Читать книгу: «Наследие руин. Часть 1: Окраина»

Рынок

Скрип самодельной тележки разносится по мокрой пустынной улице, где разбитый асфальт давно скрылся под слоем раскисшего от влаги песка и осколков кирпича. Пасмурное осеннее утро под свинцовым небом. Мелкая досаждающая изморось то затихает, то принимается снова, делая безжизненные руины по обочинам ещё более мрачными. В сыром воздухе витает застарелый трупный запах сожжённого города, дыма и гнилой жижи, хлюпающей под ногами.

Андрей и его отец толкают груз к останкам бывшего торгового центра, где ежедневно собирается стихийный рынок. На тележке – плоды работы мастеров Пятиэтажки – их родной коммуны: десяток добротных ножей, вырезанных из старых рессор, и несколько затёртых деревянных ящиков с арбалетными болтами, укрытых от влаги промасленной мешковиной и старым брезентом.

На торговцах видавшие виды обшарпанные куртки и штаны из выделанной кожи, не стесняющей движений. На ногах – кожаные сапоги, предохраняющие от сырости, их подошвы дополнительно усилены грубой кожей для защиты от осколков камней и стекла. Вся одежда сшита в мастерских коммуны специально для долгих переходов.

Морщась от порывов холодного ветра, Андрей поглядывает по сторонам, высматривая возможные опасности. Несмотря на то что крупные коммуны давно договорились о ненападении, а редких «гастролёров» быстро отлавливают их патрули, городские руины не стали дружелюбными. Главную угрозу сейчас представляют не люди, а дикие звери, обжившие разрушенные бетонные остовы.

Отец уверенно правит тележкой между грязных камней, и его спокойствие немного утихомиривает внутреннюю тревогу парня.

– Бать, – не выдерживает Андрей, – а можно спрошу?

– Валяй, – отец рывком головы стряхнул с бороды капли измороси.

– Вот ты... ты же мастер. Весь дом на тебе. Торговлю ведёшь, инструменты чинишь. И солдаты наши – мужики крепкие, при арбалетах и тесаках. Почему вы все Ворчуна слушаетесь? Кожа да кости, еле ходит и вечно что-то бухтит себе под нос. Ты бы его одной рукой... ну, сам понимаешь.

Отец остановился, вытер лоб тыльной стороной ладони и внимательно посмотрел на сына.

– Сильный, говоришь? – Он усмехнулся. – Сила, Андрей, в этих мрачных руинах быстро кончается... Бандиты, что в прошлом году на нас лезли, тоже сильные были. И где они? Давно сгнили в выгребной яме.

– Ну так наши солдаты их и побили!

– Мы их побили, потому что Ворчун придумал, как превратить старую уцелевшую пятиэтажку в крепость: первый этаж заложить наглухо, стены усилить, а на втором разломать лестницу и между этажами мост подвесной сладить, бойницы скрытые для арбалетов... когда те гадёныши сунулись – только зубами щёлкнуть и успели.

Отец снова взялся за поручни тележки...

– Ты думаешь, он просто старик? Он этот дом по винтику помнит. Он жил здесь ещё до Великой войны, когда город живой был... Это он придумал, как старые чугунные ванны использовать для сбора воды на крыше. Он знает, как баню соорудить, чтоб и попариться можно было, и обогрев жилью давала. И как простые станки на мускульной тяге для обработки металла создать. Это он придумал, как функции коммуны по этажам разделить, чтобы дом был единым целым и полностью независимым... И мать твоя всех лечит потому, что он оплатил обучение у опытного хирурга в Пожарне... – голос отца внезапно оборвался, словно наткнувшись на невидимую стену, и его лицо исказила резкая, мучительная гримаса страдания. Андрей краем глаза заметил, как отец до белизны зажал зубами нижнюю губу. На мгновение показалось, что он пытается удержать рвущийся наружу крик. Кожа на губе не выдержала, лопнула, и на свет проступила крошечная, тёмная капелька крови, заблестевшая в тусклом свете ненастного утра.

