Читать книгу: «Избранное»

Ум при своём разложении

выделяет истину.

Платонов

Пролог

У нас в школе был мальчик-пророк. Всякий раз угадывал, кого к доске вызовут, кто какую оценку получит… А как-то раз подошёл ко мне, ткнул в меня пальцем и говорит: «Ты умрёшь». Прошло девяносто лет – и я действительно умер.

Другие всё твердили мне: «Не пей столько водки – доведёшь себя до могилы!» Тоже ведь правы были: каждый Божий день квасил – вот и почил на сотом году.

Некоторые ждали, ждали – уж думали, не дождутся. А куда деваться – все в итоге получили своё. Непонятно только, о чём я тут собрался рассказывать, если меня уже нет на свете. Как говорится, умер сам – не мешай другим.

А дело вот в чём: моё последнее предсмертное решение повлияло в итоге на стольких людей и имело такие масштабные последствия, что по значению своему превзошло всю мою долгую и никчёмную жизнь.

I

Молодой человек – назовём его Александр – нервно ходил по комнате из угла в угол, покусывая ногти, то и дело боязливо поглядывая на улицу. Ему казалось, за ним следят. Вон тот чёрный фургон неспроста уже который день стоит возле дома. А вон та странная парочка так и косится битый час прямо на его окна. Разумеется, они знают, что он дома. Почему же наконец не поднимутся и не арестуют? «Что делаешь, делай скорее». К чему эта бесконечная пытка неопределённостью? Или в ней весь смысл?

Он всегда был аполитичен и ни разу не замечен ни в чём, что хоть отдалённо напоминало бы протестную акцию. Когда друзья-либералы один за другим покидали страну и твердили, что ему тоже «пора валить», что здесь будет только хуже – он и не думал спорить, лишь понимающе кивал и искренне желал удачи на новом месте, но всё же сам никуда не дёргался: мол, посмотрим, когда-нибудь, может быть…

Когда ему в сотый раз повторяли знаменитую цитату пастора Нимёллера, он отвечал, что если так рассуждать, то жить надо на другой планете, всегда и везде за кем-то приходят, а у нас, слава Богу, не тридцать седьмой год и совсем уж без причины абы кого не хватают. Невозможно из-за каждого сомнительного ареста бросать всю с таким трудом налаженную жизнь и начинать её заново где-то ещё.

Однако такие уж нынче времена: гребут всех подряд по каким-то притянутым за уши поводам. Фирма, где он работал, производила вроде бы совершенно безобидный контент. А если и нет – он-то тут при чём? Простой технический служащий, уж точно не отвечающий за содержимое продукта. И вот на́ тебе – гендиректора внезапно арестовали по абсурдному, очевидно надуманному обвинению, а вслед за ним полетели все вплоть до курьеров и уборщиц, которые знать не знали, чем занимается компания. Кто-то успел слинять за кордон, кто-то скрывался, но ясно было, к чему всё идёт: рано или поздно посадят всех.

Вот и наш Александр ожидал ареста с минуты на минуту, дрожал от страха, скрипел зубами и лихорадочно соображал, что ещё можно предпринять, куда уехать и где спрятаться. Только что с ним связался лучший друг и коллега – айтишник, которого взяли вчера. И ведь умудрился же как-то позвонить прямо из камеры, с информацией, как говорится, из первых рук:

– Саня, беги, за тобой уже едут!

Не прошло и пяти минут – звонок в дверь. Александр замер, покрылся ледяным потом и боялся даже вдохнуть. Воскресли в памяти жуткие слухи о том, что творится в нынешних застенках. Представил, как его пытают, заставляют сдавать друзей и коллег, а потом сажают в камеру с матёрыми уголовниками. Вспомнил сцену из фильма «Хрусталёв, машину!», где урки насилуют героя в грузовике. Александр – изнеженный, избалованный комфортом москвич, который даже не дрался ни разу – разумеется, не выживет в таких условиях, сломается в первые же дни.

Может, не открывать, сделать вид, что его нет дома? Не станут же они ломать дверь. Но ведь это вопрос времени, рано или поздно его схватят. Ожидание ареста страшней самого ареста – адские муки лишь продлеваются, а наши доблестные органы от лишней беготни становятся ещё злее.

Всё это за секунды пронеслось в голове, прежде чем он решился подойти к двери и глянуть в глазок. Но он никак не ожидал увидеть то, что увидел: там стоял маленький и толстый, лысый и неопрятный мужичок, совершенно ему не знакомый и явно не из полиции. Может, очередной рекламный агент пришёл что-то впаривать в самый подходящий момент? Но ведь он не звонит во все квартиры подряд, а терпеливо ждёт, пока ему откроет Александр – значит, пришёл по адресу. Кто же он такой и чего ему надо? Любопытство превозмогло страх – и Александр открыл.

– Здравствуйте. Вы кто?

– Добрый день, Александр. Вы меня не знаете, но я могу вам помочь.

– В чём именно помочь? И каким же образом?

– Позволите войти? Хуже не будет.

«И то верно, – подумал Александр. – Что бы там ни было, хоть отвлекусь». Он впустил гостя и усадил за стол.

– Как мне вас называть?

– Лучше вам не знать моего имени. Я представляю организацию, которая оказывает особые услуги таким, как вы.

– Таким, как я – это каким же, позвольте узнать?

– Людям, которых неминуемо арестуют в ближайшее время.

– Откуда вы знаете… – едва открыл рот Александр, но гость явно ждал этого вопроса и тут же перебил:

– Наши источники информации не должны вас волновать. Гораздо важнее то, что в ближайшие минуты за вами приедут – и времени на раздумья у вас немного.

– Как же вы собираетесь меня спасти?

– Я поселю вас в особой квартире, где вас никто никогда не найдёт. Даже вы не будете знать, где находитесь, это будет известно только мне. Я буду приносить вам еду и обеспечивать всем необходимым, но вы не сможете выйти оттуда и должны будете сидеть тихо, не подавая признаков жизни.

– И сколько же мне там торчать?

– Как бы то ни было, терять вам нечего. Это явно лучше, чем тюрьма. И там вы будете в безопасности неограниченное время – столько, сколько потребуется.

Александр облегчённо вздохнул. Неужели проблеск надежды? Неужели получится избежать ареста? Он одинок, родители умерли, девушки нет, друзья разъехались или уже сидят – никто не будет искать его, кроме полиции, никто не будет по нему плакать. Ничто не держит его в этой жизни теперь, когда и работы больше нет, и свобода под вопросом.

Сейчас для него важно лишь одно: там, в этой тайной квартире, он сможет хоть какое-то время пожить без удушающего страха. Там его ждёт самое вожделенное и долгожданное – то, чего люди обычно не ценят, пока не потеряют. Как сказал один поэт:

 
Мильонеру – снится нищета.
Оборванцу – золото рекой.
Мне – моя последняя мечта,
Неосуществимая: покой.
 

– Сколько же стоят ваши услуги? – спросил он загадочного незнакомца.

Тот молча достал листок бумаги и написал на нём цифры, которые поначалу повергли Александра в шок.

– Вы с ума сошли? Это всё, что у меня есть!

Но у гостя и на это был явно готов ответ:

– Не так уж много за спасение вашей жизни, не правда ли? Выбирая между деньгами и свободой, что бы вы предпочли? Кроме того, вам следует уяснить себе три вещи. Во-первых – долгое время мне придётся кормить и содержать вас, то есть тратить ваши деньги на вас же. Во-вторых – я рискую сам оказаться в тюрьме. Наконец, в-третьих – если вы откажетесь, вас сегодня же арестуют, и все ваши средства так или иначе будут конфискованы. Так кому же вы охотнее передадите свои сбережения – мне или государству?

Выбор был очевиден, и Александр отдал всё и доверил свою жизнь этому странному человеку, который посадил его в свои старенькие «Жигули» и повёз неизвестно куда. Ещё пару дней назад он и сам счёл бы такое решение опрометчивым, если не сказать безрассудным. Но в конце концов, что с ним могли сделать хуже, чем уже сделали?

– Вы должны это выпить. До дна. – Толстяк протянул Александру бутылку с прозрачной жидкостью. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха – просто вода.

– Что это?

– Как я уже сказал, вы не должны знать, куда мы едем. Поэтому вы уснёте и проспите всю дорогу.

Александр выпил и моментально отключился. Ни снов, ни видений, ни чувства времени – словно закрыл глаза и через мгновение открыл в другом месте. Вот он уже лежит на кровати, а Толстяк сидит рядом за столом в ожидании его пробуждения.

Огляделся: квартира-студия, маленькая, всего метров двадцать, но так мало мебели, что даже просторно. Слева от входа – туалет, затем небольшая кухня с парой шкафчиков, электрической плиткой и низеньким холодильником. В углу – мусоропровод, прямо в квартире, как бывало в советских коммуналках. Напротив двери – широкое занавешенное окно с батареей под ним, приоткрытая форточка для свежего воздуха. Справа – столик, стульчик и кровать. Всё было предельно простое и дешёвое, однако новое, явно ещё никем не использованное.

– Просыпайтесь, Александр.

– Сколько я проспал?

– Вам сейчас нужно понять главное, – ушёл он от ответа. – Вы должны жить здесь максимально тихо, ничем не выдавая своего присутствия. Никто не знает, что вы здесь. Ваши соседи думают, что квартира пуста. Они должны думать так и дальше – это залог вашей безопасности. В противном случае я не смогу вам помочь. Выдадите себя – и больше меня не увидите. За последствия не отвечаю. Вы не должны включать свет, открывать шторы и выглядывать в окно. В холодильнике еда на неделю, потом я приду и принесу ещё. На этом я вас оставлю. Желаю удачи.

Толстяк осторожно приник ухом к двери, затем быстро и бесшумно, насколько возможно, открыл и закрыл её за собой. Наш герой остался один в тишине и полутьме.

Вопреки предостережению, он тут же подошёл с краю к окну, чуть отодвинул штору и глянул на улицу так, чтобы этого нельзя было заметить снаружи. Увиденное слегка поразило его: бесконечная прямая без единого деревца, только одинаковые маленькие пятиэтажки по обеим сторонам. Даже местный, прожив тут всю жизнь, не отличит родной дом от других, будет идти и считать дома, чтобы найти свой. Ни единой живой души, ни единой машины. И внутри, и снаружи всё было таким серым и унылым, что казалось, цветные фотографии этого места ничем не будут отличаться от чёрно-белых.

Однако здесь он в полной безопасности, ему нечего бояться, никто и ничто его не побеспокоит. Он лёг на ту же кровать, раскинул руки, вдохнул полной грудью. Наконец-то покой, никуда не надо бежать, ни о чём переживать, можно просто расслабиться и отдыхать. Он словно герой фильма «Пианист», спрятанный от нацистов – в этом было даже нечто романтичное. Раньше он счёл бы кошмаром это вынужденное заточение в четырёх стенах на неопределённый срок, но в нынешних обстоятельствах это была мечта, неожиданно свалившаяся ему на голову в тот самый момент, когда казалось, что жизнь кончена.

Он не знал, что ему предстоит провести здесь остаток дней.

II

Сколько было разговоров про интернет-зависимость! Мол, современная молодёжь и пяти минут без гаджетов не протянет. Но ведь это лишь первая, низшая ступень гораздо более сложной проблемы. И для нашего Александра далеко не самая страшная. Он был слишком умён, образован, начитан, чтобы страдать без смартфона. Может, и предпочёл бы сейчас почитать книгу, послушать музыку, посмотреть сериал, но и в своём глубоком внутреннем мире чувствовал себя вполне комфортно. Словно погрузился в далёкое детство, когда интернета почти не было, так что его отсутствием Александра не напугаешь.

Однако что-то же надо делать, чем-то надо себя занять. Первое время он изучал обстановку. Больше всего поражала абсолютная тишина, какой никогда и нигде невозможно найти в городе. Казалось, он слышит стук собственного сердца, а дышит так громко, что могут услышать соседи через стену. До его ушей доходили только те звуки, которые издавал он сам, словно во всех этих бесконечных пятиэтажках жил только он.

Но тем страшнее было нарушить эту всеобъемлющую тишину. Всякий раз, когда он случайно задевал угол кровати, ударял вилкой о тарелку, даже просто чихал или кашлял – казалось, всё кончено и через минуту за ним придут. Смыв унитаза или кипение воды в кастрюле оглушали своим грохотом и заставляли мысленно прощаться с жизнью.

