Читать книгу: «Мистер Дорс, укротитель Дикого Запада»

Глава 1

Тихий мальчишка выросший в беспокойного героя

Говорят, Дорс родился в тот день, когда гроза решила, что одного раската мало, и устроила на небе целый парад молний. И будто с той самой минуты мир понял: этот ребёнок не будет сидеть смирно.

Он выглядел так, будто его собирали из случайных, но удивительно подходящих друг другу деталей.Ростом он был чуть выше среднего, но изза размашистых жестов и привычки широко расставлять ноги казался крупнее. Плечи у него были широкие, жилистые — сказывались годы, когда он то помогал на ранчо, то таскал ящики в портовых складах, то просто попадал в такие передряги, где без крепких плеч не обойтись.

Его лицо — загорелое, с сеткой мелких морщин у глаз: он много смеялся и щурился на солнце. На левой щеке белел тонкий шрам — след от случайной искры из кузнечного горна в юности; сам Дорс рассказывал про него три разные истории, и ни одна не повторялась дважды.

Глаза у него были светлокарие, почти янтарные, и в них всегда плясали искорки, будто внутри него постоянно затевалась какаято новая шалость.А волосы тёмные, слегка вьющиеся, были вечно растрёпанные, как будто он только что выбрался из седла после долгой скачки или пытался надеть шляпу на мокрую голову. Чаще всего волосы прятались под той самой отцовской шляпой: поношенной, с обтрёпанными полями, но с гордой осанкой, как у ветерана всех дорог.

Одежда практичная и разнородная, будто собранная по принципу «что не порвалось и не потерялось». Потёртые кожаные штаны, рубашка из грубой ткани, которую он никогда не застёгивал до конца, и старый жилет с кучей карманов — в них умещалось всё: от огрызка карандаша до сушёного яблока, от странного камешка «на удачу» до сложенной вчетверо карты, которую он всё никак не мог правильно развернуть.

На поясе — небольшая кобура и ножны; носил он их не для устрашения, а скорее по привычке: на Диком Западе лучше иметь, чем потом жалеть, что не имеешь.Сапоги мистера Дорса крепкие, с заметной потёртостью на носках: он вечно на чтонибудь натыкался, когда шёл, задумавшись. И ещё они слегка скрипели при ходьбе — этот скрип в некоторых городках узнавали раньше, чем самого Дорса.

Он дышал движением. Ему становилось физически неуютно, если день тянулся ровно, без сюрпризов. Он любил моменты, когда мир будто спотыкался о собственную предсказуемость — и тогда Дорс радостно подхватывал его, чтобы не дать упасть окончательно, а вместо этого раскрутить в весёлом вихре.Ему нравились находить выход там, где все видели тупик. Не ради того, чтобы доказать, что он умнее, а потому что сам процесс поиска обходной тропы был для него как глоток свежего воздуха.Дорс искренне верил, что хорошая история стоит дороже монеты.

Он с удовольствием слушал чужие рассказы, а потом пересказывал их, добавляя пару деталей, которые делали историю ещё живее. И не считал это враньём — скорее, реставрацией: мол, некоторые истории без прикрас просто не держатся на ногах.Он легко находил общий язык с упрямыми кузнецами, ворчливыми барменами и даже с теми, кто поначалу смотрел на него с подозрением. Ему нравилось, когда человек не сдаётся и не сглаживает углы — в таких людях он видел родственные души. Дорс мог полчаса стоять и смотреть, как ветер гоняет по улице сухую травинку, или заворожённо наблюдать, как капля воды стекает по краю жестяной кружки.

Для него в этих мелочах пряталась настоящая магия — та, что не требует заклинаний, а просто просит немного внимания.Он терпеть не мог расписания и жёстких планов. Если ему говорили: «Иди прямо», он почти наверняка сворачивал налево — не из упрямства, а из любопытства: а что там? Ему было важно знать, что в любой момент он может сменить дорогу, если она перестанет его радовать.Больше всего Дорс ценил моменты, когда тяжёлый день вдруг становился легче от одной удачной шутки. Он считал, что смех — это своего рода смазка для мира: когда всё начинает скрипеть от напряжения, пара хороших смешков помогает механизмам снова крутиться.

А ещё он любил запах прерии после дождя, горячий кофе на рассвете и ощущение, когда ветер бьёт в лицо, будто мир кричит: «Ну что, готов к новому дню?» И Дорс всегда отвечал: «Ещё как!» — и шагал вперёд, оставляя за собой не только скрип сапог, но и шлейф историй, которые потом долго пересказывали у костров.

Глава 2

Жизнь манит быть свабодным

Дорс рос в маленьком поселении у подножия Скалистых гор, где жизнь текла размеренно, как медленная река: утром — работа, днём — тишина, вечером — разговоры у костра. Его отец был кузнецом — человеком основательным, молчаливым, который верил, что характер закаляется в тишине и труде. Он хотел, чтобы сын перенял его ремесло: держал молот, слушал, как поёт металл, и учился видеть в каждой вещи её суть.

А Дорс… Дорс видел в вещах не суть, а возможности.

Ещё мальчишкой он умудрился превратить отцовский наковальню в «музыкальный инструмент»: приладил к ней жестяные банки и верёвки и устроил концерт, от которого у соседей кошки прятались под лавки, а отец только вздыхал и потирал лоб.

— Ты хоть понимаешь, что это рабочий инструмент, а не игрушка? — говорил он строго.

— А если это и то, и другое? — отвечал Дорс с такой обезоруживающей улыбкой, что сердиться на него было почти невозможно.

Именно тогда у него и выработалась эта манера: не ломать ради разрушения, а искать в привычном новое применение. Иногда удачно, иногда… не очень.

Однажды он решил, что лошади будут бежать быстрее, если им шептать не «тпру», а стихи. Стихи были плохие, лошади не впечатлились, зато кучер потом рассказывал эту историю так, будто это был заговор. А Дорс только пожимал плечами:

— Ну, я же хотел как лучше.

Переломным моментом стал случай с починкой старой мельницы. Отец поручил ему простую работу: подкрутить болты, проверить крепления. Дорс честно старался быть серьёзным. Но мельничное колесо никак не хотело крутиться, будто само сопротивлялось скуке. И тогда Дорс сделал то, что умел лучше всего: добавил немного хаоса. Он приладил к колесу несколько деревянных лопаток, чтобы они щёлкали при вращении, и подсыпал в механизм щепотку песка — не чтобы сломать, а чтобы услышать, как оно «заговорит».

Мельница не заговорила. Она взвыла, затряслась и на несколько секунд превратилась в нечто среднее между барабаном и ураганом. Крыша сарая едва устояла. Отец тогда не кричал — он смотрел на Дорса так, будто пытался разглядеть в нём того самого тихого мальчика, которого когда‑то качал на руках.

— Зачем? — только и спросил он.

— Чтобы стало интереснее, — просто ответил Дорс.

После этого отец понял: сын не станет кузнецом. Не потому что не способен, а потому что его тянет туда, где есть движение, риск, неожиданность. И однажды, когда Дорсу исполнилось шестнадцать, он положил перед ним старую отцовскую шляпу и сказал:

— В ней ты будешь выглядеть старше. И, может быть, хоть немного солиднее.

Дорс надел шляпу, улыбнулся и ушёл. Не сбежал — именно ушёл, с лёгким сердцем и без тяжёлых прощаний. Он не хотел причинять боль, просто знал: его дорога лежит туда, где мир не застыл, где каждый день — это новая загадка, которую можно решить… или хотя бы весело перепутать.

С тех пор он кочевал по Дикому Западу, оставляя после себя истории, которые со временем обрастали новыми деталями. Где‑то говорили, что он обманул самого медведя, предложив ему «более сладкий мёд» в соседней долине. Где‑то клялись, что видели, как он убедил упрямого мула не только везти груз, но и «кивать в такт разговору».

Но правда была проще и сложнее одновременно: Дорс просто не умел жить по правилам, которые ему не нравились. Он не искал неприятностей — они сами находили его, потому что он шёл туда, куда другие боялись ступать. А когда неприятности настигали, он встречал их не кулаками, а выдумкой. И часто именно эта выдумка спасала его и тех, кто оказывался рядом.

