Читать книгу: «Досчитать до тебя»

Я

Пролог

Один, два, ттри, четтыре, пять, шесть...

Сердце слишком колотится.

Нельзя останавливаться. Нужно считать. Но цифры расползаются, не держатся друг за друга, как будто кто-то вынул нить, на которую они были нанизаны.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять...

Чужая рука хватает мой пакет, и все цифры разом вылетают из головы.

Пакет вырывается, что-то падает, рвётся — я не смотрю, я не могу смотреть.

Спина упирается во что-то — стена, кажется, стена — и я вжимаюсь в неё, будто она может стать моей.

Десять. Или одиннадцать? Я потеряла счёт.

Голоса. Один голос. Он говорит что-то — быстро, тревожно, — но слова доходят до меня с опозданием, будто через плотную ткань, будто через годы:

— Это я! Это я, это всего лишь я...

Не он. Не может быть он. Он не может быть здесь, его больше нет, его…

Руки на моих плечах. Тёплые. Дрожащие сильнее, чем мои. Кто-то очень близко, слишком близко, дыхание касается лица, и я не могу открыть глаза, потому что если открою — увижу.

Слёзы текут раньше, чем я успеваю это заметить.

Голос снова. Ближе. Мягче.

— Оля. Оля, посмотри на меня. Это я.

Я не хочу смотреть. Если посмотрю — это будет либо он, либо не он, и оба варианта одинаково невыносимы.

Что-то внутри груди сжимается так туго, что я забываю, как дышать. Воздух не идёт ни внутрь, ни наружу — просто застревает где-то на полпути.

Руки — те же самые тёплые, дрожащие руки — притягивают меня ближе. Пахнет чем-то знакомым, но не им, не тем, что я так сильно любила.

— Всё хорошо. Тебе ничего не угрожает.

Я не знаю, верю ли я.

Я знаю только одно — руки на моей спине не дрожат так, как дрожали его.

Глава 1

Восемь пятнадцать утра. Я считаю ступеньки, ведущие к школе, их сорок две, я знаю это уже три года, но пересчитываю каждый раз заново. Так спокойнее.

Прохожу мимо охранника — киваю, он кивает в ответ, не отрываясь от телефона. Второй этаж. Дверь моего класса уже близко, ещё несколько шагов.

— Оля!

Вздрагиваю. Наталья выныривает из соседнего кабинета с той энергией, которая у неё, кажется, не кончается никогда.

— Как выходные? — она поправляет стопку тетрадей под мышкой. — Что-то ты бледная сегодня.

Я улыбаюсь — привычно, быстро, надёжно, как надеваешь пальто перед выходом на мороз.

— Отлично провела. Гуляла с друзьями, прекрасный ужин вместе, ммммм, было весело.

Ложь выходит гладко. У меня много практики.

Наталья кивает, довольная ответом, и упархивает к себе — у неё свой класс, своя жизнь, в которую я не вписываюсь и не собираюсь вписываться.

Захожу в кабинет.

Тишина встречает меня — та хрупкая, короткая тишина перед звонком, когда ещё можно сделать вдох. Прижимаюсь спиной к двери, закрываю глаза.

Сердце колотится быстрее, чем должно от обычной пробежки по лестнице. Ладони липкие. Внутри всё сжимается в тугой узел, будто кто-то методично затягивает шнурок в груди — туже, ещё туже.

Один. Два. Три.

Дышу. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть — я помню это правило, кто-то когда-то мне его говорил, но сейчас не могу вспомнить, кто.

Четыре. Пять.

Узел не ослабевает, но хотя бы не затягивается сильнее. Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.

Звонок разрывает воздух, и через мгновение дверь за моей спиной распахивается — я едва успеваю отступить, — и класс наполняется голосами, смехом, топотом тридцати пар ног одновременно.

— Тихо, тихо, — говорю я, и, как ни странно, они затихают. Не сразу, но затихают.

Начинаем урок.

***

После уроков актовый зал заполняется привычным гулом — драмкружок собирается быстрее, чем обычные классы, будто дети чувствуют, что здесь можно быть громче, чем на уроках.

— Так, начинаем с разминки, — говорю, хлопнув в ладоши. — Встали в круг.

