Читать книгу: «Гений романтизма. 220 лет Александру Дюма»

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Уважаемые читатели!

С радостью представляем вам сборник современных произведений, посвященный 220-летию знаменитого французского писателя Александра Дюма. Мы не могли обойти вниманием такую важную литературную дату хотя бы потому, что автор более 500 томов уникальных произведений самых разнообразных жанров на протяжении долгих лет грезил о России и 15 июня 1858 года выехал-таки на поезде из Парижа, чтобы через несколько дней на корабле прибыть в Кронштадт и Петербург. Девять месяцев длилось путешествие Александра Дюма по «загадочной Московии». Он проехал всю центральную Россию от Санкт-Петербурга, Москвы и Нижнего Новгорода до Дербента, Баку и Тифлиса. Особенно сильное впечатление произвел на писателя Петербург. Потрясенный белыми ночами, он написал: «Я не видел ничего подобного ночам Петербурга. Да, стихи Пушкина прекрасны, но все же это – поэзия человека, а петербургские ночи – это поэзия Божества». Этот спецвыпуск альманаха – наша дань великому французу, чьи произведения в восьмидесятых годах прошлого столетия печатались в России примерно по 4 миллиона экземпляров в месяц.

Для многих поколений Дюма был олицетворением литературного гения, известного безграничным воображением и невероятной способностью создавать незабываемых персонажей и захватывающие сюжеты. Блестяще умея обрисовать целостную картину времени, о котором пишет, Дюма погружает нас в эпоху рыцарства и турниров, прекрасных дам и смелых мужчин, эпоху, в которую честь ценится прежде всего.

В этом сборнике вы найдете истории, которые не только продолжают традиции Дюма, но и демонстрируют, как его наследие продолжает жить и вдохновлять современных авторов.

Приглашаем вас отправиться в увлекательное путешествие через время и пространство с этими захватывающими историями, которые подарят незабываемые моменты приключений, романтики и драмы.

Арина Камбарова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Борис Алексеев

Москвич. Член Союза писателей России (Московская городская организация).

Лауреат Литературной премии им. Гиляровского и серебряный лауреат Международной литературной премии «Золотое перо Руси – 2016».

Дипломант литературной премии Союза писателей России «Серебряный крест» за 2018 г.

Дипломант литературного конкурса Союза писателей России «Лучшая книга года» за 2016–2018 гг.

Дипломант Национальной литературной премии им. В. Распутина за 2019 г. (шорт-лист).

В 2020 г. присвоено почетное звание «Заслуженный писатель МГО Союза писателей России», также награжден медалью МГО СПР «За мастерство и подвижничество во благо русской литературы».

Награжден двумя орденами Русской Православной Церкви.

Классное собрание

То, что произошло позавчера днем в школе дураков, не рассказать нельзя. Зря улыбаетесь. По-вашему, где дураки – там дурь и запредельная хохма? Вовсе нет. Дурак такой же человек, как тот, кто дураком себя не считает. Единственная, пожалуй, разница между ними в том, что у дурака нет задних мыслей. Вот и всё.

Как литератор, общающийся с миром в категории нон-фикшн, поясню: все, что будет сказано далее, – чистая правда. Та самая правда, о которой еще Бродский сладко пропел без музыки:

 
Не в том суть жизни, что в ней есть,
но в вере в то, что в ней должно быть.
 

Поэтому не станем ерничать над предложенной темой – школа дураков, экая невидаль! – но задумаемся, так ли она никакосова и нерентабельна с точки зрения высших человеческих ценностей.

* * *

Классное собрание в восьмом «Б» было, что называется, в разгаре. Второй час дети обсуждали предложенный советом учителей новый порядок занятий. Скажу по секрету, завуч Екатерина Олеговна сверстала школьное расписание еще неделю назад, но директор школы Петр Алексеевич постановил: обсуждать учебное новшество непременно на классных собраниях. «Задача школы, – говорил он на летучках и оперативках, – вовлекать наших особистов (так он называл детей с особой психикой) в реальную диалектику жизни. И если предложенная детям демократия – не более чем театральная постановка, что же тут плохого? Во-первых, детишки у нас дефективные и потому доверчивые ко всякому слову, а во-вторых, мы ходим в театр не за тем, чтобы примерить на себя чужую жизнь. Вот еще! Развлечься, провести время с пользой – всё. И будьте любезны!»

Собрание подходило к концу. Мария Абрамовна, классная руководительница восьмого «Б», словчила на пять с плюсом, перенаправив поток детских предложений в нужное, утвержденное Петром Алексеевичем русло. Вдруг распахнулась входная дверь, и в класс вбежали четыре человека в камуфляжной форме и с черными повязками на лицах. В руках они держали короткоствольные автоматы Калашникова.

– Школа захвачена. Всем оставаться на местах, руки за головы! – рыкнул один из ворвавшихся в класс разбойников.

Рыкнувший был до того мал и плюгав, что у детей скользнули по лицам ехидные усмешки. Ведь многие из них к пятнадцати годам были гораздо выше ростом, чем этот сморчок с автоматом. И пусть читателя не удивляют детские усмешки. Дети не испугались разбойников! Поврежденная психика оказалась свободна от страха. Чтобы бояться, надо уметь отличать добро от зла, но дети, которых собрала под крыло эта особенная школа, смотрели на мир как на источник радости и счастья. Их «дурацкие» мозги не были запрограммированы на потерю или возможную боль. Поэтому, когда разбойники потребовали от них повиновения, дети решили, что им предложена новая, неизвестная прежде игра, а направленные на них автоматы приняли за атрибут увлекательного действа. Ребята позабыли про расписание и стали наперебой проявлять себя, стараясь заслужить внимание и любовь забавных руководителей игры.

За третьей партой в левом крайнем ряду сидела Танечка Голикова. Каждый день после уроков Таня отправлялась с мамой в музыкальное училище. Скрипку она брала с собой в школу вместе с портфелем и во время занятий прятала под партой. Танечка поднялась, раскрыла футляр, поднастроила пару струн и, счастливо улыбаясь, заиграла этюд Шопена.

Главарь бандитов, да-да, тот самый коротышка-мерзавец, подскочил к девочке, вырвал из рук инструмент и разбил его об угол парты.

– Получила, гадина?! – заорал он в тряпку. – Будешь тут мусолиться!

Бандиты одобрительно хохотнули. Танечка подняла с пола разбитую скрипичную деку и… продолжая улыбаться, сказала:

– Это теперь ваше! Берите. – Она протянула мертвый инструмент главарю. – Я попрошу, и мама купит мне новую.

– Глохни, дура! – вспенился главарь.

Послышалось…

 
В свежих ранах крупинки соли.
Ночью снятся колосья ржи.
Никогда не боялась боли —
Только лжи…
 

Верочка Голикова, самая высокая девочка в классе (она сидела в среднем ряду, за последней партой), поднялась и, перехватив улыбку Тани, стала читать свое любимое стихотворение Веры Полозковой. Она читала, смотрела бандитам в глаза и как бы говорила самой себе: «Солдатикам трудно, они герои!» Думала и одновременно читала…

– Харе!

Главарь понесся к дальним партам. Подскочив к Верочке, он снова заорал:

– Харе!

Дети с поврежденной психикой мало общаются со своими сверстниками во дворах, поэтому мат, ставший в последние годы российским всевозрастным обиходом, им чужд и малопонятен. Слова главаря не произвели на девочку тягостного действия. Напротив, она подумала еще твёрже: «Как же этому солдатику плохо, на нем лица нет!»

На другом конце среднего ряда поднялся Виталик, хрупкий воспитанный мальчик, и предложил бандитам, стоявшим у классной доски, бутерброды:

– Пожалуйста!..

Каждый день бабушка Арина, собирая любимого внучка в школу, запихивала в ранец огромное количество бутербродов.

– Ба-а, з-зачем с-столько? – бубнил Виталик. – Я-аже поп-пачкаюсь!

– А я в пакетик положила, – щебетала бабушка Арина, – не съешь – раздай, другие съедят, спасибо скажут.