Так и вышло, что в каждом городке, где появлялся Дорс, жизнь на время становилась громче, ярче, беспокойнее. Кто‑то ворчал, кто‑то смеялся, а кто‑то потом с гордостью говорил:

— Да, у нас тут был Дорс. После него всё стало как‑то… живее.

И в этом, пожалуй, и была его главная сила: он не пытался переделать мир по своему образу и подобию. Он просто напоминал ему, что стоять на месте — скучно, а двигаться вперёд можно не только по прямой, но и зигзагами, петлями, а иногда и кувырком.

Вот такой он, Дорс — не злодей и не герой, а тот самый человек, который входит в город, чтобы встряхнуть тишину и оставить после себя не разрушения, а истории.

И, возможно, одну старую шляпу, которая где‑то до сих пор лежит на полке у кого‑нибудь в салуне — как напоминание о том, что иногда лучший способ помочь миру — это не дать ему уснуть.

Глава 3

История одного авантюрного рейса

Солнце клонилось к закату, и тень от шляпы Дорса легла поперёк пыльной улицы так, будто сама прерия хотела подчеркнуть: сейчас начнётся история.

Дорс был из тех людей, рядом с которыми тишина не задерживалась дольше пяти минут. Он не искал славы, но слава сама прилипала к нему, как репей к сапогу. Про него говорили: «Если в округе стало шумно — значит, где-то рядом Дорс».

В Серебряной Балке всё шло своим чередом: шериф зевал, мэр считал монеты, кузнец стучал по железу, будто пытался выбить из него смысл жизни. Городок застыл, как муха в янтаре. И тут появился Дорс.

Он не стал объявлять о себе выстрелами в воздух — это было бы слишком банально. Вместо этого он зашёл в салун, заказал стакан воды, чем уже вызвал переполох: здесь воду пили только лошади, и спокойно сказал бармену:

— У вас тут скучно. Я это исправлю.

Бармен хмыкнул:

— Мы не заказывали исправлений.

— А я не спрашивал, заказывали ли вы, — улыбнулся Дорс.

И началось.

Сначала он поспорил с мэром, что сможет заставить часы на ратуше идти быстрее. Спорили на пирог.

Дорс не стал возиться с шестерёнками — он просто стал каждый час громко кричать «Тик-так!» с разных концов улицы. Горожане начали невольно поглядывать на часы, чтобы проверить, не сошёл ли с ума этот чудак, и в итоге стали замечать время. Часы будто сами собой стали казаться точнее. Пирог Дорс не получил — мэр заявил, что это «нечестный метод», но все в городе теперь знали, сколько времени.

Потом он взялся за дилижанс. Кучер жаловался, что лошади устали. Дорс решил проблему нестандартно: подсыпал им в кормушку щепотку перца. Лошади не просто взбодрились — они рванули так, будто за ними гнался сам дьявол. Дилижанс промчался мимо города, снеся по пути старые ворота, которые и так держались на честном слове, и умчался в каньон.

Теперь перед Серебряной Балкой встала проблема: почта не дойдёт, пассажиры не приедут, а виноватым, разумеется, оказался Дорс. Шериф уже потирал кобуру, мэр топал ногами, а горожане смотрели на Дорса так, будто он лично отменил рассвет.

Но Дорс не был бы собой, если бы не умел выпутываться из передряг — да ещё так, что в итоге все начинали думать, будто так и было задумано.

— Ладно, — сказал Дорс, когда толпа собралась у салуна, чтобы решить его судьбу. — Я это устроил — я это и исправлю. Но мне понадобится помощь… и немного терпения.

Терпения ему, конечно, никто не дал. Зато дали мулов — угрюмых, упрямых, зато не склонных к безумным рывкам. Дорс запряг их в дилижанс, сел на козлы и объявил:

— Держитесь крепче. Сейчас будет не быстро, зато спокойно.

И они поехали. По дороге случилось немало: шляпа Дорса улетела в реку и нашлась в гнезде орла, а он смотрел на Дорса с подозрением, будто подозревал, что тот задумал и его куда-нибудь запрячь. Медведь вышел на тропу, но Дорс так убедительно рассказал ему о преимуществах мёда в соседней долине, что медведь развернулся и ушёл. Даже скалы, казалось, чуть расступались, когда дилижанс под управлением Дорса катился мимо — будто даже природа решила: с этим парнем лучше не спорить.

Когда они наконец добрались до соседнего города, почта была на месте, пассажиры — целы, а Дорс… исчез. На сиденье осталась только записка: «Спасибо за гостеприимство. И за урок: иногда лучший способ помочь — это не мешать».

В Серебряной Балке долго ещё вспоминали Дорса. Кто-то ворчал, кто-то смеялся, а кто-то тайком добавлял в рассказы новые детали — ведь на Диком Западе хорошая история ценится дороже золота.

А часы на ратуше теперь тикали чётко и бодро, будто запомнили ритм его голоса. И каждый раз, когда кто-то говорил: «У нас тут скучно», староста усмехался и отвечал:

— Пусть лучше будет шумно. Зато не застынем.

Так Дорс встряхнул Серебряную Балку — не силой, не оружием, а своей неугомонностью, умением видеть выход там, где другие видели тупик, и способностью превращать хаос в движение.

Ведь иногда именно тот, кто всё ломает, помогает миру снова начать жить.

Глава 4

Братья по несчастью или охота на Дорса

После истории с дилижансом и мулами о Дорсе заговорили не только в Серебряной Балке. И не только хорошее.

На Диком Западе слухи разносятся быстрее, чем степной пожар. Кто‑то где‑то приукрасил: мол, Дорс не просто перец лошадям подсыпал, а целый заговор устроил, чтобы сорвать почтовую доставку и заодно подорвать авторитет мэра. А где слухи — там и те, кто готов на них заработать.

Трое , известных в округе как «Братья по несчастью» ,потому что несчастья они приносили всем, кроме самих себя. Решили, что за поимку Дорса можно срубить неплохую награду. Да и просто хотелось им славы: поймать самого беспокойного гостя Дикого Запада, связать, привести шерифу и сказать: «Вот, мы навели порядок».

Они выследили Дорса на окраине городка, у пересохшего ручья, где он как раз пытался научить старого пса делать «кувырок за сухарь». Пёс не очень хотел, но Дорс был убедителен.

— Ну давай, ещё разок! — умолял он, размахивая сухарем. — Это же так просто: перекатываешься, я тебе даю вкусняшку, все смотрят и говорят: «Вот это пёс!»

Пёс смотрел на него с сомнением, будто понимал, что в этой схеме где‑то подвох.

И тут из‑за валунов вышли «Братья по несчастью». Старший, по кличке Каменный Лоб и не только из‑за характера, шагнул вперёд и пробасил:

— Дорс, ты арестован… ну, почти. Мы тебя свяжем и к шерифу отведём. Так что не дёргайся.

Дорс медленно опустил сухарь, посмотрел на троицу, потом на пса, потом снова на троицу — и вдруг расплылся в улыбке:

— О, гости! А я как раз собирался чай ставить. У меня тут кипяток, правда, без чайника… Но мы можем просто на камни лить — пусть шипят, это тоже атмосфера.

Каменный Лоб нахмурился:

— Мы не пить пришли. Мы пришли тебя брать.

— А, это, — Дорс легкомысленно махнул рукой. — Знаете, я тут подумал: если меня брать, то лучше с историей. Иначе шериф скажет: «Ну привели, молодцы, а где приключение?» Давайте хоть какой‑то сюжет сделаем.

Братья переглянулись. Они не привыкли к тому, чтобы жертва предлагала сценарий.

— Никаких сюжетов, — рявкнул Каменный Лоб. — Руки вверх!

— Руки вверх — это скучно, — возразил Дорс. — А если я вам покажу, где спрятан тайный родник? Говорят, вода там такая чистая, что даже совесть после неё становится прозрачнее.

— Нам не нужна вода! — зашипел второй головорез, Щуплый, хотя он был вовсе не щуплый, а скорее квадратный. — Нам нужна награда!

— А награда будет больше, если вы принесёте не просто меня, а меня и доказательство, что я опасный преступник, — хитро подмигнул Дорс. — Например, старую карту сокровищ. Она у меня в сапоге. Ну, не в этом, в другом… Где‑то.