Что-то меняется во мне, стоит только оказаться в этом зале. Пропадает привычная скованность, тело двигается свободнее, голос звучит увереннее — здесь я не боюсь быть заметной, потому что здесь заметность — это часть работы, а не угроза.

— Ольга Дмитриевна, а можно я буду читать за Треплева? — тянет руку высокий и очень худой Серёжа, явно давно вынашивавший этот план.

— Сначала разминка, — отвечаю с улыбкой. — Потом распределим роли.

Провожу их через упражнения — на дыхание, на артикуляцию, на снятие зажимов. Ирония не ускользает от меня самой: учу детей избавляться от зажимов, которые сама ношу в теле каждый день, просто в других обстоятельствах.

— А теперь — этюд на эмоцию, — говорю, разбивая их на пары. — Один человек выражает страх, не говоря ни слова. Партнёр должен угадать, чего именно он боится.

Хожу между парами, наблюдаю, поправляю позы, подсказываю, где добавить деталь, где, наоборот, убрать лишнее.

Настя из пары у окна изображает страх высоты — слишком театрально, руками машет, будто отгоняет пчёл, а не боится падения.

— Стоп, — подхожу к ней. — Страх высоты — это не размах руками. Это оцепенение. Тело сжимается, а не раскрывается. Попробуй ещё раз — застынь, как будто вообще боишься пошевелиться.

Она пробует снова — уже точнее, уже ближе к настоящему.

— Вот, — киваю. — Именно так.

Что-то тёплое разливается внутри — то самое чувство, ради которого я выбрала эту профессию когда-то. Здесь, среди детей, играющих чужие страхи на сцене, мой собственный страх почему-то отступает на второй план — будто, помогая им управлять эмоциями, я на время учусь управлять и своими.

К концу репетиции все немного взмокшие, довольные, перекидываются впечатлениями, обсуждают, кто кого переиграл в этюдах.

— Всё, на сегодня хватит, — говорю, хлопая в ладоши снова. — Расходимся, до четверга.

Дети шумно собирают вещи, расходятся, перекрикиваясь в коридоре.

В зале остаётся только Дима — второгодка драмкружка, из тех детей, что задают вопросы не потому, что нужно для оценки, а потому, что действительно хотят знать.

— А что мы будем читать после каникул? — спрашивает он, складывая тетрадь в рюкзак медленнее, чем нужно, явно оттягивая момент ухода.

— Ещё не решила окончательно. Может, что-то из Чехова.

— А почему монолог из вчерашнего отрывка герой произносит именно шёпотом? Мне казалось, это должно быть громко, ведь он злится.

Хороший вопрос. Слишком хороший для конца долгого дня.

— Иногда самая сильная злость звучит тише всего, — говорю я. — Попробуй прочитать его вслух шёпотом дома. Почувствуешь разницу.

Он кивает, обдумывая, а потом снова:

— А вы правда играли в любительском театре? Мне Настя сказала, что он был организован вашими одногруппниками в университете.

Что-то сжимается внутри — не так, как утром, но похоже.

— Это было давно, — говорю я коротко.

Он хочет спросить ещё — я вижу это по тому, как приоткрывается рот, — но я смотрю на часы. Пять пятьдесят.

Внутри снова поднимается то самое тесное, торопливое чувство. Мне нужно в мое безопасное место.

— Дима, тебе пора домой, — говорю я быстрее, чем планировала. — А мне ещё нужно прочитать твоё и твоих одноклассников сочинения сегодня. Ты же хочешь получить оценку в понедельник?

Это не совсем ложь. Сочинения действительно лежат у меня в сумке. Просто я не собиралась читать их сегодня.

Он моргает, чуть теряется, но кивает и, помявшись у двери, выходит.

Я остаюсь одна.

Закрываю лицо руками и сижу так — не знаю сколько. Минуту. Может, больше.

Потом собираю вещи. Ноги уже знают дорогу лучше, чем я.

Глава 2

Улица встречает меня прохладой и шумом машин. Иду быстро — слишком быстро для обычной вечерней дороги, — считаю окна на встречных домах, двери в подъезды, горшки с цветами на подоконниках. Дыхание частое. Шепчу себе под нос: успокойся, успокойся, ещё немного.

Дом. Подъезд. Ключ в замке — руки чуть дрожат, но справляются.

Вот и всё.

Я в безопасности.