Парень знал, что эту тему нельзя ворошить, но теперь было поздно. Суровые воспоминания из детства начали захватывать и его тоже...

* * *

Андрей едва научился уверенно держаться на ногах, как его уже начали исподволь, но строго приучать к повседневному труду. Суровая жизнь общины требовала вовлечения с раннего детства. Отец учил его прибирать комнату, тщательно вытирать скопившуюся пыль с пола и складывать вещи на место. Вначале это было как игра, но постепенно мальчик понял, что в этом доме у каждого есть свои обязанности.

И вот, в один из серых, пахнущих дымом дней, привычный мир изменился – в их семье появился малыш. Крошечный, беспрестанно кричащий комочек жизни, который мгновенно забрал себе всё тепло матери. Теперь она проводила с младенцем абсолютно всё время. Она ни на шаг не отходила от маленькой колыбели, с любовью баюкала его по ночам и бережно укутывала в тёплые вещи, словно во всём мире больше никого не существовало.

Андрею было невыносимо больно и одиноко. Прежний мир, где он так старался быть полезным и заслужить ласковый мамин взгляд, изменился. Он сидел в углу со своими любимыми игрушками, беззвучно глотая слёзы обиды, и смотрел, как вся любовь и забота, принадлежавшие раньше ему одному, теперь без остатка отдаются этому новому, чужому человеку.

Но со временем Андрей смирился и даже полюбил это существо. Детская обида постепенно уступила место какому-то новому, взрослому чувству ответственности. Он больше не прятался в углу, а изо всех сил старался помочь матери: приносил чистую воду, качал колыбель, когда её руки были заняты, и караулил сон младенца. Крошечный человек перестал казаться чужим – он стал частью его собственного маленького мира...

А потом пришла беда. Малыш начал кашлять. Сначала это казалось обычной простудой, но с каждым днём приступы становились всё страшнее. Ребёнок заходился в судорожном, лающем кашле, изводящем его крошечное тело. Он задыхался, синел, отчаянно ловил ртом воздух, издавая жуткие, хриплые звуки. Мать в панике и полном бессилии прижимала его к себе, обливаясь слезами, – она совершенно не знала, как ему помочь.

В Пятиэтажке из лекарей была только старая знахарка – она беспомощно разводила руками и шептала бесполезные заговоры, которые ничуть не помогали против удушливой хвори. Через несколько дней непрекращающихся, мучительных страданий колыбель внезапно затихла навсегда. Младенец умер, оставив после себя оглушающую, мёртвую тишину и незаживающую рану в их семье.

После похорон в доме воцарился тяжёлый мрак. Мать несколько дней подряд вообще ничего не ела, наотрез отказываясь даже от каши, которую приносил отец. Она часами неподвижно сидела на краю койки, глядя в одну точку влажными от горя глазами. А по ночам, когда комната погружалась в ледяную темноту, Андрей сжимался в комочек под своим старым одеялом и тихо лежал, боясь пошевелиться. В этой кромешной тишине он отчётливо слышал, как мать плачет. Это был не громкий плач, а страшные, глухие, разрывающие душу всхлипы, от которых у маленького мальчика стыла кровь в жилах.

Через несколько дней Андрей проснулся утром и не нашёл мать в комнате. Отец, осунувшийся и постаревший на десяток лет, обнял мальчика за плечи и сказал, что она ушла.

Мать уговорила Ворчуна оплатить её обучение на медика, чтобы получить настоящие знания. Ворчун без колебаний отдал последние золотые слитки и отправил женщину учиться к опытному хирургу – чтобы больше ни один ребёнок в доме не умер из-за чужого невежества.

Пожарня была единственным местом на Окраине, где были сосредоточены редкие умы медицины. Эта небольшая коммуна занимала островок посреди озера в двух-трёх километрах на северо-восток, на территории бывшей пожарной базы. Защищённая от суши водой, коммуна сохранила не только дисциплину, но и важные знания – одну из самых крепких валют разрушенного мира...