Третий головорез, Молчаливый наконец подал голос:

— Хватит болтать. Вяжи его.

И они бросились на Дорса.

Но тут Дорс сделал то, что умел лучше всего: он не стал драться. Он просто… исчез.

То есть не совсем исчез — он нырнул за валун, перекатился, схватил горсть сухой травы и швырнул её в сторону. Трава взметнулась пыльным облаком, и в этом облаке Дорс будто растворился.

— Где он?! — закричал Каменный Лоб, кашляя.

— Тут! — раздалось сверху.

Они задрали головы. Дорс сидел на вершине валуна, болтая ногами, как мальчишка.

— Вы знаете, что самое смешное? — спросил он, улыбаясь. — Вы сами меня сюда загнали. А с этой точки отлично видно, как к ручью едет шериф. Видимо, слухи дошли и до него.

Шериф действительно ехал — неторопливо, вразвалку, будто знал, что без него тут ничего серьёзного не случится.

— Эй, шериф! — крикнул Дорс, помахав рукой. — Тут трое джентльменов хотят вам кое‑что рассказать! Говорят, они меня ловили. Может, даже наградят их за старания.

Горе-ловцы побледнели.

— Это не то, что вы думаете! — закричал Щуплый.

— Мы просто… разговаривали! — добавил Молчаливый, что прозвучало особенно подозрительно, учитывая его прозвище.

— Разговаривали? — переспросил шериф, подъезжая и прищуриваясь. — И поэтому у вас руки на кобурах, а у Дорса вид такой, будто он только что выиграл в прятки?

Дорс спрыгнул с валуна, отряхнул штаны и вежливо поклонился:

— Шериф, я тут ни при чём. Эти господа сами пришли. И, кажется, у них есть что вам рассказать. Например, про свои «подвиги» в соседней округе. Я слышал, они там мельницу пытались «починить».

Каменный Лоб зарычал:

— Ты всё подстроил!

— Подстроил? — удивился Дорс. — Да я просто стоял и сухарик псу показывал. А вы сами всё усложнили.

Шериф вздохнул, как человек, который уже привык, что спокойствие в его округе — это роскошь:

— Ладно. Вы трое — со мной. Расскажете, зачем сюда явились. И про мельницу тоже.

Братьев по несчастью связали, на этот раз по-настоящему и повели в город. А Дорс шёл рядом, насвистывая весёлую мелодию, и время от времени подбадривал их:

— Не переживайте! В тюрьме кормят. И, главное, там точно не придётся бегать за лошадьми, которые наелись перца.

Когда они вошли в город, мэр только покачал головой:

— Опять ты, Дорс.

— Я не «опять», — возразил Дорс. — Я «снова». Это разные вещи. «Опять» — это когда делаешь одно и то же. А «снова» — это когда каждый раз получается по‑новому.

В тот вечер в салуне только и разговоров было что о том, как Дорс не только выкрутился, но ещё и головорезов шерифу сдал — да так, что выглядело это не как донос, а как дружеская услуга.

А пёс, которому так и не достался сухарь за кувырок, смотрел на Дорса с уважением. Будто понял: этот человек умеет делать так, что даже неприятности становятся приключением.

Глава 5

Переполох на скотном дворе

Солнце только-только поднялось над прерией, окрасив пыльные крыши салуна и амбаров в рыжий цвет, а мистер Дорс уже стоял у забора скотного двора, задумчиво потирая подбородок. Накануне он дал слово мэру, что поможет с порядком на ферме — мол, у него особый подход к беспокойным созданиям. Мэр, человек доверчивый и слегка отчаявшийся, кивнул так энергично, что шляпа чуть не улетела в кактус.

— Спокойно, Дорс, — пробормотал себе под нос мистер Дорс. — Спокойно. Ты усмирял бандитов, ты торговался с индейцами, ты даже убедил бармена, что стакан воды — это виски. Скотный двор — пустяк.

Но скотный двор не был пустяком.

Первым делом на него набросился петух — не какой-нибудь скромный деревенский певец, а настоящий гладиатор с глазами фанатика. Он кружил вокруг Дорса, издавая звуки, больше похожие на боевой клич, чем на «кукареку», и время от времени делал резкие выпады, будто проверял, насколько крепки сапоги незнакомца.

Дорс вежливо отступил на полшага и сказал:

— Дружище, я не претендую на твою территорию. У меня и без того забот хватает.

Петух, кажется, принял это за вызов и взлетел, целясь клювом прямо в шляпу.

Дорс увернулся, шляпа осталась на месте, но спокойствие — нет.

Следом в дело вступила корова по имени Матильда. По крайней мере, так её звал фермер, хотя, судя по взгляду, она явно считала себя королевой прерий. Матильда медленно повернулась, посмотрела на Дорса так, словно он был ошибкой природы, и сделала шаг вперёд. Один шаг. Но в нём было столько угрозы, что даже бывалый ковбой побледнел бы.

— Ладно, ладно, — примирительно поднял руки Дорс. — Я просто посмотрю, всё ли в порядке. Никакой суеты.

Суета, однако, уже была.

Свиньи, обычно занятые своими делами, вдруг решили, что сегодня — день великого побега. Они копали под забором с целеустремлённостью профессиональных шахтёров, и земля летела во все стороны, как будто они собирались выкопать тоннель до самого Техаса. Овцы, напротив, сбились в кучу и блеяли хором, создавая такой шум, что можно было подумать, будто на дворе идёт собрание с бурными дебатами. А козы… Козы просто смотрели. Но в их взглядах читалось: «Мы подождём, пока всё рухнет, и тогда возьмём своё».

Дорс вздохнул. Он привык к перестрелкам, к напряжённым переговорам, к тому, что в любой момент кто-то может выхватить револьвер. Но это… Это было нечто иное.

— Так, — твёрдо сказал он, оглядывая этот хаос. — Всем успокоиться!

Петух замер на полувыпаде, будто услышал приказ маршала. Корова приостановилась, свиньи на секунду перестали копать, овцы сбились ещё плотнее, а козы переглянулись, словно решая, стоит ли подчиняться.

— Вот так, — продолжил Дорс, стараясь говорить уверенно. — Мы сейчас всё уладим. Без спешки. Без паники.

И тут из-за угла выскочил телёнок. Маленький, неуклюжий, с огромными глазами и ногами, которые, казалось, жили своей жизнью. Он промчался мимо Дорса, врезался в бочку с водой, опрокинул её, взметнув фонтан брызг, и, не сбавляя скорости, помчался дальше, оставляя за собой мокрый след и ощущение полного хаоса.

Фермер, наблюдавший за этим со стороны, подошёл к Дорсу и тихо сказал:

— Видите, мистер Дорс? Вот он, наш ежедневный переполох. И это ещё спокойный день.

Дорс посмотрел на него, потом на скотный двор, где петух снова начал кружить, свиньи вернулись к своему тоннелю, корова медленно, но неумолимо приближалась, овцы завели новую партию блеяния, а козы, наконец, решили, что момент настал, и двинулись вперёд.

— Знаете, — медленно произнёс Дорс, снимая шляпу и поправляя её, — я, пожалуй, пересмотрю свои планы насчёт «пустяка». Но раз уж я дал слово…

Он снова надел шляпу, расправил плечи и шагнул вперёд, прямо в эпицентр скотного переполоха.

— Начнём с петуха, — пробормотал он. — С ним точно надо разобраться первым.

А дальше… Дальше был день, который потом вспоминали в салуне ещё долго. День, когда мистер Дорс пытался договориться с упрямой коровой, поймать неуловимого телёнка, убедить свиней, что Техас — не их судьба, и как-то утихомирить петуха, который, похоже, решил, что Дорс — его личный враг.

К вечеру Дорс сидел на крыльце фермы, весь в соломе, пыли и, кажется, в коровьей слюне, и пил кружку холодного лимонада, который ему принёс благодарный фермер.

— Ну, как успехи? — осторожно спросил фермер.