Однако вскоре слух приспособился – вероятно, стал таким чувствительным, что, вернувшись в столицу, он бы моментально оглох. Постепенно перестал бояться мелкого шума, поскольку не слышал такового от соседей. Видимо, звукоизоляция здесь неплохая.

Да и есть ли они – соседи? Чуть отодвинув край шторы, он подолгу глядел исподтишка на улицу и соседние дома, ожидая увидеть хоть малейшие признаки жизни, хоть одного человека или машину. Но бесконечная прямая в обе стороны была совершенно пустынна. Не было даже бродячих животных, птиц, насекомых. Только одинаковые серые домики, в каждом, очевидно, по двадцать таких же серых квартирок. Сам он был на третьем из пяти этажей, вход со двора, так что он не мог даже видеть, заходит ли кто-то или выходит. В двери не было глазка, чтобы он мог хотя бы выглянуть в коридор.

Человек – животное социальное, и следующая ступень проблемы гораздо более значительна: нам необходимо общение. Интернет – лишь одно из средств, суррогатов, если угодно. Во все времена человеку прежде всего был необходим другой человек.

В одном аргентинском детективе герой по-своему наказал маньяка, который убил его любимую девушку и ушёл от правосудия: запер его в клетке у себя на заднем дворе, долгие годы держал там и кормил. Когда всё это дело обнаружил полицейский, маньяк умолял лишь об одном: «Пожалуйста, скажите ему, чтобы он со мной разговаривал!»

Толстяк приходил раз в неделю, и Александр с каждым разом всё больше жаждал задержать его подольше и перекинуться парой слов хоть о чём-нибудь. Однако тот избегал всякого общения, старался оставить еду и скорее уйти, словно опаздывал на важную встречу.

Ночью на улице не было никакого освещения, однако звёзды светили так ярко, как он никогда и нигде не видел. Отсюда возникли его первые мысли о том, где он находится. В отключке он был, очевидно, недолго, не больше пары часов – а значит, далеко увезти его не могли. Но где в Подмосковье или ближайших областях может быть подобное место? Вроде бы теплее, чем в Москве, выше влажность, частые дожди и почти постоянный ветер – сильный, но тёплый. Не может же он быть настолько далеко от дома, чтобы сменился климат?

Однако где в густонаселённой европейской России можно найти столь беспредельную тишину и столь яркое звёздное небо? И почему даже в самую ясную погоду на горизонте в обе стороны не видно ни одного деревца и ни одной другой постройки, кроме этих бесконечных серых пятиэтажек? Место, где он оказался, всё больше притягивало его своей загадочностью. Толстяк на все вопросы лишь отмахивался, не давал даже отдалённого намёка на их географическое положение.

Еда, которую ему приносили, не отличалась изысканностью и разнообразием: картошка, которую приходилось чистить ногтями, макароны, сосиски, хлеб, колбаса, сыр, яйца, различные консервы, чайные пакетики – но всё без заводских упаковок и этикеток, так что невозможно было понять, где куплено. У него был один консервный нож, одна тарелка, одна вилка, одна чашка, одна чайная ложка. Он пил воду из-под крана – по заверениям Толстяка, кристально чистую – и грел её в кастрюле, поскольку не имел даже чайника.

У него была только та одежда, в которой он сюда прибыл, и стирать её приходилось в раковине обычным мылом. Чтобы подольше её не изнашивать, он стал ходить по квартире голым, пока не наступал долгожданный день прихода Толстяка – в остальное время Александра всё равно никто не видел.

В какой-то момент безделье стало накрывать его, накатывать, словно паническая атака, придавливать своей непомерной тяжестью. Он стал ходить туда-сюда по комнате, пока не начинала кружиться голова. Пытался измерить площадь, не имея рулетки, собственным ростом: ложился на пол и мысленно помечал, где начинается и заканчивается его тело, чтобы хоть примерно подсчитать, сколько Александров поместится на полу – выходило что-то около двадцати.

В первые же недели он заметил, что мышцы атрофируются из-за недостатка подвижности. Спал долго и крепко, а просыпался всё равно почему-то разбитым, словно полночи бухал. Встать и добрести до туалета вскоре стало уже не легче, чем пробежать марафонскую дистанцию. От мытья посуды или стирки уставал так, словно отработал смену в шахте.

И тогда он начал делать зарядку, что всегда считал полезным, но, как и большинство людей, ленился. Теперь это было для него ещё и спасительным убийством времени, поэтому тренировался он особенно долго и усердно, многократно повторял одни и те же упражнения, пока не валился без сил.

Онанизмом он занимался по три раза на дню. Желания не было, как и возможности смотреть порно, чтобы хоть как-то себе помочь – достичь кульминации не удавалось иногда по целому часу. Усталость порой была сильнее, чем от зарядки, руки болели так, что вилка казалась тяжелее пудовой гири. Но всё же и это было спасительным убийством времени.

Позже он дошёл до того, в чём постыдился бы признаться, как человек умный и деятельный: играл сам с собой в города, вспоминал стихи, которые когда-либо учил наизусть, и сочинял новые, откровенно дурацкие рифмы с похабными шуточками. В какой-то момент даже пытался сосчитать волосы на голове. Воскрешал в памяти все споры, какие доводилось вести, и мысленно продолжал дискутировать с оппонентами, едва слышно шевеля губами, придумывал всё новые и новые аргументы обеих сторон, отыскивал всё более удачные формулировки.

Понимая, что любой гаджет может выдать его местоположение, он чуть не на коленях умолял Толстяка принести хотя бы игральные карты, чтобы он мог раскладывать пасьянс, а ещё лучше – тетрадь и карандаш, чтобы вспомнить подростковое увлечение сочинением детективных рассказов. Но тот отказывал, даже не объясняя причин.

В конце концов парень докатился до того, что серьёзно, очень серьёзно, слишком серьёзно увлёкся почёсыванием собственного тела. Это появилось как что-то вроде нервного тика, но постепенно выросло в целую концепцию: десять минут он чешет правую руку до локтя, десять – выше локтя, следующие десять – левую ногу до колена и так далее. Мысленно делил тело на участки, которые методично проходил один за другим в строго определённом порядке. Ни один миллиметр кожи не должен был остаться не почёсанным. Вскоре он заметил, что пол усеян белым порошком его эпидермиса, словно мукой. Не имея веника, стал собирать его голыми руками в пустые банки из-под консервов, поражаясь тому, что за пару недель банка целиком заполняется его кожей.

Маникюрные ножнички были одним из немногих приспособлений в его распоряжении, и он тщательно подстригал ногти, чтобы не слишком себя царапать. Однако кожа покрылась красными пятнами и болячками. Александр и в этом нашёл важное дополнение к своей науке: счёсывать болячку нужно аккуратно и правильно, держа руку или ногу неподвижно и строго параллельно полу, чтобы капелька крови застыла ровным кружочком. По утрам он с упоением отколупывал эти красные кругляшки и наблюдал, как на их месте образуются такие же новые. А старые складывал в другую банку, которая наполнялась ещё быстрее, и радовался тому, какие они ровные и одинаковые.

В своё время прочитав «Мёртвые души», он счёл художественным преувеличением то, что Тентетников полдня протирал глаза. И вот он сам тратит целые дни на почёсывание, хотя совсем недавно ни за что не поверил бы, что будет заниматься такой чепухой, да ещё с таким увлечением. Это оказалось настолько эффективным убийством времени, что казалось, он мог написать об этом книгу, защитить диссертацию на тему «Как можно чесаться и как делать это лучше всего».

Однако всё это было лишь отсрочкой. Рано или поздно его неизбежно должно было настигнуть нечто гораздо более значительное и страшное.

III

Я не обладаю талантом Томаса Манна, чтобы сотни страниц описывать бездействие увлекательнее, нежели любое действие. Поэтому сразу выложу все карты на стол и дам немного теории, ибо то, с чем столкнулся в итоге наш герой, гораздо проще объяснить, нежели описать. Хотя и объяснить непросто.

Как влияет на человека вынужденное длительное безделье – тема не исследованная, хотя, может быть, достойная исследования больше, нежели любая другая. Видимо, на такое исследование просто нет запроса. Казалось бы, что же тут особенного? Ну сидит человек безвылазно в одной комнате и ничего не делает, пребывает наедине со своими мыслями день, месяц, год… Что он при этом испытывает и как эта ситуация меняет его – никто толком не знает и, главное, даже не подозревает, что в этом кроется нечто сколько-нибудь значительное.

Может быть, дело в недостатке живых свидетелей, которые прошли бы через это и убедительно поведали о своём опыте. Будем честны: что бы мы знали о холокосте, не будь Анны Франк, Ханны Арендт, Виктора Франкла, а потом, как следствие, «Пианиста» и «Списка Шиндлера»? Было бы столько разговоров об этом? В Руанде в девяносто четвёртом было не лучше, но все об этом забыли, потому что никто не оставил душещипательного художественного описания, кроме разве что Терри Джорджа.

Однако в нашем случае, как бы это ни казалось просто и доступно, пережили подобное лишь очень немногие. И рассказать об этом скорее не захотели, чем не смогли: во-первых, неприятно, а во-вторых, никто не поймёт. Это явление не имеет даже названия, хотя мало что может сравниться с этим опытом по масштабности и значительности влияния на личность.

Как говорит один писатель, Наполеон на Эльбе «целыми днями ходил по берегу, заложив руки за спину, и смотрел на горизонт». И вот спустя почти год таких прогулок по острову он каким-то чудесным образом оттуда сбегает, хотя это казалось невозможным, но сбегает уже другим человеком: зловещий тиран, не моргнув глазом угробивший миллионы ради своих безумных военных авантюр, начинает жалеть людей. Отказывается от террора, который для него дело привычное, а теперь, очевидно, единственное средство удержания власти, о чём твердят ему все вокруг. Кто-то даже услышал от него немыслимое: «Я теперь частное лицо, а для спасения частного лица жертвовать другими жизнями невозможно». И, конечно же, в результате он проигрывает всё что можно и очень скоро оказывается на другом острове, где умирает в жестоких муках.

Тот же писатель считает и Ленина фигурой возвышенной, потому что у него «была длительная болезнь, связанная с изоляцией от внешнего мира – он мог переосмыслить то, что сделал». В отличие, например, от Гитлера, который «так ничего и не понял – Бог не послал ему даже тяжёлой болезни, чтобы был повод призадуматься». И вот Ильич, по свидетельству охранников, воет на луну. И где-то даже произносит: «Мы провалились».

Так что же происходит с человеком, который надолго остаётся наедине со своими мыслями? И почему изоляция на нас, социальных животных, влияет порой сильнее, нежели любое взаимодействие с другими людьми?

Испокон веков люди искали способы расширить своё сознание и постичь истину, лежащую за пределами обычного восприятия. На этом стоят все религии и философские учения. Умнейшие люди давно поняли, что истина – не где-то снаружи, а внутри нас. И как только не истязали себя, чтобы её из себя извлечь!

Гурджиев выделял три пути познания: путь монаха, путь факира и путь йогина – и, в свою очередь, проповедовал четвёртый путь, который даже не требовал отказа от обычной жизни. Глубина его прозрения в том, что истина – гораздо ближе, чем кажется, буквально у нас под ногами. Но даже он не сделал последнего шага.

В одном французском ужастике додумались до того, что истина якобы открывается человеку на пределе физических страданий, и создали целую организацию, которая зверски пытала людей. Наконец одна несчастная девушка на последнем издыхании что-то нашёптывает главной тётке – и та сразу пускает себе пулю в лоб. Вроде дурацкий фильм – а как глубоко копнули! Вероятно, сами не поняли. Ведь в этом же вся суть: человек на самом деле не хочет знать истину, боится её узнать.

Как говорит милая героиня одного рассказа: «Каждый думает, что выбрал бы красную таблетку – но лишь потому, что убеждён: там будет именно то, чего он ожидает». Большинство людей и вовсе уверены, что уже знают истину, и рады открыть её нам, неразумным. Любой идиот уверен, что 99 % людей – дураки и именно он входит в 1 % умных. А если уж истязать себя ради истины – то ради той, которая стоит моих страданий, той, которая откроет глаза моим оппонентам, лишит их малейшей возможности увильнуть от признания своих заблуждений!