Разбойники переглянулись, зыркнули на главаря и приняли у Виталика бутерброды.

– Вы че, пацаны?! – заорал главарь.

Оттолкнув Верочку, он помчался к доске, на бегу протянул руку и хотел вырвать бутерброд у ближайшего подельника, но тот сблокировал его плюгавую ручонку и в свою очередь рявкнул:

– Да пошел ты! Жрать хочу!

Класс впал в недоумение. Однако уже на второй секунде слово «жрать» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Дети принялись извлекать из ранцев бутерброды, яблоки, термосы с компотом, пирожки и, повскакав с мест, наперебой угощать бандитов. При этом они смеялись и торжествовали, когда те, ухмыляясь, принимали дары и отправляли по назначению.

Вдруг главарь передернул затвор и произвел короткую очередь вверх.

– Ух ты! – воскликнули восьмиклассники, зажимая уши.

Кто-то даже крикнул: «Новый год!» А Верочка, она ведь была выше всех – будущая баскетболистка! – вдруг как-то странно осела и молча повалилась на пол.

– Вера! Верочка! – расталкивая детей и бандитов, бросилась к неподвижной девочке Мария Абрамовна.

Чувствительная женщина потеряла сознание сразу, как только бандиты ворвались в класс, но автоматная очередь внезапным образом вернула ей сознание.

– В-верочка!.. – выла Мария Абрамовна, зажимая ладонью рану на шее Веры.

Кровь сочилась между пальцев, и остановить ее не было никаких сил.

– Бинт! Бинт, сволочи! – прохрипела учительница, прижимая к себе голову Веры.

– Херня! Я те че…

Главарь не договорил. Один из бандитов обрушил на голову коротышки кулак с зажатой свинчаткой.

– Бинт! Бинт… – теряя силы, простонала Мария Абрамовна…

P. S.

На звук выстрелов прибежала охрана (как бандиты проникли в школу и почему выбрали именно восьмой «Б», так и осталось загадкой). По счастью, в медкабинете оказался дежурный врач, и Верочку спасли. Но главное: что-то еще произошло помимо случившегося, и это «что-то» неведомым образом изменило все вокруг. Бандиты добровольно сдались органам правопорядка. Мария Абрамовна долго не могла прийти в себя. На другой день она написала заявление об уходе, мотивируя свое решение словами: «Мне стыдно. Я обманула детей, не уберегла их, потому что не уберегла в себе правду». А дети… Что ж, дети не поняли, скорее почувствовали: в их детское счастье закралась потеря, и так, как раньше, уже не будет никогда. Они плакали и жалели неведомую потерю, будто самую счастливую часть прежнего счастья. Плакали и одновременно взрослели…

Гаджммурад Гасанов

Родился 1 июня 1956 г. в селении Караг Табасаранского района Республики Дагестан. Проживает в Махачкале, Республика Дагестан. Окончил филологический факультет Дагестанского государственного университета. Работал редактором, главным редактором республиканских газет.

Является автором трех сборников рассказов и повестей на табасаранском языке: «Зайнаб», «След рыси», «Петля судьбы». В 2016 г. в издательстве «Написано пером» на русском языке издал сборник рассказов и повестей «Зайнаб». В 2017 г. в издательстве «Современники и классики» вышел двухтомник «Млечный путь Зайнаб. Зарра». В том же году в «СуперИздательстве» в двух томах вышел сборник рассказов и повестей «Млечный путь Зайнаб. Шах-Зада». В 2020 г. в Интернациональном Союзе писателей опубликованы романы «Тайна Дюрка» и «Жажда Дюрка».

В Ялте на конкурсе «Ялос-2017» за книгу «Зайнаб» присуждено 3-е место в номинации «Прозаическое» с присвоением звания «Лучший писатель года». В 2020 г. стал финалистом Московской литературной премии. Романы «Тайна Дюрка» и «Жажда Дюрка» стали финалистами Международной Лондонской литературной премии (2020). В 2021 г. награжден орденом Святой Анны. В 2022 г. награжден орденом А. Невского. В 2022 г. Международной Академией наук и искусств награжден дипломом и золотой медалью А. Нобеля. Награжден почетными грамотами правительства, министерства печати и культуры Республики Дагестан, Союза журналистов России.

Является заслуженным работником культуры Республики Дагестан, членом Интернационального Союза писателей, Союза журналистов России, членом-корреспондентом Международной Академии наук и искусств.

Циклоп
Повесть

На седловине горного плато с небольшой поляной, высящегося за мечетью, тысячелетний дуб доживает свой век. Он, как страж, стоит на отшибе, поодаль от небольшого горного аула. Горное плато обрывается над узким ущельем, по которому голубой змейкой протекает река, берущая начало в верховьях Джуфдага. Ствол дуба так огромен, что, если семь взрослых мужчин обхватят его цепью, руки не сомкнутся. Огромный коренастый дуб, как дракон, покрыт многовековой чешуйчатой корой, рубцами, выступающими узлами, жилами, откуда сочится алая кровь. Эти увечья он получил за долгую, многовековую жизнь от природных стихий, рук людей. На стволе дуба, кряжистых ветках, чешуйчатых корнях, огромными удавами выступающих из земли, образовались чашеобразные выпуклости, темные ноздреватые углубления. Они делают его похожим на уродливого, но величественного великана.

Великан держится на могучих извилистых корнях-лапищах не как обычное дерево. Его искривленные, перекрученные подагрой стариковские корни, покрытые наростами, металлической чешуёй, выступают из земли на два человеческих роста и куполом соединяются. От этого купола берет начало гигантский ствол, дающий жизненные силы огромному дряхлеющему телу великана. Могучие чашеобразные корни, сплетенные между собой сложными узлами, как удавы жертву, в своих петлях держат каменную глыбу огромной величины. А из расщелины глыбы сочится родник с чистой холодной водой.

Дуб за свое многовековое существование стал свидетелем множества падений, поражений, незабываемых героических свершений здешнего племени. Нашествия иноземных полчищ, межродовые кровавые столкновения, природные катаклизмы, измены, предательства – чего только за свой век не видел дуб! На его испещренном морщинами лике кривые сабли гуннов, хазар, персов, турок, арабов, множества северных степных племен, двужильный меч Хромого Тимура, пика Батыя, пушки, пищали Надир-шаха оставляли немало кровавых отметин. Дуб за свою жизнь увидел немало кровопролитных войн, смертельные лики черной чумы, оспы, убивающих целые аулы, нескончаемые межродовые столкновения. Дуб становился свидетелем убийства отца единственным сыном, позора брата, убившего брата и разделившего с его вдовой супружеское ложе… Многое повидал старый могучий дуб, немало увечий и отметин осталось на его изрубленном, испещренном ранами теле.

На старого великана с верховий гор, низин степей не раз обрушивались грозы, метели; с прикаспийских пустынь – смерчи, шквальные ветры, которые истязали его, откалывали, срывали с него могучие ветки, сбрасывая в бездонные ущелья.

Накануне могучий дуб вновь стал свидетелем небывалого природного катаклизма в горах – с громом, молниями и градом. В ту грозу дуб был совсем измучен. Его могучее тело, казалось, как магнит к себе притягивало все молнии, обрушивающиеся с небес. Ударами молний от дуба были отсечены все сохранившиеся после предыдущих побоищ ветки. Напоследок молнии не пощадили и стержневые разветвления дуба, раскололи их, раскромсали, превратили в торчащие кровоточащие рогатины. Теперь дуб смотрелся огромным четырехпалым великаном-калекой.

Ураганный ветер, в конце осени – начале весны, как правило, бушующий на вершинах Джуфдага, методически налетал на горное плато с дубом, добивая его, срывая оставшиеся ветки, оставляя на дряхлеющем теле гноящиеся язвы.

Лютые январские морозы, летний палящий зной выжигали то, что от него осталось. Но могучие останки дуба, кровоточащие рогатины, обрубки культей, корни почему-то, наполовину отмерев, всё еще держатся, всё еще цепляются за жизнь. Старый великан наперекор судьбе все еще стоит на страже своего аула.