Дорс усмехнулся, глядя на скотный двор, где наконец-то воцарилось относительное спокойствие. Петух сидел на заборе и смотрел на него с подозрением, корова жевала траву, свиньи, похоже, решили отложить побег до лучших времён, овцы тихо переговаривались, а козы… Козы всё ещё смотрели. Но уже не так угрожающе.

— Скажем так, — ответил Дорс, делая глоток. — Я укрощаю бандитов и диких мустангов. А скотный двор… Скотный двор укрощает меня.

Фермер рассмеялся, и этот смех разнёсся по вечерней прерии, смешиваясь с далёким мычанием, блеянием и, конечно, последним, торжествующим «кукареку» петуха.

Глава 6

Торг с индейцами

После переполоха в салуне мистер Дорс решил, что день уже испорчен окончательно, а значит, можно смело браться за дела, от которых другие ковбои бежали бы, как от гремучей змеи. И вот судьба подбросила ему именно такое: на окраине прерии, у пересохшего ручья, его поджидала делегация из трёх индейцев во главе с вождём по имени Громкий Ветер.

— Ты пришёл просить, чтобы мы не сжигали твой город, — без предисловий заявил Громкий Ветер, скрестив руки. Голос у него и правда был такой, что даже кактусы слегка вздрагивали.

Дорс сдвинул шляпу на затылок, прищурился и спокойно ответил:

— Вообще-то я пришёл попросить, чтобы вы не сжигали мой город. Но если это считается «просить», тогда да. Хотя мне больше нравится формулировка «вести переговоры на взаимовыгодной основе».

Вождь нахмурился, будто услышал заклинание на чужом языке.

— Мы не любим «взаимовыгодную основу». Мы любим лошадей, бусы и тишину.

— Отлично, — кивнул Дорс. — С тишиной у меня туговато, я человек шумный. Но насчёт бус… У меня есть одна нитка. Правда, она из стекляшек, и половина уже отвалилась. Зато цвет приятный — как закат над салуном в день получки.

Индеец слева фыркнул, будто это был самый нелепый комплимент в истории человечества. Индеец справа задумчиво почесал перо на головном уборе. А Громкий Ветер посмотрел на Дорса так, словно пытался понять, перед ним сумасшедший или гений.

— И что ты хочешь взамен? — наконец спросил вождь.

— Чтобы вы не сжигали город. Это, знаете ли, сильно портит планы на вечер. Если город сгорит, придётся играть на пепле, а это не то настроение.

Громкий Ветер вздохнул, будто ему приходилось иметь дело с самым утомительным человеком на свете.

— Пепел — плохой залог. Нам нужны вещи. Настоящие.

— Настоящие вещи у меня все при мне, — честно признался Дорс. — Вот револьвер. Но я его не отдам: он мне нужен, чтобы не чувствовать себя слишком уверенным. Вот шляпа. Но без неё я стану просто человеком в пыльной одежде, а это уже совсем не то.

Вождь закатил глаза — жест, который, видимо, универсален для всех народов и времён.

— Ты смешной, белый человек.

— Стараюсь, — скромно ответил Дорс. — Но юмор — это всё, что у меня есть в запасе. Ну, и ещё идея.

Он сделал паузу, чтобы придать моменту драматизма. Индейцы переглянулись. Даже воздух будто стал гуще.

Глава 7

Камень, горы и дружба на век

Горы в тот день выглядели особенно неприветливо — будто сами скалы хмурились, предчувствуя неприятности. Мистер Дорс карабкался по узкой тропе, бормоча себе под нос:

— Ну кому вообще пришло в голову, что «живописные виды» — это повод лезть вверх, когда можно спокойно сидеть в салуне и делать вид, что ты разбираешься в картах?

Он оказался здесь не по зову сердца, а по стечению обстоятельств: мэр попросил «проверить тропу», потому что «ходят слухи, будто там кто-то бродит». Мэр, надо отдать ему должное, умел формулировать задачи так, что они звучали как приглашение к приключениям, а не как просьба сходить и посмотреть, не валяется ли где-нибудь дохлый койот.

Дорс как раз обдумывал, насколько «проверить тропу» совместимо с его планами на обед, когда услышал глухой удар, скрежет и сдавленный вскрик, донёсшийся откуда-то из-за нагромождения валунов.

— Это ещё что за спецэффекты? — пробормотал Дорс и, забыв про осторожность, рванул на звук.

За поворотом его ждала картина, достойная гравюры «Трагедия в горах»: огромный камень придавил ногу индейца, а сам индеец, несмотря на положение, смотрел на мир с таким достоинством, будто это была не катастрофа, а часть сложного ритуала.

— Ты как, живой? — спросил Дорс, оценивая ситуацию. Камень был внушительный — такой, что, казалось, даже сам Громкий Ветер предпочёл бы с ним не связываться.

Индеец прищурился, будто решая, считать ли этот вопрос оскорблением или проявлением заботы.

— Меня зовут Соколиное Око, — произнёс он с достоинством. — И я был бы благодарен, если бы ты не спрашивал очевидного.

— Принято, — кивнул Дорс. — Больше никаких глупых вопросов. Только действия.

Он огляделся в поисках рычага, бревна, да хоть чего-нибудь, что могло бы помочь сдвинуть эту глыбу. В голове мелькнула мысль: «Вот бы сейчас сюда того мэра с его „проверить тропу“ — пусть сам попробует поднять».

— Так, — сказал Дорс, подкатывая к камню толстое бревно. — Сейчас мы устроим этому валуну неприятный разговор.

Соколиное Око наблюдал за приготовлениями с лёгким скепсисом, словно знал, что природа не любит, когда с ней спорят.

— Этот камень здесь дольше, чем твои предки знали о существовании лошадей, — заметил он.

— Зато у меня есть мотивация, — парировал Дорс, упирая бревно под край камня. — И ещё упрямство. Говорят, это почти то же самое, что сила, только громче.

С кряхтением, проклятиями в адрес гравитации и одной короткой молитвой, обращённой к тем, кто отвечает за равновесие в мире, Дорс навалился на рычаг. Камень дрогнул. Потом ещё раз. И наконец, с недовольным скрежетом, откатился в сторону, будто сам удивляясь, что его смогли сдвинуть.

Соколиное Око осторожно пошевелил ногой, проверил, всё ли на месте, и посмотрел на Дорса так, словно видел перед собой не ковбоя, а какое-то редкое природное явление.

— Ты сумасшедший, — констатировал он.

— Стараюсь, — скромно ответил Дорс, вытирая пот со лба. — Но сегодня это пошло на пользу.

Пока Соколиное Око приходил в себя, Дорс заварил чай на маленьком костре — из тех запасов, которые всегда носил с собой «на всякий случай».

И случай, как выяснилось, настал.

— Расскажи, как ты тут оказался, — предложил Дорс, протягивая кружку. — Потому что я уже придумал три версии, и все они звучат как начало плохого анекдота.

Соколиное Око усмехнулся — впервые за всё время.

— Я бежал, — просто сказал он. — Из долины, где стало слишком много чужих следов. Люди из города приходили всё чаще, говорили громкие слова и оставляли после себя пустые банки и сломанные вещи. Моё племя, «Счастливое Гнездо», старалось держаться в стороне, но граница между «в стороне» и «уже внутри» стирается быстро.

— Понимаю, — кивнул Дорс. — У нас в городе тоже есть такие места: вроде бы всё как раньше, а потом вдруг замечаешь, что вместо кактуса стоит табличка «Не трогать», и понимаешь — цивилизация пришла.

Соколиное Око рассказал, что поднялся в горы, чтобы найти старое святилище — место, где, по преданию, духи говорили с теми, кто умел слушать. Он надеялся услышать совет, как уберечь «Счастливое Гнездо» от перемен, которые несли с собой чужие. Но горы не любят спешки: тропа оказалась коварной, камень — тяжёлым, а момент для размышлений — отложенным на неопределённый срок.

— И вот я здесь, — закончил он. — С придавленной ногой и новыми вопросами.

— Зато теперь у тебя есть ещё один вопрос, — вставил Дорс. — Например: «Почему этот ковбой всё ещё рядом и не уходит?»

Соколиное Око снова усмехнулся.

— Пожалуй, это хороший вопрос.

