты. И - портреты. Много женских портретов.

- Ничего себе, - прошептала я. - Он ведь и правда был талантлив. В самом начале.

- Все они талантливы в начале, - мрачно ответил Сергей. - Пока не переходят черту. Смотри.

На мольберте в центре комнаты стоял свежий холст. Краска еще блестела - масло сохнет долго.

На холсте была я. Сидящая на веранде одесского домика, с чашкой чая в руке, улыбающаяся. Такая, какой я была ЧАС НАЗАД у Веры Семёновны.

- Она там была, - прошептала я. - Она сидела где-то рядом и рисовала меня. А мы ее даже не заметили.

- Она не просто нас преследует, - Сергей сжал кулаки. - Она наслаждается. Она хочет, чтобы мы знали - она всегда рядом. Всегда на шаг впереди.

В этот момент за спиной скрипнула половица.

Мы обернулись одновременно. Но в дверях уже стояла она.

Анна Карасева. Стрекоза.

- Добрый день, - сказала она, и голос у нее был тихий, почти ласковый. - Я так рада, что вы пришли. Учитель говорил, что вы придете. Он был гением предвидения. И знаете что еще он говорил?

- Что? - спросил Сергей, нащупывая пистолет.

- Что самые красивые работы получаются, когда модель не знает, что ее рисуют, - она улыбнулась, и в руке блеснул скальпель. - Но самые ГЕНИАЛЬНЫЕ - когда модель знает. И боится.

Она бросилась вперед.

Но мы были готовы.

Сергей выстрелил. Пуля задела плечо, но Стрекоза даже не замедлилась - будто не чувствовала боли. Лезвие просвистело в сантиметре от моего горла, я ушла вбок, перекатом, и одновременно выхватила электрошокер. Разряд попал ей в бедро. Она вскрикнула, пошатнулась, но устояла на ногах.

- Вы не понимаете! - закричала она. - Искусство требует жертв! Учитель это знал! Я это знаю! А вы - вы просто грязь на холсте! Вы не имеете права мешать!

- Знаешь, что сказала мама твоего учителя? - я поднялась, тяжело дыша.

- Что?! - она замерла.

- Что у него хромали пропорции, - я усмехнулась. - И что он был дерьмовым художником. Ремесленником. С комплексом Наполеона.

На секунду в ее глазах мелькнуло что-то человеческое. Боль. Растерянность. Ярость.

- ВРЁШЬ!!!

И в эту секунду Сергей нанес удар. Четкий, профессиональный, в челюсть. Стрекоза рухнула как подкошенная.

- Пропорции и правда хромали, - прокомментировал он, потирая кулак. - Я в живописи не разбираюсь, но маме виднее.

Час спустя. Полицейский участок Одессы.

- Значит, говорите, «Стрекоза»? - местный следователь, пожилой одессит по фамилии Циммерман, с интересом разглядывал задержанную. - Ну, бывает. У нас в прошлом году был «Кузнечик». Подковы воровал. У всех свои тараканы.