Всякая человеческая деятельность, заполняющая наше время и занимающая наш мозг, не даёт ему слишком далеко и глубоко мыслить, ограничивает его возможности, ставит железный щит на его пути, чтобы он не сумел достать до самого дна. Все религии и учения, культура и искусство, пути Гурджиева – в этом плане не исключение. Они лишь уводят в сторону от декларируемой цели, в то время как настоящий путь к ней предельно прост: нужно только остановиться и задуматься.

Однако именно этого мы больше всего и боимся. Если в прежние времена почти всё время человеческой жизни уходило на добывание пищи и поддержание быта, то по ходу прогресса мозг всё больше освобождается – но вместе с этим человек придумывает всё больше способов его занять. Интернет, дающий небывалые возможности для развития мышления, в то же время даёт и небывалые возможности для пустого убийства времени, которые становятся всё более многочисленны и всё более примитивны.

В античной философии было понятие horror vacui, дословно – страх пустоты: природа не терпит вакуума, если он возникает, материя немедленно стремится его заполнить. Вот и наш мозг, освобождённый от прочих занятий, поскольку ему нечего больше делать, неизбежно достигает предела мышления – того самого, от которого всячески пытался себя уберечь, поскольку нет ничего страшнее. И эта открывшаяся ему истина ужасает, обездвиживает, парализует сознание.

Но из этого состояния никогда уже нельзя выйти, потому что истину, как бы она ни была страшна, однажды познав – невозможно забыть, однажды увидев – невозможно развидеть. Как невозможно не думать о белом медведе, если тебе сказали: «Не думай о белом медведе».

Таким образом, человеческое мышление как эволюционный механизм по-своему уникально: полезно лишь тогда, когда работает не в полную силу. Выходит, главное достижение эволюции – в то же время её тупик. Потому что, достигнув дна, человек становится беспомощен перед величием открывшейся ему истины. В этом есть даже какая-то нелепость: лучшее, на что мы способны – осознать свою беспомощность, но сделать с ней ничего не можем. Так что, пожалуй, самое лучшее определение человека – это: существо на двух ногах и нелепое.

Иными словами, все наши устремления, благородные или нет, направлены прежде всего на то, чтобы забыть о том, насколько мы ничтожны, не замечать этого, каким угодно способом внушить себе, что мы прекрасны, и любыми путями поддерживать в себе это заблуждение. Как сказал один писатель: «Смысл жизни – во всём, что помогает забыть о её бессмысленности». И только наедине с собой, лишённое бесконечных заслонок, которые мы ставим на его пути, наше мышление неизбежно приходит к выводу, что мы ни хрена в этой жизни не знаем и не понимаем.

Подлинное знание подобно числу π: где-то между 3,1 и 3,2, но точное его место на шкале установить невозможно. Каждая цифра после запятой сдвигает его вправо или влево, а цифры эти, как известно, бесконечны, и никакой закономерности в них не смог найти даже герой Аронофски. Так и факты, на которых основаны наши выводы, бесконечны, и никакой ум не способен вместить целиком даже жалкий их процент. А ведь каждый из них так или иначе должен влиять на конечный вывод и двигать чашу весов в ту или иную сторону.

Солженицын в «Красном колесе», по его же словам, ставил себе задачу собрать все известные факты о революционных событиях, чтобы во всей густоте этих фактов некуда было вставить чьё-либо субъективное ви́дение – однако и сам не преминул вставить своё, даром что потратил тысячи страниц на описание нескольких дней Февральской революции. И это семнадцатый год, когда не то что интернета, даже радио почти не было. В наши дни можно выбрать одну любую минуту и поставить себе задачу собрать всю существующую информацию о том, что в эту минуту происходило в мире – всю жизнь будешь заниматься только этим.

Мы можем быть совершенно уверены в том, что дважды два четыре, а Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Всё, что хоть немного сложнее этих школьных прописных истин, лежит в области неизведанного. Однако мы убеждаем себя, что всё знаем, и всячески давим в себе сомнения, поскольку жить в непознаваемом мире невыносимо страшно. Как сказал герой одного рассказа: «Если все люди на земле вдруг перестанут утверждать то, чего на самом деле не знают – мир погрузится в тишину».

Мы живём на одной из миллиардов планет в одной из миллиардов галактик в одно из миллиардов столетий её истории – на фоне этой основополагающей истины кажется ничтожной деятельность даже таких гигантов, как Наполеон и Ленин. Однако мы, будучи столь очевидно жалкими песчинками, невероятно изобретательны в придумывании причин не замечать, что мы жалкие песчинки, а ещё лучше – не считать себя таковыми.

Столь же ничтожна и вероятность появления на свет каждого из нас: сколько наших предков со времён обезьяны должны были выжить в жестоком мире природы, чтобы в конце концов мама случайно встретилась с папой, а потом из миллионов сперматозоидов в каждой папиной эякуляции именно этот первым достиг маминой яйцеклетки. Мы живём в царстве тотальной случайности, но столь же изобретательны в умении убеждать себя, что хоть что-то контролируем.

Наконец, мы могли бы родиться в фашистской Германии – и так же страстно верили бы в гитлеровскую идеологию, как сегодня верим в демократию и права человека, громогласно осуждая нацизм. Правильно это или нет, мы думаем так лишь потому, что так принято думать в обществе. Все наши взгляды и убеждения мы позаимствовали у окружающих, а если и породили сами, то по шаблонам, которые навязаны другими. Однако мы склонны преувеличивать самостоятельность своего мышления и недооценивать его зависимость – и в этом наша изобретательность также не знает меры.

А чтобы нашему мозгу было ещё комфортнее, мы стараемся игнорировать всё, что противоречит нашим взглядам, и замечать лишь то, что их подтверждает. Все это знают, но ведь каждый думает, что этой болезни подвержены лишь его оппоненты. Интернет как никогда помогает развивать свой интеллект и приближаться к истине, но он же как никогда помогает всё глубже закапываться в своих заблуждениях: ведь в какую бы бредовую чушь ты ни верил – там можно найти столько доказательств её верности, подтверждающих её фактов и авторитетов, сколько не разгребёшь за целую жизнь.

Словно дети, мы отрицаем всякое сомнение и достраиваем свою картину реальности бесконечными домыслами и допущениями – а потом верим в них так же свято, как в самые точные научные данные. Один писатель сказал: «Нужно жить лет триста, чтобы не умереть таким же дураком, каким родился». Я же думаю, можно прожить, как Мафусаил, почти целое тысячелетие – и стать ещё глупее.

IV

В «Волшебной горе» есть интересное рассуждение о парадоксальности нашего восприятия времени: короткие его отрезки, минуты и даже секунды, порой длятся бесконечно долго – при этом годы проносятся, как дуновение ветра.

Вот и наш Александр порой тщетно пытался убить минуты и секунды, шагающие тяжёлой поступью, считал мгновения до прихода Толстяка, несущего хоть какое-то развлечение – а потом и сам не заметил, как провёл в этой комнате целый год.

Зимой усилился ветер, участились дожди и грозы. Батарея почти не грела, и в комнате было холодно. Александр почти всё время лежал, закутавшись в одеяло и стуча зубами. Однако температура едва ли хоть раз опустилась ниже нуля, и снега не было, что породило ещё больше вопросов о его местоположении.

Но всё это не слишком его волновало, поскольку он уже был другим человеком – постигшим всю глубину своей ничтожности и бессмысленности своего бытия. Он уже не боялся ареста, как не боялся умереть в этой комнате. Он просто не видел для себя места в прежней жизни, не мог придавать значения ничему из того, что было значимо для него прежде. Никто не поймёт и не примет нового Александра. Подобно герою «Олдбоя», он рано или поздно вернётся сюда, потому что только здесь его место.

На себя прежнего он взирал теперь как на чужого человека, совсем на него не похожего и жившего очень давно, в другую эпоху. Он был чудовищно глуп и самоуверен, мнил из себя невесть что, а сам, словно лабораторная крыса, верил лишь в то, что ему внушало окружение, и выдавал на всё предсказуемые, запрограммированные реакции.

Однако это не было высокомерным взглядом свысока, а скорее чем-то противоположным: «Я ничем не лучше тебя, просто осознал, что́ я есть. Но это моя трагедия, а не преимущество. И нет в мире большей трагедии, чем правда о человеке. Ты был слеп, но хоть как-то мог жить, к чему-то стремиться, на что-то надеяться – для меня же ни в чём нет смысла и ничто не имеет значения. С точки зрения общества, я тяжело и неизлечимо болен, хотя у меня всего лишь открылись глаза».

Он больше не чесался, не ходил по комнате и не считал свои волосы. Целыми днями он лежал на кровати и смотрел в пустоту. Это стало его естественным состоянием, даже единственно возможным. Ему уже не было скучно, его не мучило бесконечное вынужденное бездействие, он не искал, чем себя занять, лишь бы скорее бежало время. Он сожалел лишь о том, что согласился сюда приехать – любые мучения, любую каторгу, даже самую жестокую смерть он предпочёл бы, лишь бы забыть то, что ему открылось. Но это было невозможно. Пути назад не было.

«Боже! – хотелось ему взывать к небесам. – Забери у меня это величайшее проклятие – разум! Более страшной пытки Ты не мог придумать для человека, нежели способность мыслить!»

«Я мыслю – значит, существую», – сказал философ. «Потому что жизнью это не назовёшь», – добавил один умный человек.

Толстяк теперь заходил, ставил на пол пакет с едой и уходил, не сказав ни слова. При этом снисходительно улыбался: мол, наконец-то и этот дошёл до той стадии, когда не нужно больше увиливать от разговора с ним. Александр даже не смотрел в его сторону. Не то чтобы он совсем больше не нуждался в общении, просто осознал бесплодность попыток разговорить этого странного человека и смирился с тем, что ничего от него не добьётся.

И всё же что-то внутри нашего героя ещё цеплялось за жизнь, сколь бы бессмысленной она ни казалась. Он понимал, что долго так не протянет. Ему даже не нужно было и не хотелось совершить самоубийство как таковое – он понимал, что и так скоро умрёт. Просто потому, что перестал есть и даже не чувствует голода. Перестал двигаться и не замечает, как деревенеют мышцы, а на спине растут пролежни. Перестал мыться и выбрасывать мусор, но не чувствует вони, заполнившей комнату. Жизнь сама потихоньку уходила из него, словно просачивалась сквозь пальцы, а ему просто было плевать.

Никто не мог помочь ему, кроме него самого. Чтобы выбраться из этой ямы, вытащить себя за волосы из болота, он должен был как-то обмануть себя, прикинуться, внушить самому себе, что для него ещё что-то важно и он ещё способен к чему-то стремиться. Ему необходима была хоть какая-то цель, хоть какое-то действие, хоть какая-то работа мысли.

И он видел лишь один путь: попробовать разобраться и понять, что здесь происходит, где он находится, как и почему здесь оказался. А главное – за этими стенами, в этих одинаковых серых домиках вокруг него должны быть такие же, как он. Они тоже прячутся, их привёз сюда такой же Толстяк, и они наверняка пережили то же самое – а значит, только они способны его понять.

Жизнь без действий и событий, которую так трудно описывать, рано или поздно должна была кончиться. Даже в «Волшебной горе» есть любовный треугольник, смертельная дуэль и окопы Первой мировой. А наш герой наконец додумался хотя бы взять свою чашку и приложить к стене кухни, а своё ухо – к донышку. Там, за стеной, должна быть такая же кухня – и, если там тоже кто-то прячется, он непременно услышит хоть что-то, когда тот будет кипятить воду, мыть посуду, открывать консервы или просто повернёт кран, чтобы попить.

Долгие часы сидел он на столешнице кухни и вслушивался в тишину соседней квартиры. Ему всё равно было нечего больше делать, он не чувствовал усталости и не замечал течения времени. Дожидался ясной и безветренной погоды, чтобы ухо ловило малейший шорох. Весь обратился в слух, стараясь даже дышать беззвучно.

И наконец стал что-то слышать: журчание воды в душе, смыв унитаза, лязг консервной банки, скрип пола под ногами, шорох мусора, летящего по мусоропроводу, звон чайной ложки, размешивающей чай – там определённо жил его собрат по несчастью, который тоже старался вести себя тихо и ничем не выдавать своего присутствия.