Со дня рождения дуба до его возмужания, физического становления, старости прошли тысячи лет. За это время в ауле сменилось не одно поколение людей, менялись времена, нравы, религии. А старый дуб, покрытый рубцами, язвами, отражая натиски огня и грома с небес, с плато грозя врагу своими огромными культями, в дряхлеющем теле все еще бережет старческий дух. Он все еще могуч и величественно стоит на макушке горы. Стоит, как страж, как Божье напоминание враждебным силам, которые на жителей аула наслали невиданные доселе беды и испытания. Величественный дуб стоит как олицетворение мужества, стойкости, как напоминание с Небес грядущим поколениям, что любое людское преступление, свершенное на этой земле, записывается Небесами и не остается без возмездия.

Старый, больной дуб – немой судья страшного преступления, свершенного в ауле странником приютившим его жителям, выкормившим, вырвавшим его из когтей смерти. Дуб остался жив как напоминание об ужасном преступлении, свершенном человеком, спасенным аулом. Дуб подобен судье судного дня.

* * *

Никто в ауле не ведает, сколько лет исполнилось старому дубу. Там его почитают праотцом, ангелом-хранителем, стражем, охраняющим их покой от напастей небес, злых козней земных и потусторонних сил, коварства людей. Дуб стоит на пороге аула, на самом видном месте, привлекая к себе взоры небесных и земных сил, жителей соседних аулов, взоры друзей, недругов. Тайну, сколько лет дуб-великан сторожит, живет, сколько времени поит жителей аула своей живой водой, струящейся из огромного брюха, откроет лишь он сам.

И сегодня жителей аула, как их древних пращуров, волновали одни заботы: о сохранности племени, пропитании, здоровье. Земледельцы в суровых условиях гор сеют и выращивают хлеб. Животноводы разводят домашний скот, доят коров, молоко перерабатывают в масло, творог, простоквашу, айран. Женщины прядут пряжу, ткут ковры, сумахи, паласы. Из года в год рождаются, взрослеют дети. Седобородые аксакалы, досказав внукам сказку о прошлом, настоящем своего племени, уходят в мир праотцов. На их место приходят сыновья, внуки, правнуки. Они взрослеют, влюбляются, женятся, выходят замуж, разводятся. Словом, жизнь в ауле течет своим чередом. Дуб, как вечный страж, стоит на своем месте. А бесконечная круговерть Вселенной, как заведено со дня сотворения мира, делает виражи в текущей, вновь рождающейся жизни.

В ауле, как было заведено веками, завещано предками, все бы шло своим чередом, не меняясь, если бы неожиданно в его привычную круговерть не вмешались инородные, колдовские силы. Они нарушили ритм жизни аула, его круговерть. И колесо времени повернулось вспять.

Аул сполз со своей вековой оси, жизнь жителей пошла под откос.

* * *

Странник третьи сутки скитался по горам. Уходил от возмездия преследующих врагов. Ночевал где попало: в пещерах, звериных норах, в подземных гротах, дуплах деревьев. Наконец ночью, озябший, обессилевший, голодный, истекающий кровью, дополз до седловины горы, над которой высится могучий дуб.

Он полз туда на журчание воды. У него было звериное чутье. Его ухо, воспаленный мозг улавливали малейшее движение вокруг: дуновенье ветра, плеск воды. Его привлекло журчание родника, доносящееся из-под корней могучего дуба. Мучила жажда. Странник приподнялся на руках, прилагая огромные усилия, из последних сил подполз к роднику.

Родник спрятан в паутине гигантских корней, которые на весу держат огромную каменную глыбу. Из ее расщелины струится вода. Еще немного усилий – и странник окажется у горнила живительной влаги. Но он ослаб, еле дышал. Кровоточащие руки подкашивались, из рук и ног уходили остатки сил. Голова, не удерживаясь, ныряла в снег. В глазах двоилось, сознание мутнело.

Воспаленные глаза странника различали слабый свет керосиновых ламп, отражающийся в стеклах окон саклей, в ледяных узорах. Усилием воли приподнял голову из снежной шубы, обращая взор туда, где теплилась жизнь. Кровоточащей щекой прижался к мерзлой земле, зовя людей. Показалось, что его крик, полный жажды жизни, отражаясь в скалах, разбудил весь аул. Но из его воспаленного горла вырвался всего лишь писк существа, из которого уходит жизнь. Уронил голову в снег. В глазах помутилось, сознание провалилось в темноту…

* * *

Мать-волчица, находясь еще далеко от родного логова, ощутила угрозу, нависшую над ее детенышами. Казалось, что ее уши улавливают в логове, на подстилке из листьев, шорохи стоп врага волчьего племени. Нос обоняет его кислые запахи. Глаза видят его еле различимый силуэт, отчего сердце в груди тревожно забилось. Заскулила, ускорила бег. И тихая лунная ночь, и лес в инее, и искрящиеся заснеженные холмы, и скалы, круто обрывающиеся в долину реки Рубас, предупреждали о беде, нависшей над ее логовом. Сердце матери трепетало, лапы подкашивались от напряжения. Ощущала холод, идущий со стороны логова с ее волчатами, вместе с запахами детенышей чуяла еле уловимый кислый запах угасающей там чужой жизни.

Волчицу затрясло. Она до предела ускорила бег. По мере приближения к логову сердце выскакивало из груди, она задыхалась. Теперь не то что сердцем, но и щетиной на загривке стала ощущать опасность, нависшую над ее сосунками. От страха за их жизнь она, задыхаясь, теряла силы, падала на подкашивающихся лапах, кувыркаясь, вставала, вновь рвалась вперед. Скользила на животе со склона, перекатывалась с боку на бок. Вставала, вновь падала, ползла на животе.

Волчица начала понимать, что так она до волчат, над которыми нависла угроза, скоро не дотянет. Тогда она отважилась на отчаянный шаг: прокатилась по узкой ложбине, проложенной с хребта к реке осенне-весенними паводками. А от подножия склона недолго добираться до логова. Она, скользя, кубарем катилась по ложбине; головой, боками больно ударялась об острые выступы. Докатилась до реки, скованной льдом. Там тоже больно ударилась головой об острый выступ камня – в голове пошли круги, в глазах потемнело. Под конец скатилась в полынью запруды. Очнулась наполовину лежащей в полынье, примерзающей шерстью ко льду. Вскочила, что есть мочи пустилась к логову.

* * *

Еще издалека ее чуткий нос уловил противные запахи незваного пришельца. Уши улавливали чужие шорохи, несущиеся со стороны логова.

Странник брел по руслу реки к подножию карниза, нависшего над логовом волчицы, куда зимой всегда падали лучи восходящего и заходящего солнца. Со стороны гор по долине реки пронесся легкий ветерок. Он донес до чуткого носа мчащейся матери запахи двуного зверя, перемешанные с запахами гноящихся ран, крови.

Волчица негодовала: «Как двуногий зверь осмелился переступить границы моих владений? Каким образом он, еле живой, дополз до этой глухомани? – Она злобно зарычала. – Что, он, кровожадный, пришел сожрать моих детенышей?!»

Тревожно приостановилась, чуткими ноздрями уткнулась в кровавые следы, оставляемые двуногим зверем на снегу. По запаху крови определила, что он ранен, еле живой. И раны гниют. Ее чувствительный нос также улавливал противный кислый запах гниющей одежды. Она чихнула, раздраженная запахами гниющей плоти.

Шерсть на загривке ощетинилась, волчица утробно зарычала. Чем ближе становилось логово, тем сильнее в ее сердце поднималась тревога за сосунков. Это придавало ей силы. Не замечая острых камней, сучков, торчащих из мерзлой земли, она понеслась к логову.

* * *

Логово располагалось в пещере под огромным карнизом, нависающим над небольшим выступом. Волчьей семье он служил и смотровой площадкой, и местом игр волчат, и местом принятия в короткие зимние дни солнечных ванн. Узкий лаз в логово находился за площадкой.

