Читать книгу: «Хочу картошки»

Name: Хочу картошки
Author: Татьяна Желудков

Татьяна Желудков

Шрифт:

Татьяна Желудкова

ХОЧУ КАРТОШКИ

(Непридуманные истории)

ХОЧУ КАРТОШКИ

Татьяна Желудкова

Литературно-художественное издание

Редактор — Т. В. Кадникова

Корректор — О. В. Коршунова

Иллюстрации — И. Тютьковой, В. Нуйкина

Верстка и оригинал-макет — Н. В. Хлопцева

Заречный, 2009

СОДЕРЖАНИЕ

УПЁРТЫЙ

КОЛЬКА-АФГАНЕЦ

«ЧУДЕСНЫЕ» ПОДУШЕЧКИ

КАК БАБА МАНЯ НА ВЫБОРЫ ХОДИЛА

МОЛИСЬ И КАЙСЯ

ШУРКА БЕЛЫЙ

СЕНТЯБРЬСКИЕ КОСТРЫ

НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ

МАМИН ГОСТИНЕЦ

УТРЕННИК

МОРДОВКА И КОЛДУН

ТАЙНАЯ СТРАСТЬ НАДИ УВАРОВОЙ

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ПЕТИ-ПЕТУШКА

СКВОЗНЯК

ХОЧУ КАРТОШКИ

Эту книгу посвящаю

моей любимой семье

УПЁРТЫЙ

…Василий с дочкой Ниной ехали на поезде из Куйбышева в Кузнецк. Нина сидела у окошка и любовалась полевыми цветами: васильками и ромашками. Ромашки были на высоких ножках с крупными головками. “Глазастые какие, – думала Нина, – а васильки синие, как моё новое сшитое платье. … Трава на лугах какая нежная…” Она тогда ещё не понимала, что зелень только в начале лета бывает особенной: не запылённая, не обожжённая солнышком. Ехали Нина с отцом к папиным родителям – Ивану Егоровичу и Анне Ильиничне. Дома мама осталась с Юрой – братиком Нины. Он был болезненным мальчиком, в дорогу его брать пока не решались. Иван Егорович и Анна Ильинична очень обрадовались приезду сына и внучки. Василий каждый год брал очередной отпуск в начале июня, чтобы отвезти дочку к родителям на летние каникулы. …От радостной встречи каждый спешил сказать что-то своё, перебивали друг друга новостями, весело смеялись. Пока Василий вынимал из синей матерчатой сумки гостинцы: сыр, колбасу, конфеты-карамельки, Анна Ильинична суетилась возле печи: доставала чугуны с наваристыми щами, пшённой кашей.

– Вася, давайте с Нинулей мойте с дороги руки. Сейчас будем обедать, – распорядилась Анна Ильинична. Василий закатал рукава клетчатой рубашки, взял кусок земляничного мыла, лежащего на дощечке возле рукомойника, стал тщательно намыливать руки. Ополоснув водой руки, лицо и шею, вытерся льняным полотенцем, висящим над рукомойником. Полотенце было старенькое, реденькое, по его краям уже выцвели сиреневые полоски, но оно было очень мягкое и приятно пахло родительским домом. Ниночка тоже умылась. Зачесала волосы, растрепавшиеся в дороге, бабушкиным деревянным гребнем, лежащим в уголке на приступке печи. Поправила поясок на платье. – Ну, мои дорогие, готовы? – Анна Ильинична резала хлеб, раскладывала его на тарелке. – Садимся к столу. Над голубыми тарелками с ароматными щами вился лёгкий парок. В дороге Василий и Ниночка успели проголодаться, поэтому быстро взяли ложки, с удовольствием стали есть. – Ешь, ешь, внученька, – Анна Ильинична подкладывала кусочек мяса, – у нас щи особенные: распаренные, настоянные. Ниночка не отличалась аппетитом, а тут не только щи, но и кашу уплетала за обе щеки. За обедом все разрумянились. Ивану Егоровичу на радостях по поводу приезда сына и внучки была выставлена на стол бутылка водки, чему он был несказанно рад. Сын к горячительным напиткам относился равнодушно, поэтому Иван Егорович предоставленной возможностью пользовался с большой охотой. – Ой, подождите! – воскликнул Василий. – Что же это я забыл? – Он кинулся к шкафчику за ножом, чтобы порезать сыр и колбасу. Сначала занялся сыром. Ноздреватый, жёлтый, похожий по цвету на луну, он ложился ровным рядком. Потом нарезал колбасы: – Пап, мам, угощайтесь!