Нужно было проверить ещё одну догадку. Когда в следующий раз явился Толстяк, Александр, как обычно, сидел на кровати и молча смотрел в пустоту. Но стоило тому выйти за порог – моментально бросился к своему наблюдательному пункту. Острый слух подтвердил гипотезу: Толстяк точно так же зашёл в соседнюю квартиру, поставил на пол пакет и молча ушёл.

И тогда Александр, наоборот, дождался шумной погоды: разгул ветра, ливень, гром и молнии. Протиснулся за трубу мусоропровода, наклонился к самому полу и постучал по стене. Убедился, что она тонкая и хрупкая, и начал потихоньку ковырять её консервным ножом. Скорее всего, там такой же мусоропровод, и дыра в этом месте не будет заметна, а он сможет увидеть соседа, когда тот подойдёт к окну. Ему некуда было спешить, он ковырял аккуратно, чтобы шорох не был слышен за грохотом стихии.

Ещё пара таких же грозных ночей – и между соседними квартирами наконец образовалось отверстие толщиной в палец. Теперь он часами лежал на полу и глядел в эту дырку, почти не моргая. Звуки из той квартиры стали слышны и без чашки. Сам он старался издавать их поменьше, чтобы не выдать себя. Затыкал отверстие простынёй, когда нужно было включить воду или сходить в туалет.

Там действительно была такая же труба мусоропровода, и под определённым углом между ней и стеной открывался хороший обзор на пространство в непосредственной близости от окна. Александр подолгу лежал на полу в неудобной, неестественной позе. Болели руки, спина, шея, глаза от напряжённого всматривания. Но он не столько терпел, сколько вовсе не замечал этих неприятных ощущений, поскольку в этом наблюдении за загадочным соседом была хоть какая-то цель и хоть какой-то смысл.

И наконец он увидел её. Как и он в своё время, она подошла к краю окна и одним пальцем чуть сдвинула край шторы, чтобы незаметно выглянуть наружу. Это была девушка. Молодая и красивая. Высокая и стройная. Полностью обнажённая, как и он. Но в этот долгожданный момент он даже не почувствовал возбуждения, хотя уже год не видел женщин, никаких, даже одетых, даже старых и уродливых, даже на фотографии или экране смартфона. Это просто было не важно, его волновало сейчас лишь одно: как долго она здесь и до какой стадии дошла?

Он пытался вспомнить этапы своего пребывания в заточении. В какой момент он перестал вот так подходить к окну и интересоваться происходящим на улице? В какой момент догадался ходить голышом? А главное – когда прекратил попытки заговорить с Толстяком? Александр и раньше не слышал звуков из той квартиры, пока не додумался приложить чашку к стене – но, может быть, там и вправду никого не было? Или жил до неё кто-то другой? Может, она там недавно? А может, наоборот, ещё дольше, чем он? Всё это теряет смысл, если он не даст ей о себе знать и не попробует начать общение. Но как она это воспримет? Был лишь один способ проверить.

Он посмотрел на себя в зеркало: в таком виде знакомиться с девушкой нельзя даже в том мире, где ничто не имеет значения. Никакой возможности побриться – зарос жиденькой сальной бородёнкой до самой груди. Ни бритвы, ни шампуня, ни даже расчёски, лишь неудобные ножнички, в кольца которых не пролезал даже мизинец. Кое-как он всё же подстриг ими бороду. Затем воскресил в памяти зарядку, чтобы хоть немного привести тело в приличный вид, вымыл голову мылом, оделся и подошёл к двери.

Ещё больше времени ушло на то, чтобы собраться с мыслями и решиться. Дело вовсе не в смущении от грядущей встречи с юной красоткой. Не та ситуация, чтобы краснеть, как подросток. Он готовился впервые за год выйти из квартиры! Пугало даже не то, что он мог выдать себя и отправиться на зону. Пугал сам факт лишения себя привычной среды обитания, как бы отвратительна она ни была. Пугала необратимость этого шага. Страшно было покидать место, где его оставили в покое и не трогали. Прежняя жизнь и работа сейчас казались ему немногим лучше тюрьмы – пугало любое взаимодействие с обществом, в котором он всегда теперь будет чужаком и изгоем.

Простой поворот ручки двери был словно смертный приговор. Всего один невинный жест – и не будет пути назад. Он был похож на пацана, который готовится на спор прыгнуть с десятиметровой скалы в море, не зная, какая там глубина и не торчат ли из дна острые камни.

Однако нужно было что-то менять и куда-то двигаться. Наконец он набрался решимости и вышел наружу.

Впервые увидел коридор – такой же серый и унылый, без окон, слабо освещённый одной голой лампочкой. Предельно узкий, не развернуться. Лестница с высокими ступенями и без перил. Четыре одинаковых двери без номеров.

Тихо постучал в соседнюю и произнёс хриплым от долгого молчания голосом:

– Я знаю, ты там прячешься, как и я.

Ждал ответа не дольше минуты, но длилась она бесконечно. В коридоре никого не было и царила полная тишина, однако в любой момент кто-то мог появиться. Он не был уверен, что она вообще откроет дверь. Сколько ещё ждать? Конечно, ей тоже нужно время, чтобы решиться. И хоть что-то на себя накинуть.

Наконец ручка боязливо, почти беззвучно опустилась, и дверь приоткрылась на узкую щель. Вблизи девушка казалась старше и ещё выше, чем он думал, почти с него ростом. Синие глаза полны страха перед неизведанным. Волосы давно не мыты и спутаны, но она всё равно довольно привлекательна.

– Привет. Я Александр.

Она открыла дверь шире, впустила его и ответила голосом, более низким, чем он ожидал, но всё же мягким и приятным:

– Привет. Я Мария.

V

Её жилище было точной копией его. Точнее, зеркальным отражением. Вплоть до посуды, штор, приоткрытой форточки и даже марки туалетной бумаги – всё было пугающе идентично.

Однако ему сразу же бросились в глаза разрисованные стены. Он даже не сразу понял, каким образом она смогла такое сделать. Подошёл ближе и разглядел, что рисунки сделаны бороздками, процарапанными, вероятно, маникюрными ножничками.

Вот стоит посреди поля огромный дуб, покрывая всё вокруг тенью от своей раскидистой листвы. Растущие рядом цветы будто хотят убежать, защититься от этой зловещей тени, которая так и норовит их поглотить. Вот выглядывает из моря отвесная скала, о которую бьются штормовые волны, словно пытаются, да никак не могут её расколоть. Вот гора угрожающе нависла над мегаполисом, который со всеми своими небоскрёбами кажется крохотным и беззащитным перед этой мощной стихией, готовой обрушить на него снежную лавину и за минуту сровнять с землёй.

Все эти картины, заполнившие стены до последнего сантиметра, были пронизаны чувством тотального одиночества, ужаса перед слепой и безжалостной силой природы. Александра потрясло, как тонко и изящно она передала все эти оттенки эмоций такими скромными средствами.

– Правда, мне теперь нечем подстригать ногти и волосы, – посетовала Мария.

– Я поделюсь своими ножницами, – предложил Александр.

Рассмотрев ещё ближе эту невероятную настенную живопись, он заметил кое-где неожиданные вкрапления красного цвета.

– Ты рисовала это… кровью? Неужели резала себя?

– Женщине нет нужды себя резать. Раз в месяц из неё и так вытекает кровь.

– Поразительно! – не уставал восхищаться он. – Сколько времени ты, вероятно, потратила на все эти шедевры без особой надежды, что их кто-то оценит!

– Только теперь у меня и нашлось на это время.

– А я тратил целые дни на почёсывание и собирание своей кожи в консервные банки.

– Всегда мечтала стать художницей, – призналась Мария. – Но, как и большинство тех, кто об этом мечтает, стала дизайнером. Рисовала интерьеры богатых домов. А потом оказалось, что один из заказчиков, с которым работала даже не я, а моя коллега, был крупным чиновником. Его судили за коррупцию, и он оплатил нашу работу ворованными деньгами. Казалось бы, при чём тут мы? И в чём наша вина, если мы даже не знали, что деньги краденые? Может, это было лишь поводом, а реальная причина – оппозиционные посты нашего директора. Однако все начали пропадать один за другим.

– Постой-постой… – забеспокоился вдруг Александр. – Дай угадаю. Тебе позвонила подруга прямо из камеры и сказала: «Маша, беги, за тобой уже едут»?

– Да, слово в слово! С тобой было так же?

– Кажется, я начинаю что-то понимать… – Он задумчиво прошёлся по комнате и лёг на кровать. – Я где-то читал, что Ленин в последний год жизни, уже будучи прикован к постели, получал газету «Правда», которую печатали специально для него в единственном экземпляре. Чтобы не волновать и не расстраивать его истинным положением дел в стране, ему впаривали радужную версию событий, сочинённую для него персонально.

– Думаешь, с нами было так же?

– Технологии с тех времён значительно продвинулись. Кто-то мог взломать наши смартфоны и кормить нас новостями, которых на самом деле не было. А потом хакнуть телефон твоей подруги и сымитировать её голос с помощью искусственного интеллекта.

– Но кому и зачем это нужно?

– Скажи, твои родители живы? – решил он проверить ещё одну гипотезу. – У тебя есть братья, сёстры?

– Я сирота, выросла в детском доме.

– Ну вот! – всплеснул он руками. – Всё это не может быть совпадением! Оглянись вокруг: все эти дома абсолютно новые, в них явно никто не жил, но они будто и не приспособлены для этого.

– Думаешь, их построили специально для нас?

– И собрали здесь молодых представителей интеллигенции, людей искусства и науки, умных и начитанных, но в то же время тех, кого не будут искать. Может, никаких политических преследований, от которых мы здесь спасаемся, вовсе не было. Нас привезли сюда обманом!

– Всё это смахивает на какую-то теорию заговора, – засомневалась Мария. – Ради чего? Чтобы украсть наши деньги? Зачем тогда нас кормить целый год?

– То, что мы пережили здесь, навсегда изменило нас – полагаю, это и было целью тех, кто нас сюда поместил. Пожалуй, это единственное логичное объяснение.

– По-твоему, это что, какой-то социальный эксперимент? А мы типа подопытные крысы? Изучают воздействие скуки на людей?

Александр пожал плечами. А потом снова вскочил с кровати и зашагал по комнате – так ему легче думалось.

– Знаешь, – сказал он спустя минуту, – если бы в мире было больше таких людей, как мы, жизнь стала бы намного спокойнее. Человек, переживший подобный опыт, явно не станет разжигать конфликты, развязывать войны, устраивать теракты, сражаться за свои убеждения или навязывать кому-то свой образ жизни – для него просто ничто не является настолько важным, чтобы стоило ради этого умирать или убивать. Нас с тобой уже едва ли получится раскрутить даже на банальную ссору.

– Верно, – согласилась Мария. – Но столь же верно и то, что мы, по сути, уже мертвы, бесплодны, ни на что не способны, никогда больше не сможем ничего создать. Эти картины я нацарапала в первые дни, чтобы убить время, а теперь ни за что не смогла бы это повторить, потому что теперь для меня ничто не имеет смысла – и эта живопись сто́ит не дороже твоей чесотки.

– Ты права. Энергия, что побуждает людей развязывать войны – та же самая, что и творит шедевры, покоряет космос, побеждает неизлечимые болезни: это энергия уверенности в своей правоте. Теперь мы знаем, что любая уверенность – это ложь самому себе. Но какая польза от этого знания? Вреда тоже нет, но и движения вперёд никакого. Может, люди, устроившие всё это, ожидали, что мы превратимся в гумилёвских пассионариев? Вместо этого они сделали из нас живых мертвецов.

Теперь Мария легла на свою кровать – ей легче думалось лёжа. Помолчав какое-то время, вдруг спросила:

– Какое разочарование в себе из всех, что тебя здесь настигли, ты назвал бы самым болезненным?

Александр снова побродил взад-вперёд по комнате, поразмышлял пару минут, затем подошёл к окну и, задумчиво глядя на пустынную улицу, ответил:

– Я всегда любил историю, особенно нашу, отечественную. Добрую сотню книг прочёл о революции, Гражданской, Великой Отечественной – ничего не было для меня интереснее. Казалось, прекрасно в этом разбираюсь, всё знаю и понимаю, выстроил ясную и логичную систему, разложил всё по полочкам, всем расставил оценки и осудил виновных. А если кто-то пришёл к другим выводам – он либо лжец, либо просто дурак. С такой яростью спорил и отстаивал свою картину мира, единственно правильную и очевидную, не просто за кем-то повторенную, а свою, оригинальную, добытую путём долгих и мучительных раздумий, беспристрастного анализа несметного множества фактов!