Волчица замерла, не дойдя до логова. Чуя врага, притаилась за огромным валуном, громоздившимся на берегу реки. На другом берегу, на ледяном панцире, распластался человек в кровоточащих ранах, ссадинах. Волчица присела, готовясь к молниеносной атаке. Распласталась на земле, хрустя панцирем льда, тугими связками ног и спинными позвонками. Приподнялась на передних лапах, распрямляя позвоночник. Утробно зарычала, предвещая прыжок. Двуногий зверь, лежащий на снегу, не среагировал на предостерегающий рык, не зашевелился.

Волчица озадаченно застыла. Слышала, как он прерывисто дышит воспаленными легкими, постанывает. Из его ран на лед сочилась кровь с гноем. Из него медленно уходила жизнь. Озабоченная судьбой волчат, мать, потеряв интерес к умирающему двуногому зверю, заторопилась в логово.

Пересекла речку, скованную льдом, бросилась к детенышам. Не останавливаясь на входной площадке, влетела в логово.

Ее детеныши, чувствуя вражеский дух, забились в угол. Но, почуяв мать, сосунки один за другим с визгом бросились ей навстречу. Каждый из них норовил первым лизнуть ее, тыкая мордочкой в грудь, требуя молока. Мать, довольно урча, тянулась к каждому волчонку, облизывая мордочку и под хвостом. Волчата со всех сторон обступали маму. Между ними, чтобы первым лизнуть ее, первым пихнуться в набухшие от молока сосцы, пошла схватка. Наиболее назойливых драчунов передними лапами отпихивала от себя. Волчата, не обращая внимания на шлепки матери, дерясь за каждый сосок, поднимая щенячий визг, лезли под нее.

Волчица прилегла набок, приподняв заднюю лапу. Наконец каждому из волчат достался определенный сосок с вожделенным вкусным молоком, брызжущим им в пасти. Детеныши, жмурясь, жадно припали к соскам. Мать, обнимая передними лапами, вылизывала каждого волчонка. До такой степени расслабилась, что на время позабыла об умирающем человеке.

Со стороны реки до ее ушей донеслись стоны. Чувствовалась предсмертная агония, охватившая двуногого зверя. На мгновение представила себе окровавленного с головы до ног двуногого зверя, из которого уходит жизнь.

Перед ее глазами встал взрослый, годовалый волчонок, которого зимой потеряла на охоте. В долгих поисках она нашла его далеко от своего логова, но еле живого, с перебитым хребтом. А рядом с ним на снегу отпечатались мерзкие следы от сапог двуногого зверя. Она с дрожью вспоминала, как тогда завывала над телом умирающего детеныша. Жалобно скуля, легла рядом с волчонком, облизывая его, подталкивая к соскам. Умирающего волчонка в зубах принесла в свое логово. Не отходила, охраняя его покой. Отлучалась только для того, чтобы поохотиться и запастись для него парным мясом. Волчонок к еде не притрагивался. Ударом кованого сапога у него была сломана и челюсть. Так умер ее старший детеныш: в муках, на глазах страдающей матери. Неутешная волчица долго оплакивала его.

После того случая она на всю жизнь возненавидела двуногого зверя.

Но сегодня столкнулась совсем с другим двуногим зверем. На берегу лежит не человек с ружьем, а немощный, умирающий от ран, нанесенных другим двуногим зверем. Такой он жалкий, беззащитный, лежит, угасая, на снегу, как ее старший детеныш лежал с перебитым позвоночником. Мать на секунду зажмурила глаза, представляя, как старший волчонок вместе с месячными сосунками присасывается к ее груди. Почувствовала касание его холодного рта к своей груди, легкое покалывание в одном из сосков. Призывно завыла.

Со стороны речки двуногий зверь ответно заскулил так, что волчица не выдержала сердечного напряжения. Вскочила, зарычала на волчат, чтобы они за ней не последовали. Выбежала на смотровую площадку. Оттуда стала наблюдать за человеком, все еще лежащим у речки в луже гниющей мерзлой крови. Спустилась поближе к двуногому зверю, в котором все еще тлела жизнь. Подошла сзади. Человек не отреагировал на ее появление.

Осторожно, делая круги, приближалась к нему. Остановилась в шаге. Потянулась мордой, шершавым языком лизнула щеку. Двуногий зверь подал признаки жизни. Он был большой, беззащитный. Озадаченно замерла. Если затащить к себе в логово, не навредит ли он детенышам? Здесь вскоре умрет. Материнская забота взяла верх над тревогой. Зубами вцепилась в рукав бешмета и, делая неимоверные усилия, потащила. Ей пришлось приложить невероятные усилия, потратить уйму времени, чтобы затащить несчастного двуного зверя в логово.

Волчата, испугавшись двуногого зверя, забились в угол, скуля, удивленно изучая его немигающими глазами. Они никогда не видели такого существа. Но природный инстинкт подсказывал, что он – их извечный враг и его надо остерегаться. Но, видя, как к двуногому зверю относится мать, наиболее смелые волчата поползли к нему. Встали, прижимаясь к матери. Не знали, то ли огрызаться на него, то ли держаться за ней. Поощряемые матерью, они подползали к нему.

* * *

Странный зверь стал членом семьи волчицы. Спустя пару суток волчата ложились рядом с ним, как мать, вылизывали его раны.

Двуногий зверь в волчьем логове все еще не приходил в себя. Страшные кровоточащие раны еще не затянулись. К тому же он сильно простудился – слышался хрип в легких. Временами стонал, вздрагивал, съеживался, отбиваясь руками от чьих-то ударов. Волчица понимала: чтобы выжить, приемышу нужно жирное парное мясо. Не переставая вылизывала его раны. Когда у двуного зверя начинался озноб, всем телом прижималась к нему.

Через пару дней глубокие раны двуногого зверя перестали кровоточить. Гнойники покрылись корками, ссадины местами порозовели. Волчица чуяла: ее приемыш возвращается к жизни. Он, временами вздрагивая, вскакивал с места, ничего не понимая, дико озирался по сторонам, руками, ногами отталкивал льнущих к нему волчат. Когда прояснялось сознание, видел, что находится в пещере, в окружении волчат и их матери. Не понимал, как он здесь оказался. Почему волчица, вместо того чтобы растерзать, вылизывает его раны, греет своим телом? Еще сложнее было понять, как она поит его своей грудью вместе с волчатами.

Волчица, когда приемыш приходил в себя, прежде чем накормить своих волчат, ложилась перед его лицом, грудью прижималась к его губам. Он, сопя носом, прикладывался то к одному соску, то к другому. Она ощущала, как его ищущие горячие губы жадно присасываются к ее соскам, как он с упоением сосет один сосок за другим.

Двуногий зверь изо дня в день крепчал, набирался сил. Волчица, успокоившись, ненадолго отправлялась на охоту. Прибегала она вскоре, отягощенная волчьей недоверчивостью.

Странник приходил в себя. Освоился в волчьем логове. Вставал на четвереньки, иногда включался в игру с волчатами. Жил вместе с волчатами, с ними ложился, с ними вставал. Теперь, питаясь молоком, еще кормился и мясом, отрыгнутым перед ним волчицей. Засыпал, как волчата, прижавшись к волчице, чмокая губами, вздрагивая во сне, чесал бока задними ногами, скуля и визжа.

* * *

Так проходили дни и ночи. Волчица оставляла логово только для того, чтобы отправиться на охоту. Задавив дичь, наедалась досыта. Прибегала в логово, перед детенышами и двуногим приемышем отрыгивала полупереваренное мясо.

Двуногий приемыш научился первым встречать мать. Визжа, огрызаясь на волчат, отталкивая их локтями, ногами, первым кидался на куски мяса, пахнущие паром. Набивал желудок до отвала. Убегал в одну из расщелин в логове, встав спиной, отрыгивал лишнее. Свой запас сверху накрывал плоским камнем. Когда все волчата, обступив мать, предавались отдыху, тенью прятался, доедал.