Они сидели у костра до темноты, слушая, как ветер шепчет в расщелинах, а скалы отвечают ему глухим эхом. И в какой-то момент между ними возникло то самое чувство, которое не требует клятв и обещаний: понимание, что рядом — свой человек. Или, в данном случае, свой индеец.

На следующее утро, когда первые лучи солнца позолотили вершины, Дорс и Соколиное Око спустились с гор — не спеша, выбирая безопасные тропы и время от времени обмениваясь короткими фразами, в которых сарказм соседствовал с уважением.

В городе их встретили с любопытством: кто-то косился на перья, кто-то — на пыльную шляпу Дорса. Но мистер Дорс только поправлял шляпу и говорил:

— Не судите по перьям. Этот человек знает о горах больше, чем любой путеводитель. А я знаю о салунах больше, чем любая карта. Вместе мы непобедимы.

Соколиное Око лишь качал головой, но в его глазах мелькала улыбка — та самая, которая появляется у людей, нашедших друга там, где меньше всего этого ожидали.

И с того дня в прериях ходили слухи: будто мистер Дорс, укротитель Старого Запада, нашёл себе напарника, с которым даже камень — не препятствие, а просто повод для хорошей истории. А история эта, как и положено настоящим легендам, обрастала деталями.

Становилась громче и живее с каждым пересказом — и в ней всегда находилось место для сарказма, дружбы и гор, которые, кажется, тоже улыбались, глядя сверху на двух упрямцев, идущих вперёд.

Глава 8

И снова переплет

Мистер Дорс вообще-то не искал приключений. Он просто хотел спокойно выпить кофе. Ну, или хотя бы постоять пять минут так, чтобы никто не кричал «Держи вора!», не предлагал заключить сомнительную сделку и не пытался продать ему кактус «со скидкой, потому что он немного кусается».

Но судьба, видимо, считала, что спокойствие — это слишком скучно для такого человека, как Дорс.

Всё началось с того, что он зашёл в салун «Пыль и пар» — заведение с репутацией места, где даже воздух пропитан интригами. Бармен, не поднимая глаз от тряпки, буркнул:

— Тебя там у стойки ждёт тип в шляпе с перьями. Говорит, дело срочное.

— У меня нет срочных дел, — твёрдо заявил Дорс. — У меня есть остывающий кофе и надежда на тишину.

Бармен пожал плечами:

— Тогда пусть твоя надежда попробует договориться с тем типом. У него взгляд такой, будто он пришёл не просить, а конфисковывать.

Дорс вздохнул, поправил шляпу и двинулся к стойке. Тип в шляпе с перьями оказался не кем иным, как младшим братом Громкого Ветра — его звали Быстрый Орёл, и он явно не унаследовал привычку брата к размеренности.

— Ты нужен племени! — выпалил Быстрый Орёл, едва Дорс приблизился. — Прямо сейчас!

— Я нужен племени, чтобы…? — осторожно уточнил Дорс.

— Чтобы спасти священный барабан! Его украли!

Дорс на секунду замер, переваривая услышанное.

— Украли… священный барабан? То есть кто-то в этих краях решил, что лучшая идея на сегодня — это вломиться в индейское святилище и утащить оттуда предмет, который, будем честны, даже нести неудобно?

— Да! — воскликнул Быстрый Орёл. — И теперь он у банды «Тени прерии»! Они собираются устроить аукцион: «Кто больше заплатит — тот и получит право на вечное раздражение духов!»

— Звучит как план, который мог родиться только в салуне после третьего стакана, — пробормотал Дорс. — Но раз уж ты так говоришь… Где они?

Быстрый Орёл вытащил из-за пазухи потрёпанную карту, на которой было нарисовано что-то среднее между лабиринтом, головоломкой и приглашением заблудиться навсегда.

— В старой шахте на краю каньона. Но там охрана. И ловушки. И, возможно, медведь.

— Возможно? — переспросил Дорс. — Это как «возможно, там есть дверь»? Или «возможно, там есть здравый смысл»?

— Медведь — это не точно, — признал Быстрый Орёл. — Но охрана — точно. И ловушки — точно.

Дорс посмотрел на свой остывший кофе, потом на карту, потом на Быстрого Орла.

— Знаешь, — сказал он, — я всегда подозревал, что «спокойный день» — это какая-то городская легенда. Вроде единорога или честного шулера.

И вот спустя двадцать минут мистер Дорс крался по тёмному коридору старой шахты, стараясь не наступать на скрипучие доски, не задевать верёвки с подвешенными камнями и не думать о том, что «возможно, тут есть медведь» — это худшая формулировка в истории человечества.

Впереди слышались голоса. Дорс прижался к стене и прислушался.

— Итак, — вещал хриплый голос, — кто даст пятьсот долларов за священный барабан племени «Счастливое Гнездо»?

— Шестьсот! — выкрикнул кто-то.

— Семьсот!

— Восемьсот!

«Они реально устраивают аукцион, — подумал Дорс. — В заброшенной шахте. С ловушками. И, вероятно, с медведем. Это либо гениально, либо преступно глупо. Скорее всего, и то, и другое».

Он выглянул из-за угла и увидел картину, достойную худшего вестерна: посреди зала стоял барабан, окружённый бандитами, а над ним висела табличка «Не трогать — опасно для кармы». Один из бандитов как раз собирался эту табличку сорвать.

— Эй! — вдруг раздался голос у Дорса за спиной.

От неожиданности он подпрыгнул так высоко, что едва не зацепил головой свисающую с потолка сеть. Обернувшись, он увидел… медведя. Маленького, худого и очень обиженного медведя, который, судя по всему, был тут не гостем, а жертвой обстоятельств: на его шее болтался старый ошейник с биркой «Чак — не кусается (но это не точно)».

— Ты ещё кто такой? — шёпотом спросил Дорс.

Медведь фыркнул, будто хотел сказать: «Я тут живу. Или жил. Пока эти типы не устроили аукцион».

— Ладно, — прошептал Дорс. — Ты мне нравишься. И, кажется, у нас общий враг.

Он протянул руку и осторожно снял с медведя ошейник. Чак потёр шею, посмотрел на Дорса с новым уважением и тихо зарычал в сторону бандитов.

— План такой, — прошептал Дорс. — Я отвлекаю, ты… ну, делай то, что делают медведи, когда злятся. Только постарайся не трогать барабан. Он и так натерпелся.

Чак снова фыркнул — на этот раз так, что даже камни в стене вздрогнули.

Дорс выпрямился, глубоко вдохнул и шагнул в зал.

— Добрый вечер, господа! — громко произнёс он. — Вижу, вы тут развлекаетесь. А я как раз искал место, где можно продать… э-э… старый кактус. Со скидкой. Потому что он кусается.

Бандиты замерли. Аукцион остановился. Даже табличка «Не трогать» будто слегка покачнулась от недоумения.

— Ты кто такой? — спросил главарь, хмуря брови.

— Я? — Дорс лучезарно улыбнулся. — Я тот, кто пришёл напомнить, что духи не любят, когда их барабаны выставляют на торги. Особенно если рядом есть медведь, который явно не в духе.

В этот момент Чак вышел из тени, встал на задние лапы и издал такой рык, что даже самые стойкие бандиты попятились. Кто-то уронил молоток аукциониста. Кто-то попытался спрятаться за барабан — и тут же отдёрнул руку, будто вспомнил, что это плохая идея.

— А теперь, — спокойно продолжил Дорс, — предлагаю вам добровольно вернуть барабан. В качестве акта доброй воли. И, возможно, компенсации морального ущерба медведю.

Главарь посмотрел на Чака, потом на своих людей, потом на барабан, будто пытаясь понять, в какой момент всё пошло не так.

— Ладно, — буркнул он. — Забирайте. И медведя заберите. Он портит атмосферу.

Через пять минут Дорс, Быстрый Орёл и Чак стояли у выхода из шахты. Барабан был возвращён, бандиты разбежались, а атмосфера, кажется, стала чуточку спокойнее.

— Ты сумасшедший, — сказал Быстрый Орёл, качая головой.

— Стараюсь, — скромно ответил Дорс. — Но сегодня это сработало.

Чак фыркнул и ткнулся носом в руку Дорса, будто говоря: «Ты нормальный. Для человека».