Теперь я вижу, что история – это бездонный океан событий, из которых даже самый продвинутый эксперт знает в лучшем случае жалкий процент. Воистину знания порой обратно пропорциональны пониманию: чем больше в голове информации – тем прочнее укореняешься в своих заблуждениях. Теперь я вижу, что из всей бесконечности фактов выбирал лишь те, которые подходили под готовый шаблон, а те, что не подходили, старался трактовать в свою пользу, насколько они это позволяли, или же попросту игнорировал. Теперь я вижу, что ничем не лучше любого из своих оппонентов и не имел никакого права что-либо утверждать. Я был жалок в своих нападках на исторических деятелей, словно муравей, бесстрашно атакующий мёртвого льва.

А как бы ты ответила на свой вопрос?

– Я всегда была убеждённой атеисткой, даже позволяла себе грубые насмешки над религией. Мне казалось, наука в XXI веке даёт вполне убедительную модель зарождения Вселенной, Земли и жизни на ней. Да, модель неполную и несовершенную, иначе и быть не может, но уж точно более правдоподобную, нежели бородатый дядька, сидящий на облаке и карающий грешников. Я считала религию каким-то пережитком Средневековья, которому подвержены тупые и отсталые люди.

Но здесь, в этой комнате, моему мозгу просто некуда было спрятаться от неудобных вопросов. Более того, я вдруг поняла, что вся проблема заключается в неверной их постановке. Если я ставлю вопрос так: теория Дарвина или бородатый дядька – ответ в нём уже содержится. А попробуй вернуться к изначальной сути: Вселенная создана неким разумом или возникла из пустоты сама собой? Дальше у обеих сторон начинаются миллионы томов объяснений и дополнений, но эта глубинная основа дискуссии не меняется тысячи лет. Пресловутая эволюция – лишь один из множества конкретных аргументов, но ведь и она объясняет механизм, не объясняя, откуда он взялся и почему он именно такой. Очевидно, что никакой бородатый дядька на облаке не сидит, но не менее очевидно, что из пустоты само собой ничего не возникает.

Если я зашла за угол и увидела там инопланетянина – мне никто не поверит, но сама-то я твёрдо знаю, что́ видела, и никаких доказательств мне не надо. Многие, в том числе умнейшие люди из самых разных народов и слоёв населения в самые разные эпохи утверждали, что так или иначе общались с Богом и ощущали Его присутствие – я могу им не верить, но могу ли считать доказанным фактом, что это враньё? Теперь я вижу, что доказанный факт лишь один: мы не знаем, есть ли Бог, и не имеем права утверждать, что знаем это. Глупые люди, слепо верящие по национальной традиции, ничуть не хуже и не лучше советских старух, столь же слепо твердящих: «Гагарин в космос летал, а Бога не видел».

– Знаешь, мы с тобой как на собрании анонимных алкоголиков, – пошутил Александр, укладываясь на кровать рядом с Марией. – Впрочем, если нас соберётся много и каждый таким же образом выскажется – может, из суммы этих высказываний и получится извлечь некое новое знание, от которого будет польза для будущих гумилёвских пассионариев.

– Думаешь, все эти дома полны такими же, как мы?

– Думаю, в своё время мы это выясним.

VI

Секс между ними был неизбежен, как нечто само собой разумеющееся. В обычной жизни они бы не обратили друг на друга внимания: она была не в его вкусе, он её вовсе не привлекал. Это нельзя было назвать отношениями: пережитый опыт лишил обоих способности любить, ведь любовь – тоже своего рода добровольное заблуждение. Они даже не получали особого наслаждения от соития и не сочли бы его изменой, если бы имели постоянных партнёров. Это было просто сиюминутное утоление похоти, своего рода совместная мастурбация.

Как пережившие схожий опыт, они понимали друг друга без слов и узнали бы в толпе по одному взгляду. Им не нужно было, как обычным людям, тем более малознакомым, постоянно что-то говорить во избежание зудящего чувства неловкости. Они могли подолгу быть вместе в молчании и с первой же секунды знакомства не испытывали ни малейшего смущения.

Но поначалу им, конечно, интересно было пообщаться и получше узнать друг друга. А что ещё делать? Не трахаться же с утра до ночи! Случайному встречному – скажем, попутчику в поезде – порой даже охотнее рассказываешь о себе интимные подробности, поскольку больше его не увидишь. Эти двое могли провести здесь остаток дней, но чувствовали себя примерно так же: без малейшего стеснения делились самым сокровенным, чем не рискнули бы поделиться даже с самыми близкими. Тем более что Александр и Мария из прошлого были словно какими-то чужими людьми, а в новой жизни пока не о чем было рассказывать.

– Однажды ехала в купе поезда. Поначалу села и подумала: как повезло – похоже, всю дорогу буду одна. Но в последнюю минуту перед отправлением забегает мужик. Худший вариант для девушки: всю ночь в закрытом купе с незнакомым мужчиной. Наверняка начнёт приставать. Такая мерзкая улыбочка, раздевающий взгляд. К тому же вынул флягу и стал выпивать. Сейчас смелости наберётся и будет лапать, а мне и деваться некуда. Всю ночь не могла уснуть, хотя он напился и сразу вырубился, храпел и пердел на весь поезд.

Утром заметила на своей простыне красное пятно: у меня были обильные месячные, и я здорово так протекла. Как ни пыталась спрятать, он, очевидно, заметил и глядел на меня, ехидно посмеиваясь. А я от стыда была готова сквозь землю провалиться, аж руки дрожали.

Налила себе кофе, начинаю пить – и понимаю, что от нервов вместо сахара сыпанула соли. Пью этот солёный кофе, противно до жути, аж блевать хочется, но делаю вид, что всё нормально. Однако и это, видимо, не ускользнуло от его внимания – ещё шире рот растянул в своей противной ухмылочке.

За всю дорогу мы оба не произнесли ни слова и он ни разу меня не коснулся, но я себя чувствовала так, будто меня изнасиловали. Наверное, худший день в моей жизни, так стыдно, что никому никогда не рассказывала об этом. А теперь сама над собой смеюсь: попади я сейчас в такую ситуацию – и бровью не повела бы, а наутро забыла.

– А я как-то раз тусил в парке с компанией коллег. Решили продолжить дома у одного из них. А мне вдруг срочно приспичило по большой нужде, вот прям не могу терпеть. Только зашли в его квартиру – я сразу бегом в туалет. Облегчился, а сам думаю: вот сейчас все по очереди пойдут сюда руки мыть – а тут после меня вонища. Причём первой пошла девушка, которая мне нравилась. Вот я тогда тоже чуть не провалился от стыда!

А потом сидим на кухне, выпиваем. Я мрачный как туча, всё настроение коту под хвост. Девушка покидает застолье первой, а один парень после её ухода давай шептать: мол, она вся из себя такая красотка, а он зашёл после неё в туалет – там дышать невозможно, вот и рухнул весь образ прекрасной леди. И все ему поддакивают: оказывается, вот кто там навонял. В общем, подумали на неё, и я не стал их разубеждать.

За такими историями весело и незаметно прошла неделя, и наступил день прихода Толстяка.

– Как думаешь, может, поговорить с ним, спросить, что здесь творится? – предложила Мария. – Выскажем наши догадки – и пусть выкручивается. Авось что-нибудь из него вытянем.

– Вряд ли он что-то знает, – засомневался Александр. – Скорее всего, просто наняли, чтобы еду приносил, и велели поменьше с нами общаться. Сколько ни пытался его раскрутить на беседу, он вечно увиливал, слова лишнего не вытянешь.

Решили, что Александр пока вернётся к себе и они будут помалкивать о том, что нашли друг друга и стали жить вместе. Он лёг на свою привычную кровать и начал ждать своего тюремщика с привычным пакетом еды.

У Александра не было часов, он не знал точного времени, но, насколько он мог судить, Толстяк всегда приходил примерно в один и тот же час и никогда не опаздывал. Но вот Александр провалялся в постели до вечера – а тот не явился. Может, в беседах с Марией потерялся счёт дней – и Толстяк должен прийти завтра?

У обоих в холодильнике были припрятаны небольшие остатки еды. Они поделили её поровну и распределили ещё на неделю – получалась настоящая блокадная порция, но кое-как можно было протянуть ещё несколько дней. Мало ли что могло случиться, не сегодня так завтра, не завтра так на следующей неделе он должен прийти. И они снова залегли по своим норам и стали ждать.

Да, Александр нарушил главный запрет – вышел из комнаты. Но откуда, чёрт побери, Толстяк мог об этом узнать? Мысль о том, что он больше не придёт и им предстоит умереть от голода, была пока ещё слишком страшна, чтобы её допустить.

Однако и через неделю Толстяк не пришёл. Еда кончилась, они страдали от лютого голода и стали похожи на обтянутые кожей скелеты. Некогда прекрасная девушка превращалась в старуху с торчащими ключицами и обвисшими грудями. У них не было сил помыться, и они стали противны друг другу и сами себе.

Сейчас они рады были бы вернуться в те минуты, о которых рассказывали как о худших своих воспоминаниях. Жизнь сама по себе больше не была для них значима, но они предпочли бы менее мучительную смерть. И стали подумывать о том, как можно было бы сделать это наиболее быстро, просто и безболезненно.

Как-то раз Александра посетила одна догадка. Он вышел в коридор и внимательно вгляделся в полутьму. Когда постоял так с минуту и глаза привыкли к темноте, заметил на стене камеру. Так и есть: всё это время Толстяк наблюдал за ними. Видел, как Александр вышел из квартиры, и моментально исполнил свою угрозу: «Больше меня не увидите». Не оставив ни малейшего шанса хоть как-то объясниться и обсудить случившееся, просто исчез и обрёк их на голодную смерть.

Но в этом доме наверняка прячется кто-то ещё. Неужели все лишатся еды по вине Александра?

Он спустился на первый этаж и сел на ступеньку у входа в дом. Сел под камерой, чтобы та не могла его видеть. Если здесь ещё кто-то живёт, Толстяк рано или поздно придёт и принесёт им еду.

Александр сам не знал, сколько уже так сидит. Голод погрузил его в состояние полузабытья, потихоньку разрывал его связь с реальностью. В какой-то момент ему просто стало всё равно, войдёт ли кто-то в эту дверь или он так и умрёт прямо здесь, сидя на этой лестнице. У него не было больше сил двигаться, ещё куда-то идти или даже о чём-то думать. Он просто сидел и безразлично наблюдал, словно со стороны, как жизнь постепенно уходит из него.

Но в какой-то момент вдруг услышал незнакомый голос:

– Вы тоже ждёте его? Не ждите, он не придёт.

VII

Александр сам не помнил, как у него в руках оказались две банки тушёнки. Кто-то додумался весь год их откладывать, так что теперь у всего дома был запас продовольствия.

Когда они с Марией поели и немного пришли в себя, их пригласили вечером в квартиру на первом этаже. Там собралась куча народа, так что всем едва хватало места.

– Две квартиры почему-то пустуют, остальные жители дома в сборе, – объявил хозяин. – Всего восемнадцать человек.

В глаза сразу бросились стены, обклеенные белыми нотами. Подойдя ближе, Александр заметил, что они выложены из обрезков туалетной бумаги, но не понимал, каким образом они держатся на стене.

– Меня зовут Семён, – представился хозяин. – Я был композитором и не нашёл лучшего способа сохранить хотя бы самые удачные свои мелодии, сочинённые здесь, пока они не улетучились из памяти. Туалетной бумагой вовсе не пользуюсь, подмываюсь в душе. А то, что ею обычно подтирают, послужило неплохим клеящим веществом. Когда оно подсыхает, то перестаёт издавать неприятный запах. По крайней мере, если не подходить, не трогать и не принюхиваться.

Семёну было на вид лет сорок. По крайней мере, выглядел он старше всех присутствующих. Невысокий, полноватый, с длинной рыжей бородой, которую он постоянно причёсывал вилкой, отчего она оставалась гладкой, ровной и опрятной.