Воспаленная голова волчьего приемыша все еще давала сбои. До конца не воспринимал, где находится, не помнил, что с ними случилось. Не помнил, как попал в волчью семью, кем является, почему волчица его кормит своей грудью, отрыгивая, вместе со своими сосунками подкармливает переваренным в желудке мясом. Терял ориентиры во времени, в пространстве.

Время шло, двуногий приемыш набирался сил. Он, привыкая к повадкам кормящей матери, научился подлизываться к ней; в своем развитии во многом обходил волчат. Блаженно жмурил глаза, когда волчица вылизывала его раны. Видел, как они рубцуются, как затягиваются ссадины. Чувствовал, как волчий язык и волчья слюна вытягивают из его тела боль.

Когда двуногого приемыша в непогоду знобило, волчица, прижимаясь всем телом, согревала его. Передними лапами обнимая, облизывала его лицо, больные, гноящиеся раны.

Со временем двуногий зверь окреп настолько, что, когда волчица покидала логово, на четвереньках передвигался по нему, гонялся за волчатами, хватая их за хвосты. Часто на четвереньках выходил на площадку перед логовом, долго тренировался. Иногда волчица, приходя с охоты, ощущала: человеческий приемыш настолько окреп, что можно перестать бояться за его жизнь.

Кормящая мать-волчица по природе своей – очень осторожное, подозрительное животное. Она порой не доверяет своих детенышей даже их отцу. Но за короткое время человеческий приемыш так вошел в доверие матери, что, отправляясь на охоту, оставляла своих волчат сутками на его попечение. Новый член семьи глубоко вошел в сердце матери. Так сильно привязалась к нему, что удивлялась, где до сих пор он пропадал. Она чуяла: человеческий приемыш по духу, воспитанию становится волком, членом ее семьи.

* * *

Неглубокие раны на теле человеческого приемыша заживали. Местами затягивались розовой кожей, местами коркой. Но незаживающими осталось несколько глубоких ран. Из них сочилась кровь с гноем. Они невыносимо чесались. Волчица вылизывала их, обильно смазывая слюной. От волчьей слюны зуд временно прекращался.

В семье волчицы человеческий приемыш стал чувствовать себя своим. Он так привык к заботе волчицы, кормлению грудью вместе с волчатами, к принятию отрыгиваемого из желудка полупереваренного мяса, что временами ее заботу воспринимал как заботу родной матери, как само собой разумеющееся отношение.

Разум окреп. С восстановлением разума к нему приходило понимание, что в волчьей семье он временно. Скоро наступит день, когда придется логово покинуть. Временами, особенно в полнолуние, разум его начинал возмущаться, мутиться. В таких ситуациях он видел себя волком, рожденным волчицей. В его расстроенном сознании происходило столкновение интересов: инстинкта самосохранения разумного человека и кровожадного волка. Начинал путать, кем родился: волком или человеком. Если человеком, тогда почему он живет в волчьей семье? Если родился волком, почему он отличается от волчат? Временами тосковал по людям, жилищу, горящему очагу, горячей еде, приготовленной руками людей.

Порой в его сознании оживали картины из далекой прошлой жизни, связанные с волчьим племенем. Ему казалось, что он выходец из племени волков-оборотней. Случайно затерялся в сообществе двуногих зверей. Но мать-волчица нашла, вернула его в свое лоно, к родовым корням. Смутно осознавал, что до его рождения, даже до рождения его отца, деда, прадеда судьба его племени, его судьба были переплетены с судьбой племени волков. Ему кто-то сверху методично внушал, что его судьба давно была предопределена.

Первые дни, находясь в волчьем логове, ужасался, что с охоты вернется хозяин, нападет на него, разорвет на куски. С площадки в логово занес заостренные камни. Разложил их так, чтобы в случае опасности находились под рукой. По ночам старался не уснуть, чтобы хозяин стаи не застиг его врасплох. Если у входа в логово шелохнется куст, зашуршит трава, замирал, сжимая в руке подручное оружие.

Но хозяин волчьей стаи почему-то в логово не возвращался. Наблюдая за поведением волчицы, ее реакцией на внешние шорохи, за внутрисемейными отношениями, человеческий приемыш приходил к заключению, что волчица с детенышами живет одна, без главаря стаи. Тогда успокоенно решил, что вожак или покинул свою семью, или погиб на охоте, в столкновении с другой волчьей стаей. Иначе не может быть, чтобы хозяин неделями не возвращался в семью.

Он так сильно сроднился с семьей волчицы, что считал себя старшим волчонком, рожденным этой заботливой волчицей. Хотя сердце смутно подсказывало, что вскоре ему волчье логово придется оставить.

Приемыш по вечерам больше всего любил участвовать в семейных песнях-хороводах. Семья становилась перед логовом полукругом. Посредине, приподняв морду, сидела мать, по бокам – сосунки, замыкали края волк-приемыш и самый крупный волчонок из выводка. Мать, когда всходила луна, зачинала заунывную, душераздирающую песню. К ее вою присоединялся сначала один волчонок, потом второй, третий… Двуногий зверь тоже присоединялся к семейному хору. Становился на четвереньки, задирал голову, губы вытягивал трубочкой, завороженно глядя на луну, через нос со свистом втягивая воздух, громогласно подвывал. Сначала выл из глубины души, самозабвенно. Затем переходил на низкие, мужские, хриплые тона. И до такой степени вживался в роль волка, что забывал о своем человеческом происхождении. В минуты перевоплощения, ощущая себя полноценным волком, желал стать защитником хозяйки, стаи. Эти мгновения в его волчьей жизни были самыми трогательными. Выли волки до тех пор, пока за облаками, за вершиной горы не скроется луна. Затем волчица, оставив волчат, уходила на охоту.

* * *

Волчата росли не по дням, а по часам. С взрослением все больше требовали парного мяса. С некоторых пор мать каждый вечер отправлялась на охоту. Страшим по логову, нянькой за детенышами оставляла человеческого приемыша. К нему возвращались силы, хотя на теле оставались еще глубокие, сочащиеся гноем раны. Вместе со здоровьем приходил и волчий аппетит, возвращалась былая уверенность в своих силах. В логове с волчатами часто затевал прятки, придумывал разные игры. Самый сильный, ловкий и на двух ногах, он легко побеждал всех. Днем игры с волчатами переносил на площадку. Там бегали наперегонки, дрались, визжали, кусались.

А когда мать возвращалась с добычей, человеческий приемыш первым выскакивал встречать на площадку. По-щенячьи визжа, облизывая морду, требовал свою долю. Проглотив мясо, отпихивая волчат, с ними требовал еще и еще. Тех волчат, которые огрызались на него, показывая клыки, орудуя руками и ногами, раскидывал.

Человеческий приемыш осознал свое преимущество в логове перед волчатами. Одной рукой у матери из пасти выхватывал кусок, прятал за спину, другую ладонь подставлял под ее пасть. Выхватив дымящийся полупереваренный кусок мяса, впихивал себе в пасть, успевая подхватывать третий. С этим куском выбегал из толчеи волчат. Удалялся от привязавшихся к нему волчат, рыча, кусаясь, отталкивая их кулаками, ногами. Если волчата делались очень назойливыми, человеческий приемыш становился на задние лапы. Выбегал на площадку, забивался в уголок, отгораживаясь руками, отпугивая их рыком. Те, плаксиво скуля, отступали, а он жадно вгрызался зубами в дурманящее мясо.

Вскоре подросшие волчата перестали сосать материнскую грудь – полностью перешли на мясо. Теперь мать с охоты тушу задавленного зверя целиком приносила в логово. Этого возвращения волчицы человеческий приемыш дожидался нетерпеливее всех.

Волчицу он встречал далеко от логова. Скуля, ластясь к ней, сопровождал до площадки. Как только мать подбрасывала тушу животного к ногам детенышей, приемыш первым набрасывался на нее. Хватал тушу, приподнимал до уровня рта и вгрызался в самые нежные части тела, что не могли себе позволить остальные члены семьи. Видя свое преимущество, он рвал мясо руками, зубами, обмазывая лицо, руки, грудь кровью. Волчат, огрызаясь, руками, ногами отпихивал от себя, вырывая из пастей самые лакомые куски. Глотая нежные куски парного мяса, смоченные густой кровью, довольно урчал.