* * *

Резкий, пронзительный скрежет колеса о камень вернул Андрея в реальность. Полумрак тесной комнаты Пятиэтажки мгновенно растворился. Перед глазами снова возникла размокшая от дождей дорога, а рядом, щуря глаза от ветра, шёл отец.

Андрей отогнал от себя мрачные воспоминания, взглянул на отца и тихо произнёс:

– Но Ворчун же вредный, его все боятся...

– Он не вредный, он инженер... – отрезал отец. Ему пришлось напрячь голос, чтоб говорить громче обычного, перекрикивая завывание налетевшего порыва ветра, из-за чего он даже немного закашлялся. – Он видит не людей, а механизм. Если один винтик решит, что он сильнее всей машины, и начнёт крутиться сам по себе – весь дом сложится.

Отец на мгновение умолк, посильнее налегая на рукоять тележки, которая так и норовила увязнуть в раскисшей колее.

– Мы его слушаемся не потому, что боимся его кулаков, – сипло выдохнул он. – Мы боимся, что если он замолчит, мы не будем знать, как починить свою жизнь, когда она в очередной раз треснет.

Андрей притих, обдумывая слова отца. Тележка хлюпала колёсами, приближаясь к стихийному нагромождению торговых лавок и хаотично блуждающих покупателей.

– Понял? – спросил отец, видя замешательство сына.

– Понял. Сила – это когда ты можешь сломать. А Ворчун – это когда всё работает.

– То-то же. Давай, поднажмём, впереди большая лужа, надо преодолеть её быстро, чтоб не застрять.

* * *

На рынке у развалин старого торгового центра было людно и шумно, несмотря на непогоду. Здесь пахло дешёвым самосадом, сивухой и едким дымом. Навстречу попадались бледные, истощённые люди с въевшимися грязными кругами вокруг глаз. У многих из-за цинги и подвальной сырости не хватало половины зубов. Иногда в толпе встречались свихнувшиеся, бормочущие что-то под нос бродяги – здешняя жизнь ломала многих, поэтому на них почти не обращали внимания. Они совсем не реагировали на окружающих, и некоторые торговцы из жалости отдавали им потерявшие товарный вид помятые овощи.

Андрей с отцом припарковались под дырявым навесом у бетонного блока, где традиционно вставали торговцы инструментами. Навес не укрывал полностью от непогоды, но давал хоть какую-то защиту от измороси.

Торговля шла неспешно. К тележке периодически подходили люди: суровые мужики в самодельной броне и мокрых плащах приценивались к ножам, а охотники из лесных окраин то и дело вертели в руках арбалетные болты, проверяя балансировку.

Ворчун перед уходом строго наказал: болты менять только на соль и на селитру. И отец был неуступчив при виде предлагаемых на обмен малополезных побрякушек. Но когда один из бродяг вытащил из-за пазухи завёрнутую в тряпку фрезу из быстрорежущей стали, мастер не устоял. Коротко поторговавшись, он отсчитал десяток болтов, бережно спрятав фрезу в карман куртки. Для бродяги эта железка была бесполезным грузом – без станка она оставалась лишь холодным куском металла, неспособным ни накормить, ни защитить. Но для отца, знавшего цену настоящему инструменту, это было хорошее приобретение.

Погода окончательно испортилась. Холодный осенний дождь с резким жестяным звоном забарабанил по навесам из ржавых листов железа. Ледяная вода стекала с них тёмными струями, пропитывая воздух запахом мокрого металла и сырой гари.

Дождь разогнал покупателей, заставив их попрятаться в укрытия. И когда на опустевшей улице непогода стала понемногу стихать, к тележке неспешно подошли трое, небрежно чавкая сапогами по серой грязи. Один лысый в старинной довоенной кожаной куртке с металлическими заклёпками и нелепой кожаной кепке с козырьком. Двое других в намокших засаленных плащах грязного цвета, с потёртыми арбалетами за спиной. Это были люди из Котельной – самой крупной и суровой общины в округе.