– Я был классическим русским либералом: Россия – сплошное воровство и пьянство, отсталость и невежество. Народ – безликая серая масса, вечно обманутая тиранами и пресмыкающаяся перед грубой силой. Коррупцией пронизано всё сверху донизу, полицейские страшнее преступников, судьи подкуплены, уровень жизни хуже, чем в Африке, зато – православие, духовные скрепы и загнивающий Запад, который только и думает, как нас развалить и поработить.

Теперь вижу, что Россия – обыкновенная страна, не хуже и не лучше прочих. Как и любая другая, со своими особенностями, которые обусловлены её историей, географией, менталитетом народа. И, как и любая другая, с кучей проблем, которых всегда полно, но которые всегда решаемы. В чём-то, конечно, мы отстаём от крупнейших мировых держав, но невозможно всегда и во всём быть первыми. Быть вторыми или третьими, да хоть десятыми – это норма. Почему дискуссия вечно крутится только вокруг первого и последнего места? Почему мы непременно должны быть либо самыми великими, либо самыми ничтожными? И чем либералы лучше ватников, если страдают тем же подростковым максимализмом?

Взглянем правде в глаза: мы живём лучше, чем большинство населения земли, и похожи на владельца трёхкомнатной квартиры в Москве, который вдруг заметил, что у соседа – четырёхкомнатная, и орёт во всю глотку: «Стыд! Позор! Я нищеброд и ничтожество, не достоин жить, не способен обеспечить семью!» Когда мы преувеличиваем до безобразия каждый наш недостаток, раздуваем его до масштабов мировой катастрофы – мы ведь ничем не лучше ура-патриотов, которые этих недостатков не замечают и считают, будто у нас всё идеально. Мы ведь делаем, по сути, то же самое, только с обратным знаком. Как в любых спорах, демонизируем оппонентов, считаем их тупыми пропагандистами, а сами несём такую же однобокую, пристрастную чепуху.

Нас учили, что Запад – это индивидуализм, а Россия – коллективизм. Но ведь искусство всегда воспевает то, чего народу не хватает, его недостижимый идеал. Если Запад и живёт в чём-то лучше, то лишь потому, что люди там научились договариваться. Причём научились в результате долгих, кровавых, опустошительных войн между собой. А у нас каждый идиот уверен, что лучше всех знает, как лучше для всех. Но ведь это и есть свобода, её оборотная сторона!

Мы сами вечно провоцируем власть на репрессии, потому что лезем к ней не с попыткой мирного диалога, а с криками: «Ну-ка, сволочь, сейчас же делай так, как мы считаем правильным!» А когда на тебя прут с дубиной, остаётся лишь бить в ответ. Да и правители наши не из космоса прилетают, они такие же, как и мы, откуда другим-то взяться?

– Совершенно с вами согласен, – вклинился долговязый парень с огромными ручищами и глубоко посаженными глазами. – И добавил бы от себя, что индивидуализм и коллективизм, равно как новаторство и консерватизм, национализм и космополитизм – все они хороши, когда между ними царит здоровый баланс, и плохи, когда любая из этих сил выходит из-под контроля и начинает довлеть над своей вечной соперницей.

Однако баланс этот весьма хрупок и неуловим. Никогда нельзя остановиться и сказать: «Всё, я нашёл его, теперь могу почивать на лаврах». Он требует непрерывного интеллектуального усилия, чтобы вечно гнаться за ним, но никогда его не настигать. Он всегда ускользает от нас, утекает сквозь пальцы, как только нам кажется, будто мы к нему хоть на шаг приблизились.

– Вот именно, – согласился Семён. – Как и нет идеального государственного устройства, которое подошло бы всем и всегда. Общество постоянно меняется и требует поиска новых форм и принципов его организации. Жизнь слишком сложна, чтобы дать простой и однозначный ответ хоть на один вопрос. Она не позволяет ни на минуту остановиться на достигнутом и расслабиться, требует бесконечного движения: либо вперёд, либо назад. Ты либо развиваешься, либо деградируешь – третьего не дано. А развитие – это всегда разочарование, сомнение и боль.

– Постойте! – закричал вдруг из угла странноватый юноша, который выглядел моложе остальных, совсем как подросток: мелкий, тощий, с хаотично торчащими кверху светлыми кудряшками и безумными, ярко-синими, чуть косыми и очень близко посаженными глазами. – Постойте, всё это бесполезная болтовня, мы так никогда ни к чему не придём!

– Это Лаврентий, – представил его Семён. – Мой непосредственный сосед. Мы уже давно общаемся. Полагаю, сейчас он и с вами поделится своей безумной теорией.

Лаврентий вышел вперёд, словно на сцену, и заговорил – громко, экзальтированно, энергично размахивая руками:

– Вы правильно сказали: во всём должен быть баланс. И в природе всегда всё идеально уравновешено: если есть минус, то есть и такой же силы плюс. Но чем уравновесить тот всеобъемлющий, уничтожающий минус, который мы нашли здесь? Что может компенсировать всю глубину нашей ничтожности и нелепости, которая была нам явлена? Я долго думал над этим и нашёл единственное возможное решение этого уравнения, единственный логичный вывод, необходимый и неизбежный, потому что иначе всё бессмысленно: я совершенно убеждён в том, что Вселенная сотворена человеком!

– У вас проблемы с причинно-следственными связями, – засмеялась Мария. – Как же мы могли создать сами себя?

– Знаете рассказ Роберта Хайнлайна «Все мы зомби»? Там герой был сначала женщиной, а потом превратился в мужчину.

– Модная ныне повесточка? – пошутил кто-то.

– Дело не в этом, а в том, что он, уже будучи мужчиной, вернулся назад во времени и трахнул самого себя в образе женщины. В результате родился ребёнок, а потом выяснилось, что этот ребёнок – и есть наш герой! Сам себя трахнул, сам себя зачал, сам себя родил – сам себе и отец, и мать, и сын, и дочь в одном лице!

– Но ведь это фантастическая проза, – вновь возразила Мария. – И в ней тоже не всё гладко с причинно-следственными связями.

– Сто лет назад такой же фантастикой казались полёты в космос, интернет, искусственный интеллект… Конечно, не мы, а люди далёкого будущего, через сотни или даже тысячи лет развития – как технического, так и духовного – смогут научиться существовать в пяти измерениях, двигаться во времени как в пространстве! Помните финал «Интерстеллара»? Даже там герой предполагает, что всё это создали люди!

– И это тоже фантастика, – стояла на своём Мария.

– Моя главная мысль заключается в том, что если мы осознали и приняли свою ничтожность, то должны осознать и принять своё величие – столь же безграничное, сколь и ничтожность. Иначе ничто не имеет смысла! Творческий акт человека в потенциале способен творить и разрушать целые миры. В бесконечном споре о том, создал ли Бог человека или человек – Бога, неверны оба варианта: на самом деле человек – и есть Бог!

И я далеко не первый, кого посетила эта мысль. Семён, вы ведь музыкант, вспомните: к чему-то подобному подступался Скрябин – человек просвещённый и не так давно живший. А ещё раньше – Николай Фёдоров. И для них это были не какие-то абстрактные фантазии, они видели конкретные пути реализации своих грандиозных замыслов!

– В этом что-то есть, – признал Александр.

– Безусловно, – согласился Семён. – Но уже третий час ночи. Что-то мы с вами заболтались. Думаю, нам всем стоит выспаться, а наутро снова собраться и решить, что мы будем делать дальше. Способны мы создавать миры или нет – для начала нам нужно что-то кушать.

VIII

Александр и Мария лежали в обнимку на кровати, но сон почему-то не шёл к обоим.

– Меня вдохновила речь этого мальчика, – призналась она.

– Меня тоже, – улыбнулся он.

Мария встала и подошла к окну.

– Смотри, какая луна!

Он присоединился к ней и тоже поразился красоте огромной полной луны, которая горела на небе ярко, словно гигантский фонарь, и, казалось, так близко, что можно дотянуться.

– Хочу на улицу! – вдруг сказала Мария. – Первой выйду из этого дома. Впервые за год. Просто постою там и подышу свежим воздухом. Ты со мной?

– Лучше посмотрю на тебя отсюда. Хоть раз увижу человека снаружи.

Она пошла босиком, но в этой всеобъемлющей тишине он слышал шлепки её ступней сначала по лестнице, а потом и по асфальту, когда она обходила дом. Наконец её изящный вытянутый силуэт, освещённый луной, показался внизу. Она медленно попятилась до середины улицы и помахала ему рукой.

Он и сам не мог понять, почему его это так взволновало. Давно отвык от эмоций, думал, никогда больше не сможет их испытать – а тут прямо слёзы подступили к горлу. Как правило, сначала возникают эмоции, а потом уже мы придумываем причину их возникновения. Но Александр, сколько ни думал, не мог понять сам себя.

И вдруг тишину пронзил оглушительный звук – такой громкий, что чуть не лопнули барабанные перепонки. Александр уже год не слышал ничего более громкого и даже не понял, что это было. От внезапного грохота голова закружилась, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, и он растерянно закрыл их руками.

Когда сознание наконец прояснилось, он увидел, что Мария в неестественной позе лежит на земле. В свете луны разглядел дыру у неё во лбу и лужу крови под головой. Глаза были широко раскрыты, а на лице застыла безмятежная улыбка: она погибла мгновенно, не успев ничего осознать.

Александр тут же кинулся вниз, в квартиру Семёна, где уже собирались и другие жители дома, разбуженные выстрелом.

– Что произошло? – спрашивали все друг у друга, недоумённо пожимая плечами.

Александр подошёл к окну, открыл штору и указал на тело:

– Она вышла на улицу, и её застрелили!

– Значит, нам нельзя выходить? – спросил долговязый. – Получается, они следят за нами и убивают любого, кто попытается?

– Боятся, что мы их выдадим, – предположил кто-то. – Лучше будем торчать тут и медленно дохнуть от голода!

– Да нет же, смотрите внимательно! – перекричал всех Александр. – У неё дырка прямо во лбу! Она стояла лицом сюда, глядела на меня и махала мне рукой!

– Хотите сказать, стреляли отсюда, из нашего дома? – догадался Семён.

– Господа, позвольте! – вдруг подал голос экстатичный Лаврентий. – Я, кажется, понял, что случилось. Один момент…

Он спешно вышел из квартиры, забежал в свою, соседнюю, и через минуту вернулся с пистолетом, который брезгливо держал в вытянутой руке за дуло, рукояткой вперёд.

– Позвольте объяснить, это сделал… как бы не совсем я.

Александр выхватил у него пистолет и нацелил на него.

– Что вы хотите сказать, молодой человек? – спросил Семён.

– В последнее время я стал замечать кое-какие странности, – начал Лаврентий, всё так же бурно жестикулируя и словно не замечая направленный на него пистолет. – Иногда я вдруг отключаюсь, исчезаю куда-то, будто засыпаю. Целые часы, иногда дни выпадают из памяти. А потом вещи оказываются не там, где я их оставил. Думаю, это своеобразная реакция моей психики.

– У вас что, раздвоение личности?

– Полагаю, что так. И моя альтернативная личность, видимо, посчитала угрозой то, что Мария вышла на улицу. Думаю, этот другой я считает важным, чтобы мы оставались в доме.

– Откуда у тебя пистолет? – спросил Александр.

– Прихватил тайком, ещё когда ехал сюда… Вы мне верите?

– Допустим, – ответил Семён. – Но вы сами-то себя слышите? Понимаете, что всё это значит? Вы сейчас сами признали, что какую-то часть себя не можете контролировать, не отвечаете за её поступки. А значит, представляете опасность для всех нас.

– Что вы предлагаете? – спросил долговязый.

– Думаю, нам придётся его убить.

Все сперва ахнули, а потом призадумались. Александр опустил пистолет. Лаврентий был поразительно спокоен, словно говорили не о нём.

– Что вы удивляетесь? – продолжал Семён. – Мы здесь существуем в условиях борьбы за существование, в самом буквальном смысле этого слова. Сегодня он застрелил Марию, завтра убьёт кого-то ещё, любого из нас! У нас просто нет другого выхода!

– Я согласен! – вдруг воскликнул Лаврентий. – Вы совершенно правы. И я не стану противиться. Так тому и быть.