Каждый раз, когда волчица возвращалась с охоты с добычей, он так много ел мяса, что его набитый живот, как бурдюк, свисал до пола. В условиях выживания человеческий приемыш оказался умнее, хитрее волчат. Со временем он научился наиболее увесистые куски прятать в разных местах, делать заначки за пределами логова. А в следующий вечер, когда волчица уходила на очередную охоту, а волчата засыпали, приемыш выходил из логова и доедал припрятанное мясо.

Так жила волчья семья: в поисках пропитания, на грани риска, выживая в бесконечных опасностях.

Случались ссоры, драки в семье, в которых из братьев и сестер всегда победителем выходил человеческий приемыш. В сварах от человеческого приемыша, порой пользующегося преимуществом четырех конечностей, преимуществом силы, волчатам больно доставалось. Тогда ему попадало и от матери. Перед матерью он обиженно закатывал истеричные сцены: плакал, визжал, кулаком бил себя в грудь, прятался в темных углах логова, за его пределами. Когда мать отходила от гнева, человеческий приемыш на четвереньках подобострастно подползал к ней, языком облизывая лапы, живот. Если волчица не отталкивала, тогда начинал смелеть. Жмуря глаза, утробно урча, начинал облизывать ей морду. Это означало, что мать его простила. Затем весь день проводил с братьями и сестрами, лежа под боком матери.

На человеческом приемыше изо дня в день затягивались раны. Он крепнул. А когда волчица отправлялась на охоту, часто уходил за пределы логова, изучая местность, высматривая вероятные места для отступления, выискивая тропы, по которым сбежит к жилищам людей.

Чем дольше жил с волками человеческий приемыш, тем больше понимал, что здесь надолго оставаться нельзя. Не оттого, что он одичавший человек, а оттого, что с волками ему долго жить небезопасно. У него должна быть своя человеческая семья, свое логово, своя добыча с охоты. Ими он будет делиться со своей будущей спутницей жизни и детенышами, которых она ему родит.

* * *

Волчий ум не запрограммирован природой на предательство в семье. Мать в своей любви от родных детенышей не отделяла человеческого приемыша, которого выходила, выкормила, возвратила к жизни. Она каждый вечер отправлялась на охоту, уверенная в том, что волчат оставляет с надежным защитником. Волчица – единственная добытчица в семье. Без охоты они будут голодать.

Волчица жила, живет по законам волчьего племени, усвоенным тысячелетиями. Она по опыту жизни знает одно: охота главы семьи – это главная забота о семье. Удачная охота – это парное мясо, много жирного молока в ее вымени. Наконец, это достаток, уверенность в жизни для ее детенышей. Чем больше вырастали ее волчата, тем больше требовали мяса.

С некоторых пор человеческий приемыш, как только волчица отправлялась на охоту, стал уходить в лес. Изучал всю окрестность, тропы, дороги, ведущие к населенным пунктам людей. Подготавливал безопасный маршрут побега. По этому маршруту в дуплах деревьев, в пещерах, в подземных гротах накапливал запасы пищи, прятал рогатины, дубины.

На случай если во время его побега волчица вдруг решит преследовать, запоминал безопасные места, где устроит засаду, даже убьет ее.

Этот странник в уме составлял график: когда волчица отправляется на охоту, когда возвращается. Изучал ее охотничьи тропы, вероятные места засады. Обследовал, где люди устраивают летние стоянки с домашним скотом, где находятся зимние кочевые станы.

Накануне побега человеческого приемыша волчица долго собиралась на охоту. Будто чувствуя разлуку с ним, весь вечер вылизывала оставшиеся глубокие раны на его теле. Приемыш, пряча глаза от волчицы, ложился, подставляя матери раненые бока, живот, спину. Переворачиваясь перед ней, жмурил глаза, блаженно скулил, губами тянулся к морде, облизывая.

Волчица, уходя, на мгновение остановилась на площадке под козырьком. Человеческий приемыш с волчатами, скуля, погнались за ней, прощально облизывая ей бока, живот, ноги, морду. Человеческий приемыш знал: сегодня волчица отправляется на охоту далеко в горы, к подножиям Джуфдага, и раньше вечера следующего дня с охоты не возвратится. Пока она отсутствует, он покинет логово. Еще раз такой шанс сбежать вряд ли подвернется.

Перед побегом учел все имеющиеся возможности, даже предстоящую погоду. На ночь намечался снег. Снег заметет за ним все следы.

Достал из тайника запасы мяса, грязный, окровавленный армяк, шаровары, овечью папаху, чарыки. Оделся, обулся…

* * *

Волчата, чувствуя нервозное поведение человеческого приемыша, тоже забеспокоились: завизжали, заскулили перед ним. Человеческий детеныш, проведший с волчатами много времени, ставший им родным, покидая их, не ожидал, что будет так тяжело. Встал на четвереньки, по очереди облизывая волчат. Те в порыве нежности лезли ему на спину, скуля, влажными мордочками облизывая его лицо, руки. Он гладил их, роняя слезы. Но пора уходить.

Поднялся с пастушьей сумкой за плечом, где находились самые необходимые в походной жизни вещи. В волнении трясясь всем телом, не оглядываясь назад, на четвереньках выскользнул на площадку. Там встал в полный рост, с хрустом растягивая затекший позвоночник. Размял мышцы ног, рук. Смачно высморкался. Через емкие ноздри несколько раз с шумом вдохнул и выдохнул. За долгое пребывание на четвереньках в логове мышцы спины, ног, рук сильно ослабли. От предвкушения предстоящей свободы слегка кружилась голова, учащенно билось сердце. Приподнял голову. Полная луна блекло светилась за вуалью снежных облаков, которые расходились по всему небосклону. Три раза подряд смачно чихнул, затем разразился нервным смехом и не мог остановиться.

Волчата, последовавшие было за ним, поджав хвосты, отбежали, озадаченно встали. Он сделал шаг, другой. Затем уверенно взял курс по руслу речки. От напряжения слегка гудела голова, в ушах звенело. Некоторое время шел не оглядываясь, не чувствуя ног. Неожиданно услышал за собой шорох мягких лап по снегу. Оглянулся, замер. За ним на некотором расстоянии, переваливаясь с боку на бок, следовали все пять волчат. Он не учел такую вероятность. Засуетился, не зная, как отогнать их. Покричал, размахивая руками, чтобы отстали. Волчата в недоумении остановились, не понимая поведение человеческого детеныша. Неуверенно присели. Плаксиво заскулили.

Беглец решил, что волчата за ним больше не последуют. Отвернулся и зашагал. Как только двинулся с места, волчата, поскуливая, побежали за ним. Стал нервничать, кидаться в них камнями. Волчата не отставали. Вся кровь отхлынула от сердца. Злость, зарождающаяся на самом дне живота, спазмами поперла в горло. Вновь угрожающе замахал руками на волчат, кричал, кидался камнями. Волчата бестолково останавливались. Как только он трогался с места, следовали за ним.

Беглец терял самообладание. Зарычал на волчат, заскрипел зубами, бросился навстречу, пиная их, отбрасывая от себя. Волчата заскулили, пугливо прижались друг к другу. Двинулся дальше. За ним последовал самый смелый, чуть отставая – и другие. Внезапно обернулся. Волчонку, попавшемуся под руку, крученым движением свернул шею. Отбросил от себя. В порыве гнева так поступил и с остальными волчатами. Злорадно хохоча, направился спешным шагом по тропе, ведущей из долины реки на гребень.