Анна Ильинична взяла кусочек сыра, надкусила, прожевала: – Ой, сынок, вкусный! – потянулась за вторым кусочком. – Пап, а ты чего не пробуешь? – Чего не ел, того и пробовать не буду, – сказал, как отрезал, Иван Егорович. – Пап, да ты что? Вкусно же! – уговаривал Василий отца. – Сказал, не буду. Не приставай. Вот колбаску я отведаю, – Иван Егорович неуклюжими пальцами брал колбасу с тарелки. – Вкусная, – смаковал он под очередную стопку. – Да и сыр вкусный, – не унимался Василий. – Не уговаривай. Колбаса на мясо похожа. Это мне знакомо. А сыр не знакомый. – Ну, вот и познакомься. Он ведь из молока сделан. – Ну, надо же. Молоко жидкое, а сыр твёрдый, – упрямился Иван Егорович. – Молоко сначала сквашивают, – Василий пытался убедить отца, – потом сыворотку отделяют от творога, в творог добавляют яиц, масла и варят. Очень долго. Получается сыр. – Сынок, да что ты его, как маленького, упрашиваешь, – взмолилась мать. – Мам, больше не буду. Обед заканчивался чаем с мятой, заваренным в кастрюльке. Пряный запах приятно щекотал ноздри. Кусочки расколотого комкового сахара таяли у всех во рту. – Хорошо! – Василий допил последний глоток из чашки. – Скоро у моей сестры Кати поспеет смородина, Ниночка будет ходить к ней за ягодой, – Анна Ильинична сняла головной платок, – будем смородиновый чай заваривать. Из смородины он тоже будет душистый. – А знаете, какая у меня есть задумка? – обратился Василий к родителям. – Рассадить свой сад. Осенью привезу

саженцев: вишни, смородины, яблонь. А то дочка ходит к тёте Кате с бумажным кулёчком через весь город из-за стакана смородины. – Да пусть гуляет. Что тебе, сынок? Молоденькая она – не устанет. – Да не в этом дело, мам. Я беспокоюсь: этой же дорогой проезжает много машин. Мысли в голове всякие бывают. – Да так-то оно так. Я тоже волнуюсь, когда её провожаю. Василий сладко потянулся. – Если свой сад развести, в любое время можно выйти из дома и набрать любой ягоды. Быстро закончился отпуск у Василия, засобирался он назад, в Куйбышев. – Ну, мама, я завтра уеду. Нину, как всегда, оставляю до конца лета. К сентябрю приеду. Дела, какие были запланированы, мы с отцом сделали: дров накололи, террасу подправили…Мам, ты уж дочке напоминай, чтобы к бабе Кате ходила не по большой дороге, а по тротуару. – Не беспокойся, сынок, всё будет хорошо. А напоминать про дорогу ей обязательно буду. Наутро Василий уехал. Ниночке нравилось у бабушки с дедушкой. С самого утра солнышко шалило в листочках берёзы, играло и нежило их в своих тёплых лучах. Ветерок не отставал: раскачивал длинные ветви.... Бабушка, прибравшись на столе, выходила из дома: – Пойдём, внученька, займёмся морковкой, а то она уже зарастает сорняком. Ниночка легко вскакивала со ступенек, подпрыгивала, устремлялась за бабушкой. – Ну вот, это морковка, – бабушка показывает внучке маленькую метёлочку, – её мы оставляем. А вот эту сорную траву будем вырывать, чтобы не мешала расти морковке пышной и красивой.