— Ну что, — подытожил Дорс, поправляя шляпу. — Теперь можно и кофе выпить. Настоящий. Горячий. И чтобы никто не кричал «Держи вора!».

Но, конечно, он знал: в этом городе тишина — это всего лишь пауза между приключениями. И, скорее всего, очень короткая пауза.

Глава 9

Тень над каньеном

Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в цвет старого виски, а мистер Дорс поправлял шляпу и ворчал себе под нос:

— Ну вот, опять день кончается, а я ещё не успел никого спасти, не считая, конечно, себя от скуки. Это вообще считается?

Он ехал по узкой тропе, где ветер носил не только пыль, но и дурные вести. А вести были такие: дочку вождя племени похитили бандиты. И не просто какие-то там любители пострелять в воздух, а настоящие мастера неприятностей — банда «Пыльные псы», известная тем, что даже кактусы при их появлении съёживались от тревоги.

До места, где жил его друг Орлиный Глаз, оставалось ещё полдня пути. Орлиный Глаз был не из тех, кто говорит много: он говорил мало, зато видел всё. Даже то, чего не было. И это, по мнению мистера Дорса, делало его незаменимым.

— Если кто и заметит, где эти бандиты спрятались, так это он, — бормотал Дорс, подгоняя коня. — Хотя, честно говоря, я бы не удивился, если бы он сказал, что они спрятались в собственной тени. У него такое зрение, что он, наверное, видит, как трава думает о том, чтобы вырасти.

Когда впереди наконец показалась стоянка Орлиного Глаза, мистер Дорс уже успел придумать три плана спасения, два из которых заканчивались фейерверком, и один — мирным разговором (на всякий случай, вдруг повезёт).

Орлиный Глаз сидел у костра и смотрел куда-то вдаль — туда, где горизонт ещё не решил, быть ему ровным или драматичным.

— Ты опять здесь, — спокойно произнёс он, не поворачивая головы. — И опять с историей, в которой кто-то кого-то похитил, а ты должен всех спасти.

— Ну, не то чтобы должен, — возразил Дорс, спешиваясь. — Скорее, мне просто скучно, когда никто никого не похищает. Это как пирог без изюма: вроде и вкусно, а чего-то не хватает.

— Изюм тут ни при чём, — хмыкнул Орлиный Глаз. — Бандиты держат дочку вождя в старом руднике за Медвежьим перевалом. Там три стрелка, один с ружьём, которое стреляет дважды, прежде чем ты поймёшь, что в тебя стреляют, и ещё двое, которые любят драматичные паузы.

— О, люблю драматичные паузы, — оживился Дорс. — В них можно успеть что-нибудь сказать саркастическое.

План родился стремительно, как гроза в прерии: мистер Дорс должен был появиться у входа в рудник, громко возмутиться плохим вкусом бандитов в архитектуре и отвлечь их, пока Орлиный Глаз тихо и незаметно сделает всё то, что у него получается лучше всего — быть невидимым и эффективным.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Орлиный Глаз, всё так же спокойно.

— Абсолютно, — бодро ответил Дорс. — Ну, или хотя бы сработает наполовину. А это уже лучше, чем вообще никак.

У входа в рудник, где тьма сгущалась, словно густой дёготь, мистер Дорс снял шляпу, отряхнул её с преувеличенной тщательностью — так, будто от этого зависела судьба всего Дикого Запада, — и громко произнёс, будто объявлял тост на шумном салуне:

— Знаете, я тут проходил мимо и подумал: а не маловато ли у вас тут окон? Для похищения как-то слишком мрачно. Может, добавим немного света? Например, факелов? Или сразу фейерверк — пусть весь каньон узнает, что тут творится!

Бандиты переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами уместилась целая гамма чувств: от растерянности до глухой ярости. Один из них, самый нервный, нервно дёрнул плечом так резко, будто пытался стряхнуть с себя саму неловкость момента.

— Кто это такой? — прошипел он, сжимая рукоять револьвера до побелевших костяшек.

— Тот самый, про которого говорили, что он может заговорить до смерти даже кактус, — мрачно ответил другой, и в его голосе прозвучала не насмешка, а почти суеверный страх.

Пока они пытались понять, серьёзно ли он говорит или издевается, Орлиный Глаз уже был внутри. Его движения были тише, чем шёпот ветра в сухой траве, и быстрее, чем мысль о побеге, — тень скользнула во мрак, растворившись в нём без следа. Воздух у входа будто дрогнул, на мгновение став гуще и тяжелее, словно сам рудник признал: теперь правила игры изменились.

Через несколько минут дочка вождя вышла из рудника, держа в руках свою шаль и выражение лица, которое говорило: «Я всё видела, и это было странно».

— Вы оба… необычные, — сказала она, глядя на мистера Дорса и Орлиного Глаза.

— Это комплимент? — уточнил Дорс.

— Пусть будет комплимент, — улыбнулась она.

Орлиный Глаз лишь слегка кивнул, будто спасение людей было для него чем-то вроде утренней зарядки.

— Главное, что все живы, — подытожил мистер Дорс, снова надевая шляпу. — Ну и, конечно, что я не зря надел свой лучший жилет. В нём я всегда выгляжу так, будто знаю, что делаю, даже когда это не совсем так.

Они возвращались в деревню, когда солнце уже почти скрылось за горами, оставив после себя полосу алого света, словно кто‑то пролил на небо алую краску и не стал её вытирать.

Глава 10

Укротитель каньена пытается не упасть

Дочка вождя шла рядом с мистером Дорсом, время от времени бросая на него взгляды, в которых смешивались удивление и едва заметная улыбка. Он, будто нарочно, старался держаться особенно прямо, чтобы этот самый «лучший жилет» производил должное впечатление.

— Знаете, — вдруг тихо сказала девушка, — у нас в племени говорят, что гром — это смех духов над человеческой суетой. А сегодня они, кажется, хохотали до слёз.

— Значит, мой план им понравился, — подмигнул Дорс. — Люблю, когда даже духи аплодируют.

Она рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех лёг на вечер, как тёплый плед на усталые плечи.

Орлиный глаз шёл чуть позади, привычно сливаясь с сумерками. Он не нуждался в словах, но, когда дочка вождя обернулась к нему и тихо произнесла: «Спасибо», он лишь чуть склонил голову — и в этом поклоне была благодарность.

Дорс покосился на друга, потом снова на вождя и, не удержавшись, добавил:

— Но насчёт праздника… я, пожалуй, не откажусь. Особенно если там будет пирог. С изюмом.

Девушка снова улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что даже тени, прятавшиеся в каньоне, будто отступили подальше — чтобы не мешать.

И тут началось первое недоразумение.

Кто-то из старейшин, услышав про изюм, радостно хлопнул Дорса по плечу:

— О, ты любишь изюм! Значит, ты — свой! Сейчас принесу тебе целую миску!

— Э‑э… спасибо, конечно, — пробормотал Дорс, глядя, как к нему торопится старик с огромной деревянной миской, до краёв набитой изюмом. — Но я, признаться, имел в виду пирог с изюмом, а не миску чистого изюма…

— Чистый изюм — это основа основ! — провозгласил старейшина. — Без него никакой пирог не имеет права называться пирогом! Держи!

И мистер Дорс оказался обладателем внушительной порции изюма, который он теперь неловко прижимал к груди, словно это был трофей после битвы с особо упрямым бандитом.

— Выглядит так, будто ты победил изюмную армию, — хихикнула дочка вождя.

— Не смейся, — буркнул Дорс, пытаясь незаметно пересыпать изюм в карман. — Это стратегический запас. На случай, если вдруг окажется, что пироги тут не пекут.

Тем временем Орлиный глаз с невозмутимым видом принял от другого старейшины связку сушёных перцев, которые ему вручили как «знак особого уважения». Он посмотрел на них так, будто это были загадочные артефакты древней цивилизации, и аккуратно повесил на ремень — потому что спорить с традициями было не в его правилах.

Когда начался пир, недоразумения посыпались одно за другим.

Вождь торжественно поднял чашу и произнёс длинную, красивую речь о храбрости, дружбе и силе духа. Все замерли в почтительном молчании. Все, кроме мистера Дорса, который в этот самый момент пытался незаметно вытряхнуть изюм из сапога — тот каким‑то чудом туда попал.