* * *

Волчица сидела в засаде, подстерегая кабаниху, которая вчера успела от нее спастись в подземном гроте. Волчица лежала недалеко от грота, за гнилым пнем, терпеливо ожидая ее выхода. По опыту знала: кабаниха проголодается, не удержится, покинет свое убежище. Дожидалась час, два, три… целый день. Кабаниха была старой, опытной, не раз повстречавшейся с волками. В своем убежище чутко прислушивалась к внешним шорохам. К утру ей показалось, что опасность миновала. Чуть высунула рыло, принюхалась. Снаружи спокойно. Неожиданно камнем вылетела из грота. Не успела сделать несколько шагов, как на нее налетела волчица, вцепилась клыками в переднюю ногу и резко потянула на себя. Нога сломалась в зубах волчицы. Кабаниха от страха и боли страшно завизжала. Забрыкалась под навалившейся на нее волчицей, крутясь, размахивая клыками, пытаясь задеть волчицу за жизненно важные органы. Но это ей не удавалось. Волчица увертывалась, успела вцепиться, перекусить кабанихе сухожилия на здоровой задней ноге. Так же поступила с другой ногой. Кабаниха была обречена. Присела на зад, защищаясь от волчицы клыками, тупым рылом.

Волчица вонзала клыки в брюхо, под лопатку. Кабаниха сопротивлялась изо всех сил. Из ран струями била кровь. Она ослабевала, но до последнего боролась за жизнь. Волчица ловким приемом подмяла под себя кабаниху, вцепилась в брюхо, терзая клыками. Кабаний визг огласил весь лес. Кабаниха слабела, завалилась набок, не переставая визжать. Глаза стекленели…

Из плоти еще живой кабанихи волчица вырывала огромными кусками дымящееся мясо и жадно поедала. Когда большие куски застревали в горле, спускалась к ручейку, лакала воду, возвращалась, вновь принимаясь за трапезу. Так продолжалось до тех пор, пока она не съела все внутренние органы, не отъела ляжку. А остальную часть туши в том же подземном гроте, где хоронилась кабаниха, спрятала про запас.

Заботливая мать, не мешкая, заторопилась в свое логово. Ей хотелось как можно скорее добраться и накормить детенышей. Она представляла, как на террасе под козырьком ее встречает весь выводок, возглавляемый человеческим приемышем. Она шагнет на площадку, встанет перед волчатами, отрыгивая наполовину переваренные куски мяса. Когда все наедятся, умиротворенно ляжет с ними до следующего вечера. А вечером она с человеческим приемышем отправится за остальной частью тушки кабанихи.

* * *

Волчица еще издалека почуяла опасность, нависшую над ее детенышами. Сердце замерло. Ноги стали ватными. Ее словно подкосило, упала на брюхо, прислушалась. Материнское сердце не обманывало – в логове произошло что-то невероятное. Присела на зад, нервная дрожь пронеслась по загривку. Заскулила, вскочила, понеслась по хребту над рекой, перескакивая рвы, овраги. Но с набитым до отвала животом, сколько ни старалась, не могла ускорить шаг. Выбивалась из последних сил. Добежала до косогора над рекой, откуда было видно логово. Если пуститься по узкой тропе, скользящей по хребту, до речки добираться очень долго. А если съехать по крутой паводковой ложбине, за несколько минут окажется у реки. Но в этой крутой ложбине она могла покалечиться на выступах, разбиться. Перед смертельной угрозой, нависшей над семьей, этот спуск оставался единственной надеждой как можно быстрей домчаться до логова.

Рискнула. Но так отяжелела от съеденного мяса, что живот волочился по земле. Ничего не оставалось делать. Съехала на животе с косогора в желоб. Не удержалась, кубарем покатилась вниз, к речке. Особо тяжких повреждений не получила, хотя ушибла ноги, бока, голову.

Надо успеть в логово. Из пасти свисал длинный язык. С него под лапы стекали струйки слюны, валил пар, который застывал на лету. С хрипом дыша, сделала несколько судорожных глотков из реки шершавым языком, застыла, прислушиваясь. Ветер дул со стороны логова. Он доносил до нее запахи ее волчат.

Сорвалась с места, во всю прыть понеслась к ним. Преодолела последний подъем. С высоты недалеко от логова заметила на снегу своих волчат, которые на некотором расстоянии друг от друга лежали в неестественных позах. Вкладывая в ноги все силы, понеслась к ним.

То, что увидела мать, повергло ее в шок. Волчата лежали в русле реки бездыханными и со свернутыми шеями. Скуля, нюхая, обежала всех. Поддевая мордой, приподнимала то одного, то другого. Никаких признаков жизни. Жалобно заскулила. Легла перед одним из волчат, давая грудь. Волчонок не реагировал.

Мать вскочила, помчалась в логово. Там оказалось пусто – человеческого приемыша нигде не было. Волчица, жалобно скуля, обежала всю внутренность логова, террасу, окрестности. Остался только запах от него. Вновь помчалась к детенышам, бездыханно лежащим на берегу реки. Приподняв заднюю лапу, утробно подзывая, ложилась перед одним, другим, третьим волчонком… Мордой подталкивала их к набухающим от молока соскам. Никакой реакции. Заметалась вокруг них, не зная, кого кормить, кого спасать, кому жаловаться.

Вскочила, несколько сот метров бежала по тому направлению, куда спешным шагом отправился человеческий приемыш. До ее сознания дошло, кого она у себя приютила. Задрала морду, завыла так отчаянно, что от страха все живое на несколько десятков километров попряталось в норах…

А человеческий приемыш тем временем все дальше уходил от логова. Пересек границу соседнего района. К утру следующего дня дополз до неизвестного аула. Дополз до дуба, под ним лег, теряя сознание…

* * *

Группа женщин после утренней молитвы отправилась на родник за водой. Там под дубом наткнулись на бездыханно лежащее тело незнакомого мужчины.

Женщины в страхе закричали. На крики прибежал Муслим, сын дяди Курбана. Он подгонял волов, запряженных в сани, отправляясь в лес за дровами. Муслим оглядел странного мужчину. Голое его тело прикрывал лишь старый разорванный армяк. Живот, руки, босые ноги до колен и выше колен были покрыты гноящимися рубцами, язвами. От него страшно пахло псиной. Лицо, спутавшаяся борода, ноги, руки – все тело, давно не видевшее воды, были грязны. Ногти, растущие на руках, ногах, заострились, как когти хищного зверя.

Муслим приложил ухо к груди странника. Прислушался: сердце билось ровно и гулко, словно молот, ритмично опускающийся на наковальню. С помощью пожилых женщин приподнял его, уложил на сани, отвез в саклю отца.

В сакле странника отмыли, переодели, отогрели. К обеду из соседнего аула привели знахаря. Тот какой-то пахучей мазью смазал все раны, гнойники, перевязал. Курбан с сыном уложили странника на овчинный тулуп возле очага, где круглыми сутками не затухал огонь. Сверху тоже накрыли тулупом.

Больной третьи сутки спал, не приходя в себя. Хозяин все это время не покидал больного, который во сне бредил. Он часто вздрагивал, вскакивал с постели. Вел себя довольно странно. То выл по-волчьи, то тявкал, как щенок, то на непонятном языке что-то бормотал. Несколько раз пытался выскочить из дома, выпрыгнуть из окна.

На четвертые сутки незнакомец очнулся. Ему дали куриного бульона. А глаза его жадно рыскали по холстяной скатерти, на которой в глиняной миске дымилась тушка курицы. Не удержался, вскочил. Рыча зверем, обеими руками вцепился в тушку. С ней, по щенячьи скуля, пошел кругами по комнате. В углу стояло веретено. Залез между стеной и веретеном. По-волчьи огрызаясь, делая угрожающие выпады на членов семьи, жадно вгрызся в тушку. За минуту управился, с хрустом кромсая кости, заглатывая все.

Из угла его глаза жадно уставились на каравай хлеба. Дядя Курбан ему передал. Рыча, клешнями вцепился в каравай, зубами вгрызаясь в него. Не прожевывая, глотал хлеб большими кусками. Быстро управился и с ним. Его глаза жадно уставились на казан с бульоном, стоящий возле очага.

Дядя Курбан перелил бульон с вареным тестом в другой казан, чтобы остыл, и передал страннику. Делая невероятные глотки, стал пожирать бульон с тестом, огрызаясь на членов семьи. Бульон стекал по его бороде, груди. Изо рта на пол ронял квадратики теста.