– Вы так безропотно принимаете свою участь? – удивился долговязый. – Вы осознаёте, что ваши великие идеи прямо сейчас умрут вместе с вами?

– Но ведь это закономерно! – ответил Лаврентий. – Когда человек раньше времени подбирается слишком близко к величайшим тайнам Вселенной, она умело расставляет преграды на его пути. Помните «Миллиард лет до конца света»? Поэтому Скрябин умер в сорок три года из-за долбаного прыща! Пуля – куда более быстрый и надёжный способ. По мне – лучше, чем медленная смерть от старости. Один поэт сказал: «Если вам представится возможность легко умереть – не упускайте её».

– И кто же должен привести приговор в исполнение? – спросил долговязый.

Семён повернулся к Александру:

– Пистолет в ваших руках. А убитая – ваша подруга.

Александр схватил Лаврентия за шкирку и потащил к выходу. Все вереницей потянулись за ними. Тщедушный паренёк послушно болтался в его руке, словно игрушечный. Александр притащил его к телу Марии и повернул к ней лицом. Лаврентий закрыл глаза, произнёс тихо и спокойно, как молитву:

– Если я прав – моя жизнь не кончится. Если нет – всё бессмысленно, но я уже этого не узнаю.

Это были его последние слова. Александр выстрелил ему в затылок, и Лаврентий рухнул рядом с Марией лицом вниз.

Тут дверь дома напротив тихонько открылась, и из неё боязливо выглянула милая полненькая брюнетка:

– Чё у вас тут творится? Меня не застрелите?

– В вашем доме тоже все прячутся, как и мы? – спросил Семён.

– Как и во всех этих домах, на всей улице.

– Вы уже посылали кого-то на разведку? – спросил Александр. – Знаете, что это за место? Где мы все находимся?

– А вы разве не в курсе? – удивилась девушка. – Мы на острове.

IX

Наутро была ясная, тёплая, солнечная погода, и наши герои занялись изучением острова.

Он был продолговатой формы, километров пять длиной и не больше километра шириной. Одна длинная, идеально прямая асфальтированная улица, на которой в ряд стояли по полсотни одинаковых домиков с обеих сторон, в каждом по двадцать одинаковых квартирок. За несколько следующих дней обошли все квартиры, шестьдесят из них оказались пусты – таким образом, на острове было 1940 человек.

За домами были только песок и море – солёное и прохладное даже в тёплую погоду. Среди жителей нашёлся географ, который сказал, что остров протянут с севера на юг и находится, судя по всему, где-то на севере Атлантики, в районе Англии.

На северном конце была отвесная скала метров десять высотой. На южном – здание покрупнее с какой-то техникой, проводами и трубами. Нашёлся и инженер, который пояснил, что это опреснительная установка, котельная для нагрева воды и электрический трансформатор. На крышах всех домов стояли солнечные батареи, которые, очевидно, питали весь остров. Больше ничего на острове не было, и ни с одной точки берега на горизонте не было видно никакой другой земли, только бескрайние просторы океана.

В один из дней все жители собрались в северной части острова, у скалы, сбросили с неё тела Марии и Лаврентия и стали обсуждать, как они все оказались здесь и что будут делать дальше.

Оказалось, всех привезли из Москвы примерно в одно время – около года назад. Толстяк был не единственным, кто доставлял еду, их была целая команда. Каждый, видимо, отвечал за пять соседних домов и, соответственно, сотню жителей – значит, всего их было двадцать. И все они исчезли одновременно. Выход Александра из квартиры не мог быть причиной, поскольку в других домах подобное случалось и раньше.

Провели что-то вроде голосования и выбрали главой общины Семёна, проявлявшего явные лидерские качества. Не выпуская из рук вилку, то и дело почёсывая ею бороду, он забрался на вершину скалы, словно на сцену, и сказал:

– Я как-то читал одно произведение…

– «Повелитель мух»? – иронично предположил кто-то.

– Нет, более современное. Там русские аристократы в годы революции основали тайное поселение на острове в глубине тайги, чтобы сохранить, как в ковчеге, осколок императорской России. У нас с вами получается нечто похожее. Мы совершенно изолированы от внешнего мира – от всех его привычных благ и комфорта, но также и от его язв и пороков. Мы все пережили особенный опыт, который делает нас особенными людьми. И здесь, на этом острове, мы сами себе хозяева и сами определяем, какой будет наша жизнь.

Давайте попробуем сделать всё, что в наших силах, чтобы она была хоть в чём-то лучше нашей прежней жизни в мегаполисе. Чтобы никто больше не погиб и смерть этих двоих не оказалась напрасной. Постараемся не истратить впустую этот уникальный исторический шанс, чтобы результат стоил всех наших усилий и страданий.

Сейчас наша главная, первостепенная задача – выжить здесь и не умереть с голоду. Уверен, из двух тысяч представителей столичной интеллигенции найдётся хоть кто-то, кто придумает, как нам прокормиться. У кого есть идеи, самое время их высказать.

– Нужно использовать пустующие квартиры, – предложил кто-то. – Разобрать кровати и прочую мебель. Я мог бы изготовить удочки, чтобы ловить рыбу. В этих местах её должно быть много, она свободно плодится и не привыкла к тому, что люди могут за ней охотиться.

– А я мог бы сделать силки для птиц, – предложил другой. – Чайки хоть изредка должны залетать сюда. Говорят, мясо у них жёсткое и противное на вкус и запах, но выбирать не приходится.

– Остров почти весь на песке, – сказал третий. – Однако здесь, возле обрыва, есть небольшой участок почвы. У меня осталась картошка, и я мог бы попробовать посадить её. Говорят, в одном фильме она даже на Марсе выросла.

– Может, у кого-то есть мысли, как нам отсюда выбраться? – спросил кто-то. – Нет ли среди нас пловцов?

– Не советую, – ответил какой-то парень и приподнял майку. На его животе и спине виднелись ожоги. – Метрах в десяти от берега кишат медузы. Их столько, что не протиснешься.

– Можно было бы сделать лодки, – сказал ещё один. – Но в какую сторону плыть? Мы не знаем, где ближайшая земля. И она может быть в десятках, а то и в сотнях километров. Океан непредсказуемо переменчив, в любую минуту начнётся шторм – и обычная лодка не выдержит.

– Думаю, пока нет смысла кому-то из нас рисковать жизнью, – подытожил Семён. – Для начала попробуем обустроить наш быт на острове. Посмотрим, что из этого выйдет.

– И всё же нам следует как-то привлечь внимание к себе, – возразила одна девушка. – Возьмём простыни из пустующих квартир и сделаем из них огромные буквы SOS. Разместим на крышах трёх соседних домов, прямо на солнечных батареях. Может, кто-то увидит с пролетающего самолёта или даже со спутника.

– Хорошая идея, – согласился Семён. – А ещё предлагаю поставить часовых на четырёх углах острова и караулить проплывающие корабли. Заметите кого-то в океане – разжигайте костры и начинайте размахивать хотя бы той же простынёй. Если нас и не вывезут с острова, пусть хотя бы доставят припасов.

– Я готов! – сразу же вызвался Александр.

– Прекрасно. Северо-восточный край острова – ваш.

Как только разломали кровать в одной из пустующих квартир, Александру выдали простыню, несколько досок и зажигалку, которую кто-то смог прихватить с собой из Москвы. Он как следует выспался и утром следующего дня уже сидел на своём посту.

Океан был на удивление кроток и безмятежен. Солнце скрылось за облаками, чему Александр был только рад, поскольку оно горячо обжигало голову. Дул приятный прохладный ветерок. Волны тихо шелестели под ногами. Кругом царила первозданная тишина и покой. Он уже и забыл про пистолет, который так и торчал у него из-за пояса. Сидел в позе лотоса на песке, завернувшись в простыню, и думал о Марии.

Он не мог определить свои чувства к ней привычными словами, классифицировать как симпатию, страсть или влюблённость. Пережитый опыт навсегда изменил характер всего, что он испытывал. Однако он скучал по ней, желал её возвращения и сожалел о её глупой и нелепой гибели. Ему неприятна была мысль, что где-то тут, совсем рядом, плавает её бездыханное тело, поедаемое рыбами. У неё даже не будет могилы, и ни одной даже самой мелкой её частички не останется нигде, кроме как в его памяти. Разве что те прекрасные картины на стенах…

У него не было с собой еды и воды, но он не чувствовал голода и жажды. Весь день просидел так в одиночестве, почти без движения, непрерывно глядя в бесконечную водную гладь и размышляя обо всём пережитом за последние дни. Почти не смотрел по сторонам, поскольку не надеялся увидеть корабль и совсем этого не хотел.

Однако к вечеру, уже на закате, он вдруг заметил подплывающую к берегу моторную лодку. В ней сидел молодой красавец-богатырь, двухметровый, стройный, мускулистый брюнет.

Это был мой внук – Леонтий Трепалов.

X

Почему из всех 1940 жителей острова я выбрал главным героем именно Александра? Если этот вопрос и возник у читателя, то теперь наконец всё станет ясно: именно Александру была уготована судьбоносная встреча с последним из моих немногочисленных потомков. И, едва завидев его издали, наш герой сразу понял: этот – из наших.

– Полагаю, вы и есть наш демиург? – догадался Александр, как только Леонтий ступил на берег. – Это ведь вы всё организовали? Может, расскажете?

– Долгая история.

– А мы разве куда-то торопимся?

Леонтий затащил лодку на берег, присел рядом с Александром на песок и сказал:

– Уж коль скоро вы первый, кого я тут встретил, вам и первому слушать мою исповедь. Но уж простите, начать мне придётся издалека.

Я как-то прочёл в одной книге, что близнецы, если они действительно одинаковы, никогда не могут быть точно уверены, кто из них кто. Родители хоть раз да перепутают их ещё в том возрасте, когда дети не сознают себя. А ведь достаточно засомневаться лишь раз, чтобы навсегда лишиться уверенности. Конечно, в этом никто не признается, чтобы не прослыть дурными родителями, но в реальности такое случается чаще, чем мы думаем.

У меня был брат-близнец – Савелий. Когда мы уже были школьниками и сами знали, кто из нас кто, родители постоянно нас путали, посторонние люди – тем более. Что уж говорить о тех временах, когда мы ещё ползали. Вот и получается, что никому точно неизвестно, кто из нас Леонтий, а кто – Савелий, даже нам самим. Хотя родители, разумеется, всегда это яростно отрицали.

Но мы с ним никогда не комплексовали по этому поводу. Более того, считали это нашим особым преимуществом: в каждом из нас была двойная сила, возможность жить за двоих. Зачем обоим учить все предметы и сдавать все экзамены, если можно поделить нагрузку поровну и подменять друг друга: брат сдаёт математику за себя и за меня, а я – физику за себя и за него.

Если кому-то из нас удавалось соблазнить девушку, другой обязательно хоть разок подменял его, чтобы тоже её попробовать. А если какая-то из них вдруг залетит – ни один ДНК-тест не определит, кто из нас отец, ведь ДНК у нас идентичны, а значит, ни один суд не заставит платить алименты. Так мы и жили, меняясь всеми нашими девушками, стараясь выжать максимум возможностей из нашего редкого положения, делили поровну все прелести и трудности жизни, щедро дарили друг другу свои сильные стороны и компенсировали слабые.

Было у нас и ещё одно преимущество: сказочно богатый дед, который скопил целое состояние и доживал свой век в огромной пятикомнатной квартире в сталинской высотке. Мы знали, что и квартира, и все его накопления после его смерти перейдут к нам. Поэтому могли особо не рыпаться и не планировать будущее, не думать о профессии, карьере, заработке – мы и так были обеспечены до конца жизни, и нам не нужно было ничего для этого делать. Оставалось лишь дождаться его кончины – не так уж долго, ведь он дышал на ладан, когда мы были ещё детьми.

Но всё оказалось не так-то просто. Склочный старый хрыч, который со всеми разругался, не желал никого видеть и торчал в своих хоромах в гордом одиночестве, был прочен как кремень и не торопился отправляться в мир иной. При том что водку глушил как не в себя. Вот мы с Савелием окончили школу и институт, вот нам уже за тридцатник, вот уже умерли от старости наши родители – а он всё живёт и живёт со своими миллионами, которые лежат без дела на иностранных счетах! А нам приходится батрачить где попало, лишь бы заработать на хлеб! Так и вся жизнь пройдёт, сами состаримся, пока дождёмся!