— …и пусть память о вашем подвиге живёт в веках! — закончил вождь.

— Аминь! — выпалил Дорс, резко выпрямившись и случайно смахнув локтем миску с соусом.

Миска не упала — её поймал Орлиный глаз, даже не глядя, будто заранее знал, что произойдёт.

— Ты это спланировал? — шёпотом спросил Дорс.

— Нет, — так же тихо ответил Орлиный глаз. — Просто я вижу всё. Даже то, как ты планируешь не смотреть на миску.

Дочка вождя прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух, но глаза её искрились.

Потом начались танцы. Ритм был такой, что даже неподвижные камни, казалось, хотели пуститься в пляс. Орлиный глаз благоразумно отошёл в тень и занял позицию, с которой можно было наблюдать за всем происходящим, оставаясь вне досягаемости танцевальных вихрей.

А мистер Дорс… мистер Дорс решил, что отказываться невежливо.

Он вышел в круг, широко развёл руки и с самым серьёзным видом попытался повторить движение, которое только что сделал вождь. Но вместо плавного, величественного жеста у него вышло что‑то среднее между попыткой поймать муху и отчаянным желанием обнять весь мир.

Толпа на секунду замолчала. А потом разразилась хохотом.

— Это такой особый городской танец? — сквозь смех спросила дочка вождя.

— Да! — бодро подтвердил Дорс, не теряя лица. — Называется «Укротитель каньона пытается не упасть». Очень популярен в больших городах.

— Я верю, — кивнула она, всё ещё улыбаясь.

Позже, когда праздник понемногу затихал, Дорс и Орлиный глаз устроились у дальнего костра. Дорс задумчиво разглядывал остатки пирога (в котором, к его великой радости, изюм всё-таки был) и вздыхал.

— Знаешь, друг, — сказал он Орлиному Глазу, — я думал, спасать людей — это стрелы, погони и драматичные паузы. А оказалось, что самое сложное — это не уронить миску, не запутаться в танцах и не съесть столько изюма, что потом неделю будешь пахнуть сухофруктами.

— Зато ты запомнился, — спокойно ответил Орлиный глаз.

— Это да, — пробормотал Дорс. — Боюсь, теперь легенды обо мне будут начинаться не с «он смело бросился в бой», а с «он очень хотел пирог с изюмом и устроил вокруг этого небольшую катастрофу».

Орлиный глаз едва заметно улыбнулся:

— Легенды любят изюм.

И где-то в темноте тихонько, но очень искренне рассмеялась дочка вождя, которая всё это время сидела чуть поодаль и слушала, как два таких разных героя превращают даже самый серьёзный подвиг в историю, которую хочется рассказывать снова и снова.

Глава 11

Усмирение буйных характеров

Солнце клонилось к закату, окрашивая душные прерии в багровые тона — будто сама природа негодовала из-за случившегося. В городке, который и на карте-то найти непросто, а если и найдёшь — сразу забудешь, произошло немыслимое: ограбили банк.

Для забытого Богом места это было событием покруче падения метеорита. Тут и перестрелки-то случались раз в пять лет, да и те больше напоминали ссору пьяных котов, чем настоящую бойню. А тут — банк! Да ещё и без единой жертвы, что выглядело почти оскорбительно: будто грабители хотели не денег, а именно пощекотать нервы всему поселению.

Шериф Бартон, мужчина суровый, но слегка растерянный, метался по улице, теребя шляпу так, будто надеялся выжать из неё гениальный план. Увидев мистера Дорса, он бросился к нему, словно к последней надежде человечества:

— Мистер Дорс, вы же укротитель Дикого Запада! Ну, по крайней мере, так про вас болтают в салунах. Помогите! У нас тут… банк ограбили!

Мистер Дорс приподнял бровь. В его представлении «укрощение Дикого Запада» подразумевало скорее усмирение буйных характеров, чем решение бухгалтерских катастроф. Но в глазах шерифа читалась такая безысходность, что отказать было невозможно.

— Ладно, Бартон, — протянул Дорс, пряча усмешку. — Раз уж банк пал, придётся спасать репутацию городка. Кто у нас в подозреваемых?

— В том-то и дело! Тут и грабить-то некому: кузнец храпит в сарае, пастор молится, а остальные просто выживают. Это как если бы кролик съел волка — абсурд! Но есть кое-какие наброски.

Дорс хмыкнул. Абсурд он любил: в нём всегда пряталась самая интересная правда.

Он собрал команду. Первым был Орлиный Глаз — человек, который замечал даже то, чего не было. Он мог по следу комара определить, сколько чашек кофе выпил его хозяин и в каком настроении он встал с кровати.

Вторым стал Быстрая Лань — брат дочки вождя. Прозвище звучало странно для мужчины, но в нём была своя правда: он двигался так стремительно и бесшумно, что казалось, будто он не идёт, а скользит над землёй, не тревожа даже пыль. Он знал прерии до последнего камня — и умел читать следы так, будто это были строки в книге, которую он выучил наизусть.

— За их головы объявлена награда, — сообщил шериф, вручая Дорсу потрёпанный плакат с подозрительно похожими на всех жителей городка лицами. — Пятьсот долларов!

Дорс фыркнул:

— Мне не нужны деньги. Мне нужна справедливость. А деньги… ну, их можно пустить на что-то полезное. Скажем, на больницу, церковь и нищих. Чтобы городок хоть немного перестал оправдывать своё название.

Орлиный Глаз закатил глаза:

— Опять эти благородные порывы. В прошлый раз из-за твоих порывов мы три дня таскали дрова для старой миссис Харгривз, которая кидалась в нас яблоками.

— Зато она перестала кидаться, — возразил Дорс с невозмутимым видом. — Это прогресс.

Быстрая Лань лишь коротко усмехнулся — без слов, одним углом рта. Он давно понял, что с мистером Дорсом логика — это роскошь, которую можно позволить себе не всегда, а вот скорость и чутьё — никогда не лишние.

Они двинулись по следу. И след этот был… странным. Не просто отпечатки сапог, а будто кто-то специально оставлял подсказки: то подкову не там уронит, то перо привяжет к ветке. Словно грабители хотели, чтобы их нашли — но не сразу.

— Это ловушка, — пробормотал Орлиный Глаз, разглядывая очередной «случайный» знак.

— Или приглашение на танец, — усмехнулся Дорс. — А я люблю танцевать. Особенно когда на кону справедливость.

Они нашли убежище грабителей в старой шахте на краю прерий. Внутри было тихо, слишком тихо — как бывает перед грозой. И когда Дорс шагнул вперёд, из темноты раздался голос:

— А, мистер Дорс. Мы вас ждали.

Перед ним стояли трое: невысокий мужчина с хитрым взглядом, женщина с железной хваткой и мальчишка, который явно оказался здесь по ошибке, но теперь делал вид, что всё под контролем.

— Зачем вы это сделали? — спросил Дорс, не вынимая руки из кармана.

Главарь банды пожал плечами:

— Чтобы встряхнуть этот сонный городок. Тут все забыли, что жизнь — это не только пыль и рутина. Мы хотели напомнить.

Дорс задумался. В чём-то грабитель был прав. Но методы…

— Напоминать можно и без ограблений, — сказал он наконец. — Например, устроить ярмарку. Или посадить дерево. Или просто сказать кому-нибудь, что он молодец. Это тоже встряхивает.

Грабитель усмехнулся:

— Звучит скучно.

— Зато законно, — вставил Орлиный Глаз, незаметно прижимаясь к стене.

Быстрая Лань уже успел обойти шахту и теперь стоял у выхода, перекрывая путь к бегству. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась пружина — одно движение, и никто не успеет даже вздохнуть.

После недолгих переговоров (и одного лёгкого, но убедительного аргумента в виде револьвера, который никто не собирался применять) грабители согласились вернуть деньги. Но тут главарь вдруг упёрся:

— Деньги вернём. Но не тебе. Не хочу, чтобы эта справедливость пахла твоими благородными идеалами. Пусть шериф заберёт, пусть хоть мэру отдаст — только не в твои руки.

Дорс не дрогнул. Лишь чуть наклонил голову, будто взвешивал не слова, а саму тяжесть упрямства главаря.