Часа два бабушка с внучкой работают на грядке. Работу их сразу видно: ровные, разреженные рядки морковки зелёной строчкой радуют взгляд. Передохнув, бабушка хлопочет с обедом, Ниночка зачитывается книгой. Вечерами они подолгу сумерничают. Дед, правда, с ними не засиживается: поужинает, забирается на печь, сдвигая ноги в серых носках на край. Он даже летом не любил спать на кровати. Ниночка с бабушкой пьют чай. В распахнутые окна залетает ветерок, резко пахнет герань. После чая бабушка садится за вязание носков, Ниночка слушает бабушкины воспоминания и зачастую незаметно засыпает под неторопливый её говор. …В конце августа Василий приехал за дочкой. Собираясь в обратную дорогу, сказал отцу: – Пап, про саженцы помню. В октябре постараюсь с попутной машиной приехать. Ты тут прикинь, где и что будем сажать. – Ладно, – буркнул отец. Василий сдержал слово. В октябре привёз саженцы. Сгрузил их с машины, потом бодрый и весёлый ходил с лопатой по огороду, копал ямы для кустарников, удобрял их навозом. Отец помогал ему нехотя. – Пап, тебе что, сад иметь не хочется? – Конечно, нет. – Почему? – Для картошки мало места останется. – Пап, да ты что? Двадцать соток земли. На десяти сад разведем, а на других десяти посадим картошку. Я думаю, её будет достаточно. Пап, но зато, когда разрастется сад, знаешь, как будет красиво! И свои ягоды будут, яблоки… Василий высадил саженцы и на другой день уехал к семье.

Прошла зима, растаял снег, зажурчали ручейки, защебетали птицы, а тоненькие прутики-саженцы выпустили первые нежные зелёные листочки. Анна Ильинична выходила в огород, радовалась: – Васин труд не пропал даром! А вот когда подрастут, превратятся в деревья, такая красота будет! – Будет, будет, – ворчал Иван Егорович, – картошки мало будет, узнаешь тогда. – Вань, – обращалась к нему Анна Ильинична, – что ты такой неснорованный? Сын хочет уважить нас, стариков, сад развести старается. И мы ягодку будем есть. – Не пробовал и не буду. – Господи, ну что с тобой поделаешь? Опять – двадцать пять. Ты ему – своё, он тебе – своё, – махнув рукой, уходила с огорода Анна Ильинична. …Пролетело пять лет. Василий привозил к родителям уже всю семью: Юра подрос, болеть стал меньше. Саженцы год от года становились сильнее и больше. Повзрослевшая Нина уже три года не ходила к бабе Кате за смородиной: плодоносили свои кустарники. Яблоньки принесли первые несколько плодов. Ниночке и Юрочке они пришлись по вкусу. – На следующий год будет и вишня своя, – приговаривала Анна Ильинична. – Дед, посмотри на эту красу, – обращался к отцу Василий. – Зато картошки мало, – мрачно сетовал Иван Егорович. – Но разве на год не хватает картошки, отец? – Хватает. – Не понимаю я тебя, пап. – Не обращай внимания на его слова. Наверное, старость виновата, – Анна Ильинична пыталась скрыть всю неловкость и перед невесткой Валентиной, переводила разговор: – Варенье из антоновки будем варить. Она такая души-и- истая, – бабушка мечтательно прикрывала глаза.