Когда старику перевалило за девяносто, мы всерьёз начали подумывать о том, чтобы его кокнуть. Савелий вычитал где-то, что нельзя судить человека, если не установлена его личность. А ведь если мы сами не скажем, кто из нас кто, нет никакой возможности это установить. Да и вряд ли до этого дело дойдёт: кому придёт в голову проводить вскрытие такого древнего старца? Кто заподозрит, что он умер не своей смертью? Однако нам так и не хватило смелости. Чем дальше, тем больше нам этого хотелось, но, с другой стороны, всё более абсурдным казалось убивать человека, который и сам со дня на день отдаст концы.

И всё-таки рано или поздно это должно было случиться, и мы дождались: не дожив всего пары месяцев до сотни, дед наконец скопытился. Мы с Савелием в радостном предвкушении готовились принять долгожданное наследство. Даже заранее уволились с работы, ехидно посмеиваясь над коллегами-нищебродами.

Но не тут-то было. После похорон нам позвонил некий нотариус и вызвал к себе в кабинет. Оказалось, дед перед смертью написал завещание, о чём никто даже не подозревал. И его последняя воля была весьма странной: он завещал всё своё состояние победителю в некоей подпольной игре, которая называлась «Одиночная камера». К тексту завещания прилагался телефон, по которому мы могли вписаться в ближайшее соревнование.

Игра проводилась на территории так называемого «Метро-2» – это станции, которые были частично или полностью построены, но по каким-то причинам не использовались. Вход туда закрыт и засекречен, но организаторы каким-то образом его обнаружили и тайком проводили свой необычный конкурс.

Суть его сводилась к следующему: на платформе стояли десять кабинок, в каждую заходил человек и должен был провести там как можно больше времени в полном одиночестве и изоляции от внешнего мира. Участники регулярно получали через окошко еду, но не имели никаких гаджетов. Выйти можно было в любой момент, но все деньги доставались тому, кто выйдет последним. На стене камеры было табло с девятью зелёными лампочками: как только кто-нибудь выходил, цвет менялся на красный.

Можете представить, как мы с Савелием поначалу к этому отнеслись: что ж тут особенного, это ж полная ерунда – просто сидеть там, ни фига не делать и жрать нахаляву, пока другим не надоест! И зачем деду понадобилось так всё усложнять, если деньги всё равно достанутся нам? Теперь я понимаю: последние годы он провёл в одиночестве и, видимо, что-то понял. Надеялся, что мы тоже что-то поймём – и его состояние не разлетится впустую, не будет растрачено на бессмысленное прожигание жизни.

В моей камере было потяжелее, чем в вашей. Она была всего три на три метра, а главное – под землёй и без окон. Там были только кровать, унитаз и мусорное ведро, из которого мусор улетал куда-то под землю. Вот кормили неплохо: каждый раз что-то новое, необычное, изысканное, словно приносили из ресторана. Свет включали и выключали по расписанию. Без него в камере стояла кромешная тьма, хоть глаз выколи. Днём, наоборот, свет был излишне ярким, глаза уставали, а куда от него деваться?

Но главное – в отличие от вас, у меня была возможность в любой момент прекратить эту жесточайшую пытку. Сам не знаю, что удерживало меня от этого шага даже после того, как деньги перестали иметь для меня прежнее значение. То ли банальное упрямство, то ли ответственность перед братом, которому пришлось бы досиживать за нас обоих, то ли перед дедом, который хотел ведь нам что-то сказать таким образом. Но скорее всего – и вы как никто меня поймёте – дело лишь в том, что этот опыт необъяснимо притягивал к себе, каким бы он ни был невыносимо трудным и болезненным.

Есть на эту тему хорошее стихотворение:

 
День кончился.
Лампа над головою
Горит, окружённая тьмой.
Всё тихо.
Нас в камере только двое:
Я и рассудок мой.
 

Примерно так я и чувствовал себя: будто мой рассудок отделяется от меня, живёт своей жизнью, наблюдает надо мной как бы со стороны и негодует: «Да что ж он за дебил-то такой?» А стены вокруг меня словно сжимаются и давят.

Первые лампочки стали красными уже через несколько дней. Самые стойкие продержались месяц. И вот наконец остались двое: я и кто-то ещё. Я мог лишь догадываться, что это мой брат. Если так – мы уже победили, деньги наши, можно выходить! Почему же он не выходит? А если это не он? Я понимал, насколько мучителен этот опыт, и не держал бы на него зла, если бы он сломался одним из первых. Но если и нет – он ведь тоже не уверен, что последняя зелёная лампочка на его табло – это я!

Так прошёл ещё почти год. Вы знаете, в таких условиях время бежит незаметно: оно просто перестаёт иметь значение, как и всё остальное. Однако последняя лампочка так никогда и не стала красной. В какой-то момент она просто погасла. Я даже подумал, что это какая-то поломка. Но тут дверь моей кабинки открылась, в неё вошёл человек и сказал, что я выиграл, потому что мой брат скончался.

Я вышел и заглянул в соседнюю камеру. Он сидел там как живой, просто сидел на кровати и смотрел в стену открытыми, но ничего не выражающими глазами. В какой-то момент он словно отключился: сел вот так и перестал двигаться. Умер от обезвоживания и истощения. Его мышцы одеревенели от долгого пребывания в одном положении, поэтому он даже не упал, а просто застыл, как статуя. Трудно сказать, было ли это самоубийством, хотел ли он вот так умереть или это вышло само собой. По его выражению лица даже неясно было, страдал ли он, пытался ли вырваться из плена, в который повергла его собственная психика, или ему было уже всё равно.

Как бы то ни было, я остался один с дедовским наследством, которое мне уже было не нужно. Организаторов игры скоро накрыла полиция, и они сели в тюрьму. А я видел перед собой лишь одну цель: раз уж мне досталось столько денег, я должен потратить их на то, чтобы как можно больше людей пережили похожий опыт. Думаю, дед мечтал о чём-то подобном, и я не мог найти лучшего применения его накоплениям. Я продал его квартиру и всё до копейки вложил в этот остров.

Я приобрёл его у Министерства обороны. Мы находимся посреди Атлантического океана, около пятисот километров к юго-западу от Британии. Северная половина острова, где мы с вами сейчас сидим, создана природой, южная – искусственная насыпь. В годы холодной войны здесь был секретный аэродром для дозаправки военных самолётов, чтобы они могли в случае необходимости долететь до Америки. Асфальтированная улица – это взлётно-посадочная полоса ещё тех времён.

Однако необходимости, слава Богу, так и не возникло, да и нынешние самолёты способны летать без дозаправки значительно дальше, поэтому остров стал не нужен и ещё в девяностые оказался заброшен. По документам, здесь также проводились ядерные испытания, поэтому корабли и самолёты до сих пор обходят это место стороной. Оно было для меня идеально. Я нанял инженеров, чтобы они построили здесь дома, организовали питание от солнечных батарей, отопление, опреснение океанской воды.

Дальше начался отбор кандидатов. Я искал по соцсетям подходящих людей: молодых, одиноких, образованных. Затем хакеры взламывали ваши гаджеты и подменяли новостную ленту, чтобы вы думали, что государство открыло на вас охоту. Кого-то из ваших друзей или коллег в самом деле арестовывали по ложным доносам, но очень скоро отпускали. На самом деле вам ничего не грозило, но мы сделали всё, чтобы вы в это поверили.

Когда вы выпили снотворное, вам ещё дополнительно вкололи наркоз – вы и не заметили, как провели в отключке больше суток. В тридцати километрах в той стороне, откуда я приплыл, есть ещё один необитаемый остров. Вас доставляли туда на вертолёте, а затем везли сюда на моторной лодке.

Изначально вас было ровно две тысячи, но шестьдесят человек в первый же месяц покончили с собой. Они прыгали с крыши, топились в ванне, плели верёвки из простыней и вешались на крюке от люстры. Один японец меня удивил: видимо, пытался сделать себе харакири консервным ножом. Распорол живот, выпустил кишки, лежит и мучается. Боль адская, а смерть-то и не приходит. Тогда он из своих же кишок сплёл удавку и на ней повесился.

У меня было двадцать помощников – тех самых, которые вас сюда привозили, а потом еженедельно доставляли провизию. Но я был непростительно доверчив и беспечен, предоставив им доступ ко всем моим счетам. Видимо, в какой-то момент они решили сговориться и кинуть меня. Опустошили счета и исчезли со всеми деньгами. А я даже не сразу об этом узнал. Думал, вам по-прежнему регулярно привозят еду.

– Это случилось из-за того, что мы стали выходить из квартир? – спросил Александр.

– О нет, вы здесь ни при чём. Мы даже не знали, что вы покидаете свои каморки. Те камеры на стенах – муляжи. Но мои помощники, вероятно, опасались, что рано или поздно вы всё поймёте и поднимете бунт – в этом случае под ударом оказались бы они. Так что их, наверное, тоже можно понять. Однако в итоге я совершенно один, и у меня нет ни копейки. Я не в состоянии поддерживать ваше пребывание здесь. Вы просто умрёте с голоду. Я не могу взять на себя такую ответственность. Нужно как можно скорее вывезти вас отсюда и вернуть домой.

Уже светало. Леонтий встал и пошёл к домам. А в голове Александра тут же пронеслись все варианты дальнейшего развития событий. Он вдруг осознал, что в эту минуту судьба острова в его руках. От одного его решения зависит, продолжится ли жизнь общины или закончится прямо здесь и сейчас.

В первые месяцы своего заточения он многое отдал бы за возврат к прежней жизни. Но теперь, после всего, что он здесь пережил и перечувствовал – есть ли там место для него? Сможет ли он вернуться и просто жить как раньше, будто ничего не было? И неужели все его муки напрасны? А гибель Марии и Лаврентия, самоубийства шестидесяти человек – неужели всё это было зря?

А если другие не согласятся с ним? Может быть, стоит дать им выбор, позволить самим решать свою судьбу? Но ведь и у него не было выбора, а если бы был – согласился бы он лететь сюда? И разве сожалеет об этом теперь? Нет уж, настоящий выбор делает сейчас он: давать или не давать им соблазн вернуться.

Они останутся здесь и впоследствии будут ему благодарны. Прав был Семён: им выпал уникальный исторический шанс. И они просто обязаны не упустить его, обязаны жить и умереть на этом острове. Из этого должно что-то получиться, потому что, как говорил Лаврентий, иначе всё бессмысленно.

Александр достал пистолет и выстрел Леонтию в затылок. Затем прострелил днище лодки, затащил туда тело, завёл мотор и запустил лодку в свободное плавание. Постоял пару минут, глядя, как она постепенно исчезает за горизонтом, и пошёл домой – в свой единственный дом, ибо другого уже не будет.

Теперь только он знал всю правду об этом острове. И только он знал, куда нужно плыть, чтобы с него выбраться.

Но он никогда и никому об этом не скажет.

Эпилог

У каждого мертвеца есть особый праздник, почти как ваш день рождения. Мы называем его День соответствия. Это когда срок загробной жизни совпадает со сроком земной. Иначе говоря, мёртв ровно столько же, сколько был жив.

У кого-то он, ясное дело, бывает чаще, у кого-то – реже, это уж кому как повезло. Например, мои внуки уже отпраздновали его по два раза. Мне же пришлось ждать особенно долго. Но вот наконец и мой День соответствия наступил.

Да, прошло уже почти сто лет – а те люди всё ещё там. Разумеется, уже не те самые люди, а их дети и внуки, которые вовсе не знают жизни за пределами острова. Их мир, как у героя «Легенды о пианисте», узок и ограничен – и в этом их счастье, которое они едва ли сами осознают.

Не знаю, что их ожидает в дальнейшем. Может быть, они всё-таки вымрут – и следующее поколение станет последним. Может быть, кто-то их обнаружит. Или они сами найдут способ покинуть остров. Может быть, увидев другой мир, они ужаснутся – и предпочтут вернуться в свой. А может, никакого другого мира уже нет – и они последние люди на Земле.

В общем, не знаю, что будет дальше. Если честно, и знать не хочу, потому что я давно мёртв и мне всё равно. А что знаю – того не скажу, потому что вам, живым, этого знать не положено.

26 июля – 1 августа 2026

Полутьма

эксцентрический рассказ