Котельная располагалась в здании бывшего теплоузла, куда люди изначально тянулись из-за большого количества сохранившихся там инструментов, станков и технических помещений. Но со временем Котельная превратилась в центр притяжения для авантюристов всех мастей. Их привлекала не работа, а отсутствие жёстких требований и возможность промышлять разбоем. Действовать открыто они не решались из-за договорённостей между общинами, поэтому совершали свои налёты под покровом ночи, когда доказать их причастность было невозможно.

– Здарова, жестянщики, – прищурился старший в кожанке, сплюнув под ноги. – Или как вы там себя кличете? Забились в свои щели и думаете, что бессмертные... Ножи ничего так. Рессора? Заточено ровно, по уму.

Отец молча кивнул, не убирая рук с влажных поручней тележки. Он намётанным глазом мастера сразу оценил состояние оружия гостей – тетивы у арбалетов свежие, навощенные, плечи без трещин...

– Слышь, мастер, – прищурился старший. – Болтают, у вас там на крыше ботва всякая растёт, а в хате баки из блестящего железа стоят. Чё, реально? Как воду туда таскаете? Пупок же развяжется вёдрами махать. Или ваш старик полоумный, Ворчун этот, насос какой из помойки выкопал?

Андрей дёрнулся было ответить, но отец незаметно придержал его за локоть.

– Руками носим, – коротко бросил отец. – Кому жить охота, тот и таскает. У нас бездельников нет.

Человек в кожанке усмехнулся, шагнув ближе. Его взгляд стал хищным:

– Не гони, – едко хмыкнул он, смахивая капли дождя с воротника. – Мои пацаны видали, что у вас канализационная труба в овраг выведена, и из неё грязная вода хлещет, когда жрачку варите. Чё у вас там, дырка с водой прямо в подвале? Или старик городские трубы оживил? Слышь, продай фишку, мастер. Дам жратвы и пузырь пойла. Нам бы такая схема пригодилась. А баки эти... Железо знатное, нехрен в нём воду гноить. За такую гору нержавейки мы б тебя в авторитеты вывели. Такой металл на дело пускать надо, а не скот из него поить.

Отец посмотрел на него тяжело, исподлобья. Как торговец он понимал – это не сделка, это разведка.

– Секретов нет. Есть дисциплина и расчёт. А пойло своё оставь себе – у нас своего хватает. Лишнего не держим, и баки нам самим служат.

– Го-о-о-ордые вы, – голос человека в кожанке стал холодным. – Дом у вас высокий, издалека видать. Но как прижмёт, когда крыша потечёт или пузо от голода скрутит – к нам приползёте. Старику передай: умники нынче быстро ломаются. А железо ваше... жирно больно для одного дома. Скоро к другим рукам прилипнет.

Андрей почувствовал, как к горлу подступает навязчивый страх: эти люди пришли не за водой. Им нужен был металл, а жизни людей для них ничего не стоили.

Когда бандиты отошли, он прошептал:

– Бать, они же не про воду хотят узнать. Им баки нужны. Им плевать на воду, хотят металл забрать.

Отец начал перекладывать ящики с болтами, проверяя, всё ли на месте. Его пальцы, привычные к молоту и тонкой работе с металлом, едва заметно дрожали – не от страха, а от напряжения.

– Пусть пробуют, – отец накрыл товар обрывком брезента. – Ворчун не зря по всему периметру растяжки сигнальные поставил: мы их услышим ещё на подходе, когда они только кусты заденут. А если начнут к дверям или окнам соваться – в кладке скрытые бойницы, расстреляем в упор. На крайний случай, если прорвутся внутрь, то напротив лестницы у потолка огнемёт самодельный вмонтирован – один поворот рычага, и от этой кожанки только пепел останется. Они думают, мы просто воду копим, а мы за эти баки костьми ляжем. Это сердце нашего дома... Пошли к соляникам, нужно успеть обменять как можно больше товара, пока дорогу совсем не размыло.