…Прошла ещё одна зима. – Ну, вот и весна опять, – радовалась Анна Ильинична. Когда снега не стало, приготовила раствор из извёстки, прихватила кисть для побелки деревьев, вышла из дома. – Ой! Ой! – она испуганными глазами смотрела на то место, где был сад. – Дед! Дед! Скорее сюда! Безжизненные, порубанные деревца валялись на земле. Слёзы горошинами текли по щекам старушки. Она выронила ведро с извёсткой, и та, растекаясь, смешивалась с землёй, превращалась в грязную жижицу. – Анна Ильинична метнулась в дом: – Дед! Вставай скорее! Кто-то порубил наш сад! Иван Егорович неподвижно лежал на печи, укрывшись фуфайкой. Вставать не собирался. – Да ты, чёрт окаянный, не слышишь, что ли, что я тебе говорю? Сад порубили! И вдруг смутная догадка промелькнула в голове Анны Ильиничны: – Да-а…да-а… уж не ты ли это сделал? Ах, ты, идол! – застонала Анна Ильинична, сползая по стене и хватаясь за сердце. Целый день она не могла прийти в себя: пила сердечные лекарства, а сама боялась взглянуть на то место, где был сад. – Варвар, вот варвар, сумел расправился с такой красой… Как теперь Васеньке сказать об этом? Сын в письмах справлялся о здоровье родителей, интересовался садом. В ответных письмах мать выводила «каракули» о своём житье-бытье, о погоде, о саде – ни слова. Она решила ничего о нём не писать: врать не хотела, а правда была горькой. … В очередной приезд, сойдя с поезда, Василий по пути домой нёс тяжелые вещи, шутил с женой, детьми. Подойдя к родительскому дому, открыл калитку. И обомлел: сада как

не бывало, всё было, как прежде: по всему огороду зеленел картофель. Мать торопилась навстречу: – Васенька, ну, что с ним, бестолковым, поделаешь? Он сразу понял, о ком идёт речь. Отец в старой поддёвке тоже вышел встречать детей, для приветствия протянул руку сыну. Василий медленно подал руку отцу: – Ну, что, отец? Живём в лесу – молимся колесу? Эх-хе- хе… Молчание было неловким. …Поздней осенью Василий привёз много новых саженцев. Он опять ходил по огороду и закладывал новый сад. – Буду опять украшать землю, отец. – Ты прости меня, сынок. Сам не пойму, почему я такой упёртый… …Василий опирался на лопату, передыхал, сам смотрел куда-то вдаль. Он верил в то, что будет заниматься этим делом до тех пор, пока не увидит белоснежное, ажурное зарево от цветения нового сада.

КОЛЬКА-АФГАНЕЦ

Посвящается Васюкову Николаю Ивановичу

Колька рос единственным ребёнком в семье. Вихрастый, с широкими скулами, с ободранными коленками, носился с соседскими мальчишками по посёлку. Особенно любил летние каникулы: успевал переделать много ребячьих дел – удил рыбу на утренней заре, купался до изнеможения в пруду, катался на велосипеде. Мать – Екатерина Ивановна, прежде чем стирать Колькины брюки, тщательно проверяла карманы – в них она всегда находила какие-то гайки и болты. – «Вот монтёр-то растёт», – удовлетворенно приговаривала она вполголоса и отправляла Колькины брюки вместе с брюками отца – Ивана Анисимыча в стиральную машинку. Колькин отец работал комбайнёром. Сын каждый день прибегал на полевой стан, приносил в сумке обед: бутылку молока, краюху хлеба, картошку, пучок зелёного лука. После обеда Колька частенько забирался в кабину комбайна. Отец ловко управлял рычагами, мотор ревел, за комбайном стелились ряды свежескошенного ячменя. – Папка, я, когда вырасту, буду трактористом или комбайнёром! – выпаливал отцу вспотевший и запылившийся Колька.