Проплываю на кухню. Погружаюсь в свои мысли.

Мне нравится смотреть на клубы сигаретного дыма. Не имея зеркала, я просто представляю, как мои губы сексуально вытягиваются вперёд, высвобождая лёгкие. Разглядываю руки. Они могли бы сняться в рекламе табака, не попав на передачу «Пусть говорят».

Затягиваюсь, вдыхаю, расслабление растекается по телу.

Сегодня был длинный день.

Мои оболтусы задают слишком много вопросов. Их увлечённость и настырность удивляет.

Не хочу, чтобы они знали, что я курю. Поэтому в конце дня ноги прибавляют скорости, перенося меня сюда.

Нет, я не устаю от них. Да, они шумные, временами ворчливые, но их глаза горят. Мне большего не надо.

Засвистел чайник. Так не хочется вставать.

Перетекаю к плите. Аромат кофе наполняет комнату.

Любимая чашка с васильками.

Кусочек сыра на тарелке.

Здесь не так много места, но мне хватает.

Нет ничего лишнего: мягкое кресло из гостиной, стол, табуретка на случай прихода гостя, плита, раковина, холодильник и кустистый фикус на окне.

Это мой маленький мир, где каждый вечер я наслаждаюсь единением с собой.

И вот как всего один звук может испортить весь настрой?

Один протяжный, противный звук дрели.

Боже.

Ощущение, как будто мне сверлят голову.

Потерплю, это же не может продолжаться долго.

Несколько минут. Вечность.

Нет, я не могу это терпеть.

Встаю, неуверенно воинственной походкой иду к двери.

Касаюсь ручки двери — и шум прекращается.

Живи.

Не знаю, кто ты, но ты испортил мне вечер.

Не включая свет, заползаю под одеяло. Сон приходит ко мне быстро. Спасибо ему.

***

Следующее утро выдалось тяжёлым. Ощущение, как будто вчера я провела бурную ночь.

На этот раз я точно знаю, кто спонсор моего «прекрасного» состояния.

Поикай хоть что ли, мой дорогой сосед.

Давно я не была так зла на кого-то.

Четверг.

Пятница.

Суббота могла бы стать спасением. Могла бы — если бы не звук дрели, который снова врывается в квартиру, на этот раз с самого утра.

Лежу под одеялом, глаза закрыты, тело ещё не готово вставать. Вздыхаю, мычу что-то нечленораздельное себе под нос и нехотя спускаю ноги на пол, продолжая лежать головой на подушке ещё пару секунд — как будто это может что-то изменить.

Звук становится громче. Настойчивее.

Хватит.

Встаю, одеваюсь быстро, почти зло, и иду к входной двери.

На лестничной площадке звук ещё отчётливее — доносится из-за соседней двери. Стучу. Раз, другой, третий — активнее, чем планировала.

Дверь открывается. На пороге — мужчина, улыбающийся, будто стук в дверь субботним утром — самая обычная вещь на свете.

— Доброе утро, — говорит он, и в его голосе ни капли раздражения, только лёгкое любопытство.

— Утром выходного дня нельзя сверлить, — говорю я, не тратя время на приветствия. — Люди отдыхают. Отсыпаются.

Он слегка приподнимает брови, будто эта мысль ему в новинку.

— А я думал, ранний подъём полезен для здоровья, — отвечает он с полуулыбкой, которая явно должна была меня развеселить.

Не развеселила.

— Скоро закончу, — добавляет он уже серьёзнее, увидев моё лицо. — Правда. Ещё пара часов, максимум.

Пара часов. Замечательно.

— Кстати, я Константин, — говорит он, будто это меняет что-то. — А вас как зовут?

Я смотрю на него — на эту дурацкую доброжелательную улыбку, на футболку в пыли от ремонта, на всю эту непрошеную открытость — и не отвечаю.

Разворачиваюсь и ухожу в свою квартиру.

За спиной слышу, как он что-то говорит, но не разбираю слов. Да и не хочу разбирать.

***

Закрываю дверь на ключ — два оборота, как всегда. Ещё не убираю руку от замка, когда с лестницы доносятся шаги и шорох чего-то громоздкого.

Оборачиваюсь — и в этот момент старый рулон ковра впечатывается мне прямо в голову.