— Ты думаешь, мне эти монеты дороги? — спокойно спросил он. — Мне дорога не сумма, а то, что она может сделать. Больница без крыши, дети без книг, старики без хлеба — вот что меня волнует. Если тебе так легче, пусть шериф формально примет деньги. Но они всё равно пойдут туда, где нужнее.

Женщина из банды, до этого молчавшая, вдруг тихо бросила:

— Он прав, Джек. Мы и так наделали бед. Хоть часть исправим.

Главарь стиснул зубы, будто каждое слово давалось ему как удар. Потом резко кивнул:

— Ладно. Пусть будет так. Но если хоть один цент уйдёт не туда… я вернусь.

Шериф Бартон принял мешок с деньгами дрожащими руками, будто боялся, что золото вдруг обернётся пеплом.

— То есть они вернут деньги, помогут с ярмаркой… и мы их не посадим? — пробормотал он, всё ещё не веря в происходящее.

— Мы их… перевоспитаем, — торжественно объявил Дорс, сдерживая улыбку. — Это сложнее, чем посадить.

Награда в пятьсот долларов была разделена: часть пошла на ремонт больницы, часть — на новые книги для церковной библиотеки, а остальное раздали нищим и тем, кто просто нуждался в небольшом толчке, чтобы начать что-то менять.

Городок, который все называли «Забытым Богом», вдруг почувствовал, что его заметили.

Мистер Дорс сел на крыльцо салуна, снял шляпу и посмотрел на закат. Прерии всё так же дышали жарой, но в воздухе уже витало что-то новое — не пыль, а надежда.

— Ну что, команда, — протянул он. — Кажется, Дикий Запад сегодня стал чуточку цивилизованнее.

Орлиный Глаз фыркнул:

— Надеюсь, ненадолго.

Быстрая Лань тихо рассмеялся — этот смех был похож на шорох ветра в высокой траве: едва уловимый, но настоящий.

И где-то вдалеке уже слышался стук молотков — городок готовился к ярмарке.

Глава 12

Мистер Дорс, специалист по укрощению быков

Ярмарка в городке развернулась так, будто городок вдруг решил доказать, что он вовсе не забыт — а просто делал вид, что спит, чтобы потом всех удивить.

Главная улица, обычно уныло звякавшая подковами да скрипевшая телегами, теперь гудела, как растревоженный улей. Палатки выстроились в неровную, но гордую линию: одни — из грубого полотна, другие — из старых парусов, третьи — вообще из того, что нашлось под рукой, но все до единой пестрели лентами, флажками и вывесками, на которых буквы плясали, как ковбои после трёх кружек сидра.

Пахло жареным мясом, карамелью, сеном и чуть-чуть — дымом от неудачного фейерверка, который кузнец пытался запустить ещё на рассвете. Музыканты — трое с гитарами и один с чем-то, подозрительно похожим на самодельный контрабас из бочки, — играли так, будто спорили, кто громче, но получалось весело. Дети носились между палатками, сбивая с ног куриц и друг друга, и были счастливы ровно до тех пор, пока не врезались. Взрослые смеялись, торговались, хлопали друг друга по плечам и выглядели так, будто только сейчас вспомнили, что жить — это не только выживать.

На краю площади поставили ринг для армрестлинга: там здоровяк-кузнец уже третий раз подряд укладывал руку заезжего ковбоя, а тот каждый раз клялся, что в этот раз точно победит, и тянулся к стакану воды, будто она прибавляла силы. Рядом старушка миссис Харгривз продавала пироги и при этом так грозно зыркала на мальчишек, что те даже не думали стащить хоть кусочек — разве что украдкой вздохнуть аромат.

Мистер Дорс ходил между рядами, приподнимая шляпу в ответ на приветствия, и чувствовал себя одновременно нужным и слегка лишним — как револьвер на свадьбе. Он не искал славы, но слава сама нашла его: каждый второй подходил пожать руку, каждый третий — рассказать, как он гордится, что живёт в одном городе с укротителем Дикого Запада, а каждый четвёртый — просить автограф, хотя Дорс ни разу в жизни ничего не подписывал, кроме долговых расписок за кофе.

А потом случилась история, которая ещё долго ходила по прериям в виде анекдота.

В центре площади устроили конкурс: кто дольше удержит бычка на верёвочке. Бычок был не злой, но упрямый, как все бычки на свете, и считал, что его главная цель в жизни — убежать туда, где трава зеленее, даже если трава была той же самой.

Шериф Бартон, желая добавить событию веса, торжественно вручил верёвочку мистеру Дорсу:

— Вы у нас укротитель! Вот и укротите!

Толпа замерла. Даже куры перестали клевать зерно.

Дорс посмотрел на бычка, на верёвочку, на толпу, потом снова на бычка — и вздохнул так, будто ему предложили не бычка укротить, а прочитать лекцию о налоговой политике.

— Я укрощаю людей и хаос, — пробормотал он. — Бычки — это отдельная категория.

Но отказаться было нельзя: толпа ждала подвига.

Бычок сделал вид, что они друзья, подошёл, боднул Дорса в колено — не сильно, по-свойски, — а потом рванул вперёд с такой скоростью, что верёвка обожгла ладонь, а шляпа улетела в сторону палатки с леденцами.

И началось.

Бычок мчался, Дорс летел следом, пытаясь не упасть, толпа хохотала, музыканты, не сговариваясь, подхватили быстрый ритм, и всё это превратилось в странный парад: впереди — бычок, за ним — Дорс, за Дорсом — шляпа, кувыркавшаяся по пыли, а за шляпой — дети, которые решили, что это новая игра.

Они пронеслись мимо палатки с пирогами — миссис Харгривз только успела схватить поднос, чтобы не снесло. Промчались мимо ринга — кузнец так хохотал, что чуть не уронил соперника. Промчались мимо музыкантов — те теперь играли так, будто это марш победы, только очень быстрый.

Наконец бычок устал, резко остановился у бочки с водой, сунул морду в воду и замер, довольный, будто только что выиграл гонку. Дорс врезался в него, чуть не перелетел через рога, но в последний момент уцепился за упряжь и остался стоять, тяжело дыша.

Шляпу подобрал Орлиный Глаз и протянул Дорсу с издевательски серьёзным лицом:

— Вот. Символ власти. Теперь ты не укротитель Запада, а укротитель бычков.

Быстрая Лань тихо посмеивался, прикрывая рот рукой, но глаза выдавали его с головой.

Толпа взорвалась аплодисментами и смехом. Кто-то закричал:

— Теперь точно легенда!

Дорс отряхнул пыль, надел шляпу, чуть криво, и поднял руки, признавая поражение с достоинством:

— Ладно, ладно. Бычок победил. Но я хотя бы не сдался!

Миссис Харгривз подошла, сунула ему в руку пирог и строго сказала:

— Ешь. После таких подвигов надо восстанавливать силы. И не вздумай говорить, что не заслужил.

Дорс улыбнулся, откусил кусок и вдруг понял: этот пирог, эта пыль, этот смех, эти люди — вот ради чего стоило спасать городок. Не ради справедливости в учебниках, а ради того, чтобы здесь снова звучал смех.

К вечеру ярмарка затихала, но не умирала — она просто переходила в другую фазу: кто-то сидел у костра и пел песни, кто-то спорил о том, кто быстрее — бычок или лошадь, а кто-то уже спал прямо на тюках сена, обняв подушку, как самое дорогое сокровище.

Мистер Дорс стоял на краю площади, смотрел на огонь и думал, что, пожалуй, укрощение Дикого Запада — это не про револьверы и не про дуэли. Это про то, чтобы в месте, где все привыкли только выживать, снова появилась причина улыбаться.

Орлиный Глаз подошёл, встал рядом и протянул кружку горячего чая:

— Ну что, укротитель. Завтра опять будем спасать мир?

— Не весь мир, — усмехнулся Дорс. — Начнём с нашего городка. Тут ещё столько дел…

Быстрая Лань присоединился к ним, и втроём они смотрели на догорающие огни ярмарки, зная, что завтра будет новый день — и, скорее всего, новое приключение.

Но сегодня можно было просто выдохнуть.