– Будешь, будешь! А кем же тебе ещё быть? Продолжишь нашу васюковскую династию хлеборобов. Дело это святое и надёжное. Мать тоже понимала, что всё будет именно так: Колька учился в школе не ахти – в дневнике были сплошные тройки. – «На земле всем хватит места для работы», – рассуждала она, тяпая мотыгой сахарную свёклу. …После восьмилетки поехал Колька учиться в райцентр на шофёра широкого профиля. Мгновением мелькнули два года. Едва успел сдать экзамены, переступить порог дома, пригласили его на комиссию в районный военный комиссариат. Там уже имелись свои виды на Николая, будущего призывника. Шла война в Афганистане – парни из Советского Союза выполняли там свой интернациональный долг. На следующий день Николай был призван в ряды Вооружённых Сил. Двухмесячная краткосрочная учебка и… перелёт в Афганистан. . Для вчерашнего пацана жизнь повернулась такой стороной, о которой он раньше не мог и думать. Стал Колька воином, танкистом. Экипаж принял его, необстрелянного, по- мужски сдержанно. Вели с ним разговоры о предстоящих боях. Просили не раскисать и не бояться мужского дела – войны. Ныть Николай не умел, расчёт у военкомов по поводу набора Ограниченного контингента по оказанию интернационального долга был верен. Неустойчивых, психически слабых характером туда не рекомендовали. Маменькиным сынкам там не было места. Так что Колька, выносливый деревенский парень, оказался там кстати. Быстро освоил военную технику, а бой не заставил себя ждать. Вскоре был получен приказ – выходить в ущелье под Кандагаром: там обосновались душманы… …Бедная Екатерина Ивановна часто заходилась в крике здесь, в России, по единственному сыночку, отправленному

кем-то на эту проклятую бойню. Когда муж находился в поле, соседи слышали горькие причитания матери: – Зачем тебя, единственную кровиночку, отправили в этот Афганистан? Да пусть бы все там сами разбирались между собой! Да как же мне жить – поживать без тебя, родимы-ы- ый!.. Из Афганистана приходили скупые весточки от сына. Колька успокаивал родителей: «Всё нормально у меня, дорогие мама и папа. Только очень уж жарко. Здесь и песок раскаляется добела. А в танке, да ещё в шлеме, дышать нечем, пот льёт горячими струйками, заливает глаза. Мешает. А смотреть надо зорко, в оба. Но вы за меня не волнуйтесь. Дома, наверное, уже поспели яблоки. Эх! Похрустеть бы яровым анисом!» Колька просил передавать привет родственникам, соседям, а яблоню просил погладить по шершавой коре. Письма сына успокаивали на какое-то мгновение, и снова сердце матери заходилось лютой тревогой. Отец страдал молча: его пугал дом, оставшийся без сына. Он никак не мог уговорить жену перестать убиваться, а сам чаще обычного стал прикладываться к стакану самогона – видимо, пытался заглушить эту страшную разлуку. Дни тянулись тоскливо. Минул год, полтора. Колька двигался к заветной точке отсчёта – к окончанию службы в армии. С июня месяца пошёл третий год разлуки. Вымолила мать возвращение сына. Уже в августе, когда солнце клонилось к закату, услышала она крик соседского мальчишки Петьки. Он с крыши сарая запускал воздушного змея. «Колька-афганец идёт! Колька-афганец идёт!» Екатерина Ивановна несла ведро воды: поить телёнка. Услышала крик Петьки, подкосились её ноги, повалилась она в заросли крапивы, успев прошептать: «Сы-ы-ыно-чек, родимый…» Очнувшись, мать кинулась навстречу сыну: «Только бы увидеть, только бы увидеть!» И, наконец… он, он, сыночек,

кровиночка!.. Екатерина Ивановна на всхлипе, едва справившись с дыханием, дотянулась до его виска: – Сыночек, мой родненький, – и тут же Екатерина Ивановна словно чего-то испугалась, дёрнула руку. Потом опять погладила: – Что это, сыночек? – руки матери не обманывались, они почувствовали, что кожа на лице Николая местами не гладкая, как прежде, а бугристая. – Мам, да главное, что я вернулся! А остальное – чепуха! Это я горел в танке – вместе с сослуживцами подорвались на мине! – Вот поэтому ты в прошлом году не писал два месяца? – Да, мам. Был в госпитале. Насмотрелся я. Тяжелобольные умирали. Так что получилась вынужденная задержка с письмами. Некого было попросить написать письмо. Ты уж прости меня! – Сынок, да за что ты просишь прощения? Не твоя вина, что случилось с тобой. Я сердцем чувствовала твою боль. А уж как мы с отцом ждали тебя! – глаза матери блестели. Со стороны села бежали Кольке навстречу все, кто мог бежать… На тракторе ехал отец. Взбудораженный радостью, выпрыгнул из кабины, тискал сына, не в силах что - либо сказать. – Пап, вернулся я, вернулся. – Ну и хорошо, сынок. А как иначе? В семью Васюковых пришло счастье. Часов в десять вечера собрались в их доме все, кто мог вместиться. Плясали под гармонь, пели частушки. Не обошлось и без слёз радости. Екатерина Ивановна бегала, как заводная, раскрасневшаяся, суетилась у стола, угощала тем, что сообразила с сёстрами на скорую руку. В воскресенье приглашали всех на широкое застолье. Колька, счастливый возвращением, не уставал повторять: – Всё! Заживём по-новому. Отдохну после Афгана и пойду опять работать, не у себя в селе, а в районе: военком