Не больно, но неожиданно — будто получила пыльным мешком, причём в буквальном смысле: скатанный ковёр, судя по всему, много лет пролежал где-то под мебелью, и от удара в воздух поднимается облако мелкой пыли. Чихаю раз, другой, отшатнувшись назад.

— Ой! Простите, простите! — Константин суетливо перехватывает рулон, прижимая его к стене подальше от меня. — Я вас правда не заметил, честно. Выношу этот кошмар на помойку — а тут вы...

Я моргаю, отгоняя пыль от лица рукой, всё ещё немного оглушённая абсурдностью произошедшего.

— А вы умеете удивлять — смогла выдавить я, отряхивая плечо.

Он теряется на секунду — не ожидал, видимо, что я вообще заговорю, — а потом неуверенно улыбается, будто не понимая, шучу я или злюсь.

Я не даю ему шанса ответить. Молча спускаюсь по лестнице.

За спиной — тишина. Потом его голос, тихий, будто сам себе:

— Ладно...

Не оборачиваюсь.

Спускаюсь до площадки этажом ниже, останавливаюсь у окна — просто перевести дух, прежде чем идти дальше. Наверху звонит телефон.

Голос Константина — уже другой, более расслабленный, явно по телефону:

— Представляешь, я сейчас чуть соседку ковром не убил. Прямо в лицо ей въехал этим рулоном...

Смех — искренний, немного смущённый собой же, как смеются над собственной неуклюжестью.

— ...Она стоит вся в пыли, чихает, и такой взгляд на меня — как будто я это специально...

Что-то внутри сжимается — быстро, коротко, будто кто-то ущипнул. Не от злости на его слова — скорее оттого, что кто-то посторонний пересказывает момент, в котором я выгляжу растрёпанной, не собой.

Я не жду продолжения.

Поднимаюсь обратно на несколько ступеней — забыла, зачем спускалась, да и неважно теперь, — прохожу мимо него.

Он замечает меня. Улыбка на его лице гаснет на середине, сменяется чем-то похожим на смущение.

Понимает, что я слышала.

Я прохожу мимо, не глядя на него, и захожу в свою квартиру.

Дверь закрываю тише, чем обычно. Не хочу, чтобы он слышал, что мне не всё равно.

Глава 3

Воскресенье проходит на удивление тихо, я даже успеваю забыть о соседе.

Готовлю ужин. Нож ровно режет овощи — привычное, механическое движение, которое не требует мыслей.

Звонок в дверь — длинный, требовательный, будто кто-то держит палец на кнопке дольше необходимого.

Открываю, раздражённая тем, что прервали единственные свободные от тревоги полчаса за день.

На пороге — компания, человек пять, весёлая, шумная, явно уже в приподнятом настроении. Смеются чему-то своему, переговариваются между собой.

— Мы к Косте, это его... — начинает один из парней, но осекается, глядя на моё лицо.

Видимо, моё лицо говорит достаточно.

— А, это, кажется, не та дверь, — говорит он уже неуверенно, оборачиваясь на остальных.

Компания извиняется вразнобой — простите, обознались — и утекает к соседней двери. Слышу, как там открывают, радостные возгласы, объятия, чей-то смех.

Закрываю свою дверь.

Через несколько минут за стеной начинается: музыка, голоса, что-то падает, снова смех — чей-то праздник в самом разгаре.

Возвращаюсь на кухню, пытаюсь резать овощи дальше, но звук музыки проникает через стену, ровно в такт с ножом, но не в такт с моими мыслями.

Сбиваюсь. Порезала палец — несильно, но обидно.

Открываю ящик стола, роюсь среди старых квитанций и зарядок в поисках берушей. Нахожу. Вставляю дрожащими руками.

Тишина накрывает резко, неестественно — свой собственный пульс становится громче музыки за стеной.

***

Прошло два часа.

Вынимаю беруши.

Тишина.

Настоящая, без искусственной прослойки в ушах. Стою у стола на кухне, не двигаясь, просто вслушиваясь в неё.

Ужин отменился по независящим от меня обстоятельствам.

***

Утро понедельника. Спешу на работу, считаю прохожих на пути — раз, два, три, — дыхание уже сбивается, хотя я прошла всего квартал.

Заворачиваю за угол дома, и что-то тёплое врезается мне в плечо.

