Читать книгу: «Легенда о Сонной Лощине»

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Уже больше двух столетий Вашингтон Ирвинг зовёт читателей в Сонную Лощину — тихую долину на Гудзоне, где по вечерам вспоминают о Войне за независимость и о всаднике, потерявшем голову. История о тощем школьном учителе и его призрачном преследователе по-прежнему находит новых поклонников.

«Легенда о Сонной Лощине» — самое известное произведение американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859), которого нередко называют «отцом американской литературы». Написана она в 1819 году, когда Ирвинг жил в Англии, и впервые опубликована в 1820-м в составе сборника «Книга эскизов Джеффри Крейона, джентльмена». Действие происходит около 1790 года в голландском поселении на берегу Гудзона, неподалёку от Тэрритауна, где Ирвинг провёл часть юности.

С виду это обычная готическая история с привидениями. Но Ирвинг не позволяет читателю окончательно поверить ни в призрака, ни в его отсутствие: страшное у него то и дело оборачивается смешным, а фольклор и романтика уживаются с комедией положений. Гессенский всадник — дух наёмника, которому в одном из сражений Войны за независимость ядром оторвало голову, — нужен автору не столько как пугало, сколько как повод посмеяться над людскими суевериями и слабостями.

Многое держится на рассказчике — вымышленном голландском историке Дидрихе Кникербокере, который и сам не вполне верит в то, что пересказывает. Недаром повесть кончается словами «я и сам не верю в неё и наполовину»: эта двойственность задаёт тон всей истории.

«Легенда» давно живёт и вне книги. Её экранизировали множество раз — от диснеевского мультфильма до мрачной картины Тима Бёртона 1999 года, — а Всадник без головы стал одним из символов Хэллоуина и героем массовой культуры. Но мягкая насмешливая интонация оригинала, где ирония соседствует с поэзией, экранизациям не даётся.

В этом переводе сохранены ирония Ирвинга и его любовь к живописным подробностям — как и умение оставить читателя в сомнении. Что на самом деле случилось на мосту? Призрак, ловкая шутка Брома Костогрыза или просто воображение суеверного учителя? Ответ Ирвинг оставляет читателю.

Добро пожаловать в Сонную Лощину. Сбиться здесь с дороги легко — и не только с той, что ведёт к мосту. Возможно, вы заодно поймёте, что с призраком лучше всего справляется смех.

Н. Г.

Из бумаг покойного Дидриха Кникербокера

*Угодья сладкой дрёмы, где с полусомкнутым оком

Ловишь ускользающие сны, где в облаках проплывают

Весёлые замки, сияя над летним востоком.*

(«Замок Праздности»)

1

В глубине одного из тех просторных заливов, что изрезали восточный берег Гудзона там, где река расширяется в Таппанское море — так называли его древние голландские мореходы, и они всегда благоразумно убирали тут паруса и молили святого Николая о защите, когда его пересекали, — лежит небольшой торговый городок, или сельский порт. Одни зовут его Гринсбургом, но чаще и вернее — Тэрритаун, что значит «Город-Медлишка». Имя это, как рассказывают, давно придумали добрые хозяйки из окрестных деревень: их мужья по базарным дням никак не могли выбраться из деревенской таверны. Так ли это — не ручаюсь, но упоминаю ради точности.

Милях в двух от этого городка, среди высоких холмов, лежит небольшая долина, вернее, ложбина — одно из самых тихих мест на всём белом свете. Ручей скользит там так тихо, что одним журчанием убаюкивает, а тишину лишь изредка нарушают свист перепела да стук дятла.

Помню, как подростком я впервые пошёл стрелять белок — в роще высоких грецких орехов, что затеняет один склон долины. Был полдень, когда в природе особенно тихо, и от грохота собственного ружья я вздрогнул: выстрел разорвал воскресную тишину, а сердитое эхо подхватило его и покатило дальше. Если мне когда-нибудь захочется укрыться от мира и его суеты и тихо дожить остаток беспокойной жизни, я не знаю места лучше этой долины.

Из-за сонного покоя этого места и особого нрава его обитателей — потомков первых голландских поселенцев — уединённая лощина издавна зовётся СОННОЙ ЛОЩИНОЙ, а местных парней по всей округе называют «соннолощинскими ребятами». Дремотное, сонное наваждение разлито над краем и проникает даже в воздух. Одни говорят, что место заколдовал какой-то немецкий доктор в первые дни поселения, другие — что старый индейский вождь, колдун своего племени, справлял здесь шаманские обряды ещё до того, как мастер Хендрик Гудзон открыл эти земли. Ясно одно: чары до сих пор не рассеялись и держат умы добрых людей в вечной грёзе. Здешние жители верят во всякие чудеса, подвержены трансам и видениям, то и дело видят странное, слышат в воздухе музыку и голоса. Вся округа полна местных преданий, нехороших мест и сумеречных суеверий; звёзды падают и метеоры вспыхивают над долиной чаще, чем где бы то ни было в стране, а кошмар со всеми своими девятью отродьями, кажется, выбрал эту долину излюбленной площадкой для своих игрищ.

Но главный дух этого заколдованного края, предводитель всех воздушных сил, — призрак всадника без головы. Говорят, это гессенский кавалерист, которому в какой-то безымянной битве Войны за независимость ядром оторвало голову; деревенские до сих пор видят, как он несётся сквозь ночную тьму на крыльях ветра. Владения его не ограничены Лощиной — он заезжает и на соседние дороги, особенно к церкви, что стоит неподалёку. Самые достоверные из здешних историков, собрав и сверив все сведения о призраке, утверждают, что тело кавалериста похоронили на церковном дворе, а призрак каждую ночь выезжает на поле боя искать свою голову. Если же он иной раз проносится по Лощине, как ночной шквал, — значит, опаздывает и спешит вернуться на кладбище до рассвета.