Покончив с этим, звериным взглядом уперся в дядю Курбана, еще что-то выпрашивая. Его не понимали, и тогда он рукой показал на кувшин. Передали кувшин с водой. Воду, делая огромные глотки, выпил до капли. Встал на четвереньки, побежал, залез под тулуп.

Члены семьи со страху еле дышали. Странник вел себя не как человек, а как дикий зверь.

К обеду пришел знахарь, перевязал раны страннику, который что-то бормотал на своем языке. Знахарь не понимал его.

* * *

Сельские аксакалы пригласили Муслима в мечеть. С ним долго говорили о страннике. Так ничего обнадеживающего от них и не услышали. Оттуда Муслим отправился на охоту. Свою жену с детьми отправил в дом отца.

Наступил вечер. За ним ночь. Дядя Курбан с хозяйкой коротали ночь в соседней комнате. В другой комнате находилась невестка с детьми. Странник как-то притих. Старик со старухой, невестка с детьми со страху не могли сомкнуть глаза. Какой там сон, когда под боком затаился то ли зверь, то ли человек!

Муслим вернулся после полуночи. Решил до утра сторожить странника, чтобы члены семьи могли отдохнуть. Утром отправился в соседний аул. Может, там о странном госте что-нибудь узнает.

Как только сын покинул саклю, хозяин с хозяйкой проснулись от воя волка, который слышался со стороны дуба. Им показалось, к этому вою то ли со двора, то ли из их сакли присоединился еще один волчий вой. Хозяин с хозяйкой с разинутыми ртами застыли в постели. Волчий вой, раздающийся с околицы аула и, вероятно, с их двора, ошеломил их. Невестка с детьми, от страха еле живые, прибежали к ним в комнату. Закрылись. Волки выли не переставая. Слышался плач детей из некоторых соседних саклей. А со стороны мечети раздались голоса встревоженных сельчан. Дядя Курбан понимал: к этому вою, которого внутри аула никогда не слышали, имеет какое-то отношение странник.

Через поверенного Муслим передал отцу, что с охотниками из соседнего аула отправляется на охоту на волчицу-оборотня, объявившуюся в их краях.

Дядю Курбана осенило: «Не этого ли странника ищет волчица-оборотень? Если вчера к вою, раздавшемуся за околицей аула, присоединился то ли дикарь, то ли зверь, находящийся у нас в сакле, значит, он с той волчицей как-то связан? Тогда охотники отправились на ее поимку?»

Хозяин с тяжелым сердцем сидел возле очага в окружении семьи. Он был вооружен кинжалом и шашкой. Свекровь с невесткой успокаивали смертельно напуганных детей, гладя по головам, целуя. Хозяин долго глядел в горящий очаг, что-то обдумывая. Встал. Обратился к хозяйке:

– Закройтесь изнутри.

Хозяйка трясущейся рукой подкрутила фитиль керосиновой лампы, вопросительно глядя ему в глаза.

– Хозяин, что ты надумал? – Встала перед ним, преграждая выход. – Ради детей, внуков прошу тебя, одумайся. Не видишь, мы находимся в смертельной опасности? Это не волк во дворе, а дикарь выл в соседней комнате! Потерпи до утра – мужчин аула позовем на помощь. Тебе, хозяин, этот вой ничего не напоминает? Умоляю, не рискуй жизнью.

– Хозяйка, в том, что говоришь, я должен убедиться. Пойду проверю, как он там… А вдруг мы ворота оставили открытыми и во двор проникла та тварь, что выла под дубом. Закройтесь изнутри. Я ненадолго.

По выражению лица хозяина женщины определили: пока для себя что-нибудь не выяснит, не отступится от задуманного. Снял с дверей запоры. Обнажив кинжал, с керосиновой лампой выскользнул в коридор.

Женщины закрылись. К дверям изнутри приставили еще какие-то тяжелые предметы.

Хозяин долго возился в коридоре, не возвращаясь к семье. Внуки, невестка, боясь плакать, в смертельном страхе обступили бабушку.

Хозяин застыл у дверей комнаты, где находился странник. Там могильная тишина. Хозяин приоткрыл дверь, заглянул в щелочку. Дикарь сидел на постели в позе волка, собирающегося выть. Но когда заскрипела дверь, юркнул под тулуп.

Хозяин пораженно прошептал:

– Что за чертовщина…

Тот не ответил. Хозяин что-то задумал. Вышел во двор. Из стопки строительного материала выбрал жердь нужной длины. Поднялся на второй этаж и из коридора подпер створку двери. Вновь вышел на улицу. Обошел двор, коровник, овчарню, хозяйственные строения. Вся живность жива-здорова, никаких взломов, следов пребывания посторонних лиц, волка! Он ничего не понимал. Не может же быть такое, чтобы всем членам семьи одновременно померещился вой волка, доносящийся с их двора!

Вернулся в саклю. Постучался. Хозяйка открыла двери. Присел у очага рядом с внучками, успокаивая их.

Хозяин интуитивно ощущал: опасность исходит от странника, покрытого колотыми ранами, язвами, гнойниками. Глядя в очаг, словно заговаривая пламя, спрашивал себя: «Кто этот пришелец? Где получил такие увечья? Кто его преследует? От кого он прячется? Почему до его появления под дубом не выл волк? Насколько он опасен для семьи? Как, если от него будет исходить угроза жизни, обезопасить семью?» – эти и другие вопросы не давали ему покоя.

* * *

С рассветом хозяин вновь вышел в коридор. Прислушался. В комнате странника тихо. Приоткрыл дверь, встал у порога. В это время с минарета раздался азан на утреннюю молитву. Хозяин заметил: странник, пугливо озираясь на него, затрясся в страхе. Его глаза забегали, он искал место, куда бы спрятаться.

Хозяин спросил:

– Странник, ты не собираешься молиться?

Странник тупо уставился на него. Кажется, не понял. Хозяин повторил вопрос. Никакой реакции.

– Ты же дикарь. Для тебя какой может быть утренний намаз? Ты хоть человеческую речь понимаешь?

Дикарь непонятно замычал, скользя под тулуп с головой.

– С тобой все понятно… Откуда ты взялся на нашу голову?

Сам тоже на намаз не пойдет в мечеть. Как его оставлять наедине с женщинами, детьми?

Но сначала решил зажечь огонь в очаге странника. Встав к нему лицом, опустился на колени, деревянным совком сгреб золу в сторону, подкинул стружек бересты, подул на мерцающие угли. Огонь полыхнул. Понимал: странник – его кунак. А кунак – это посланник Аллаха.

Неожиданно с северной окраины леса, который начинался за аулом, до ушей хозяина донесся волчий вой. Странник вздрогнул, пугливо свернулся под тулупом калачиком. Забыв про хозяина, юркнул головой под тулуп и жалобно по-волчьи заскулил. У хозяина от этого скулежа мороз пошел по спине. К волчьему вою, доносящемуся из леса, из-под тулупа присоединился странник.

– Что за Божье наказание! – Оголяя кинжал, отбежал к двери. – Какого же зверя я у себя приютил?!

Выбежал в коридор. Дверь снаружи подпер шестом. Забежал к членам семьи, где дочка, внучки со страху заревели. В ужасе затряслась жена. Хозяин безуспешно пытался их успокаивать. Его поразил не столько волчий вой, доносящийся из леса, сколько ответный вой, раздающийся из его сакли. Перед глазами встал взгляд странника, наполненный ужасом, вытаращенный в окно. Блики горящего огня очага, утренней зари в зрачках его мутных глаз отражались кровавыми слезами. Хозяин видел, как странник страшится волчьего воя.

Мысли хозяина работали хаотично. Он осознавал: семье лучше сидеть взаперти. А ему встать на страже той комнаты, чтобы странник не выскочил и не совершил что-то ужасное.

Обратился к хозяйке:

– Вы сидите взаперти. А я его в коридоре посторожу. Если себя поведет опасно, этим кинжалом заколю. Предупреждаю: что бы со мной ни случилось, не открывайте двери!