пригласил. Его водитель на пенсию уходит, я буду вместо него. Квартиру получу, родителей перевезу. Гости разошлись под утро. Колька заснул тяжёлым, беспокойным сном. Размахивал во сне руками, кричал: – Заходи, заходи оттуда!… – скрежетал зубами. Мать, глядя на муки сына, бухнулась на колени перед иконой Николая – чудотворца и шёпотом просила защитить кровиночку от прошлого. По окрестным сёлам гуляла весть, что Колька-афганец вернулся. Отдыхал Николай, ходил в клуб на танцы. Приятно был удивлён тем, что за эти два года Валя Елистратова с соседней улицы превратилась в настоящую красавицу. Приударил Колька за ней. Она ответила ему взаимностью. В садах пахло переспелыми яблоками. Валентина с Николаем целовались до зари.

Через месяц Колька устроился на работу. На выходные приезжал домой. Екатерина Ивановна по случаю приезда готовила что-нибудь вкусненькое – жарила курицу. Колька отъедался, а вечером бежал на свидание. Через три месяца подали они с Валентиной заявление в ЗАГС. Свадьбу назначили на Старый Новый год. Обе семьи готовились к этому событию. Мать заранее просила Николая: – Вы уж, сынок, с детьми-то не тяните. Рожайте побольше. С ними много будет радости. – Дюжину, мам, нарожаем. Не волнуйся! – улыбался Колька. Съездили в областной центр, купили свадебный костюм, кольца обручальные.

Одиннадцатого января Колька с военкомом поехали в командировку в область. По заледеневшей Тамбовской трассе мела позёмка. И случилось страшное: из-за плохой видимости столкнулся Колькин УАЗик с большегрузной

машиной. Напрасно Колька старался вырулить на обочину. Колёса взвизгнули, словно противились такому исходу. Машину занесло на ребро. И всё же, перевернувшись несколько раз, УАЗик завалился в кювет. Когда подъехали сотрудники ГАИ, Колька был уже мёртв, военком находился в коме. …Когда родителям сообщили о смерти Николая, для матери жизнь будто остановилась, она смотрела перед собой невидящими глазами и кому-то задавала один и тот же вопрос: – Как же так? Как же так? В гробу Колька лежал в свадебном костюме. Рядом стояла Валентина. Хоронили его четырнадцатого января – на Старый Новый год. Мать заходилась в крике: – Вышел из войны живым, а погиб на мирной дороге… После похорон мать Николая искала смерти. Пыталась топиться. Увидели – спасли. Во время провалов памяти кричала, что есть мочи: – Вы не видели моего Колю? В доме Валентины тоже поселилось горе. Невестой была, женой не стала – беременная Валентина не решалась на аборт. Приезд Колиных родителей решил исход дела: упросили они Валентину оставить капельку их сына – неожиданную радость и спасение. В августе родился у Вали сын. Решили назвать его в честь отца – Колей. Запах терпкой и сладкой антоновки напоминал о прошлом лете. Валентина, заворачивая малыша в одеяльце, говорила своему сыну: – А ты Коленька, обязательно будешь счастливым и за себя, и за отца, – она с нежностью рассматривала спящего малыша, поправляя на головке голубую шапочку…