Такова суть этого предания, давшего пищу множеству страшных историй в краю теней; у каждого деревенского очага призрака знают как «Всадника без головы из Сонной Лощины».

Любопытно, что тяга к видениям свойственна не одним коренным жителям: каждый, кто поживёт здесь какое-то время, невольно её подхватывает. Каким бы бодрым ни приехал человек, скоро он уже дышит колдовским воздухом, начинает фантазировать, видеть сны и привидения.

2

В этой глуши, в давние для американской истории времена — то есть лет тридцать назад — обитал достойный малый по имени Икабод Крейн. Он был школьным учителем и, как сам выражался, «задержался» в Сонной Лощине, чтобы учить детей окрестных фермеров. Родом он был из Коннектикута — штата, что снабжает весь Союз первопроходцами, и умственными, и лесными, и ежегодно выпускает целые легионы пограничных дровосеков и сельских учителей. Фамилия Крейн («журавль») шла ему как нельзя лучше. Высокий, но неимоверно тощий, с узкими плечами, длинными руками и ногами; кисти свисали из рукавов на милю, ступни хоть лопатой называй, и весь он был скреплён кое-как. Голова маленькая, приплюснутая сверху, уши огромные, глаза большие, зелёные, стеклянные, а нос длинный, как клюв бекаса. Из-за этого носа голова сидела на тонкой шее, как флюгер на шпиле, и всегда показывала, откуда дует ветер. Когда он шагал по склону холма в ветреный день, а одежда мешком болталась и трепетала на нём, его можно было принять за духа голода, сошедшего на землю, или за пугало, сбежавшее с кукурузного поля.

Его школа — низкое строение в одну большую комнату, грубо сложенное из брёвен; окна частью застеклены, частью залатаны листами старых прописей. Когда школа пустовала, дверь хитроумно запиралась ивовым прутом, продетым в ручку, а ставни подпирались кольями. Вор вошёл бы без хлопот, а вот выбраться наружу ему было бы непросто; эту идею архитектор Йост Ван Хаутен, вероятно, позаимствовал у верши для угрей: туда легко заплыть, а обратно — ни за что. Школа стояла в довольно уединённом, но приятном месте, у подножия лесистого холма; рядом бежал ручей, а с одного конца росла грозная берёза. В летний день оттуда доносился негромкий гул учеников, долбящих уроки, — как жужжание улья; время от времени его прерывал властный голос учителя — с угрозой или приказом, — а то и ужасающий свист самой берёзы, которой он подгонял какого-нибудь копушу на цветущем пути к знаниям. По правде говоря, человек он был добросовестный и твёрдо помнил золотое правило: пожалеешь розгу — испортишь ребёнка. Ученики Икабода Крейна точно испорчены не были.

Но пусть никто не думает, будто он из тех жестоких школьных властелинов, что радуются страданиям подданных. Напротив, он вершил правосудие с разбором, а не со зверством: снимал ношу с хилых и перекладывал на крепких. Хлипкий подросток, морщившийся при одном взмахе розги, получал снисхождение, а всю тяжесть закона двойной порцией взваливали на какого-нибудь коренастого, упрямого, неповоротливого голландского увальня, который под берёзой только надувался, злился и мрачнел. Всё это он называл «выполнением долга перед родителями»; и ни одна экзекуция не обходилась без заверения, столь утешительного для секомого школяра: «Запомнишь это и до конца жизни будешь меня благодарить».

После уроков он становился товарищем старших мальчишек, а в праздничные дни провожал домой малышей, у которых были хорошенькие сёстры или матери, славившиеся стряпнёй. Да и ладить с учениками ему было прямо выгодно. Доход от школы был мал — на хлеб насущный едва хватило бы, а он был великий едок: хоть и тощий, раздувался, как удав после кролика. Чтобы прокормиться, он по местному обычаю столовался и ночевал у тех фермеров, чьих детей учил, живя у каждого по неделе, а всё своё имущество носил в узелке из хлопчатобумажного платка.

Чтобы не слишком отягощать кошельки своих деревенских хозяев (ведь те считают расходы на школу тяжёлой обузой, а учителей — просто дармоедами), он изобретал разные способы быть полезным и приятным. Помогал фермерам с лёгкими работами: убирал сено, чинил изгороди, водил лошадей на водопой, пригонял коров с пастбища, рубил дрова на зиму. Тут он забывал о начальственной важности и неограниченной власти, которыми обладал в стенах своей маленькой школьной державы, и делался удивительно ласковым и вкрадчивым. Матерям он нравился тем, что возился с детьми, особенно с младшими, и, подобно прирученному зверю, который, на удивление, не обижает младенца, часами сидел с малышом на одном колене, а ногой другой покачивал люльку.

Вдобавок он был учителем пения и зарабатывал немало блестящих шиллингов, обучая молодёжь псалмам. По воскресеньям его распирало от гордости, когда он становился на церковных хорах впереди отборной группы певчих: в собственных глазах он решительно затмевал пастора. И точно: голос его разносился громче всех в приходе, а особые носовые раскаты по сей день слышны в той церкви — даже за полмили, у противоположного берега пруда, тихим воскресным утром, — и считается, что ведут они свою родословную от носа Икабода Крейна. Так, не мытьём, так катаньем, разными мелкими ухищрениями достойный педагог перебивался сносно, и все, кто ничего не смыслил в умственном труде, были уверены, что живёт он припеваючи.