— А-а, чёрт... — слышу мужской голос, а в следующую секунду чувствую, как горячая жидкость растекается по рукаву, впитывается в ткань, обжигает кожу через рубашку.

Кофе. Весь кофе — на мне.

Поднимаю глаза. Конечно, это он.

Константин стоит с пустым стаканчиком в руке, вид одновременно испуганный и растерянный, будто сам не понимает, как это произошло.

— От вас одни неприятности! — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. Голос звенит, слишком громко для утренней улицы. — Теперь мне придётся идти на работу грязной, вы хоть понимаете это?

— Простите, простите, я правда не заметил вас, я спешил и... — он суетливо ищет что-то в кармане, будто салфетка сейчас что-то исправит. — Возьмите мой пиджак, пожалуйста, хотя бы прикрыть...

Он начинает стягивать пиджак с плеча, протягивает мне.

Отталкиваю его руку — резче, чем нужно.

— Не надо, — говорю, и голос уже не такой громкий, но всё ещё дрожит от злости. — Просто держитесь от меня подальше.

Разворачиваюсь и иду дальше, не оборачиваясь, чувствуя, как мокрый рукав холодит кожу с каждым шагом.

За спиной — тишина. Ни ответа, ни попытки догнать.

Что-то внутри неприятно скручивается — не облегчение, хотя должно было бы быть облегчение.

***

День тянется медленно, рукав так и остаётся слегка липким, несмотря на попытки застирать его в туалете школы холодной водой.

— Что случилось? — спрашивает Наталья, заметив пятно.

— Уличная магия, — отвечаю я. — Мужчина с кофе в руках может быть настоящим дизайнером твоей одежды. Редкий талант.

Наталья смеётся, и я вместе с ней — легче, чем следовало бы ожидать после утра. Может, потому что абсурдность ситуации, рассказанная вслух, действительно звучит смешно, если не думать о том, чьи именно это были руки.

— А хоть симпатичный этот «дизайнер»? — спрашивает она, подмигивая.

Вопрос застаёт врасплох. Я никогда не задумывалась об этом — не позволяла себе задуматься, если быть честной хотя бы с самой собой.

— Не обратила внимания, — говорю быстро, слишком быстро.

Но пока говорю это, что-то в памяти невольно всплывает — открытое лицо, растерянная улыбка, то, как он суетился с рулоном ковра. Отгоняю мысль прежде, чем она успевает оформиться во что-то конкретное.

Дети не замечают пятна — или замечают, но благоразумно молчат. К третьему уроку я уже почти забываю про рукав, увлечённая тем, как один из шестиклассников зачитывает своё домашнее сочинение с таким видом, будто он великий писатель, что весь класс еле сдерживает смех.

К вечеру пятно почти забыто. Прихожу домой, кидаю испачканную одежду в стиральную машину, включаю её — привычный гул мотора немного успокаивает, почти как белый шум.

В дверь стучат.

Открываю — на площадке Константин, взволнованный, будто готовился к этому разговору всю дорогу домой.

— Простите, — говорит он сразу, не давая мне и слова сказать. — Я правда не хотел испортить вам утро. Совсем не хотел причинить неприятностей.

Он смотрит на меня с такой искренней виноватостью, что на секунду я почти теряюсь.

Он тянется, осторожно кладёт ладонь мне на плечо — с надеждой, будто это может что-то исправить.

Что-то внутри вспыхивает — резко, горячо, без предупреждения.

— Оставьте меня в покое! — кричу я, отступая, стряхивая его руку. — Сделайте всё, чтобы мы больше не пересекались, вы понимаете? Больше никогда!

Голос срывается на последнем слове. Лицо горит.

Он замирает, не ожидав такой реакции, что-то хочет сказать, но я не даю ему шанса.

Захлопываю дверь с такой силой, что где-то за ней звенит забытая на полке чашка.

Стою, прижавшись спиной к двери, слушая собственное дыхание.

За дверью — тишина. Потом тяжёлый вздох, едва слышный, и медленные, шаркающие шаги — не сразу, будто он какое-то время просто стоял на площадке, не решаясь уйти.

Шаги удаляются. Закрывается соседняя дверь.

Не знаю, на кого я злюсь больше — на него или на себя.

Глава 4

Сижу в кресле на кухне, книга раскрыта на середине, но я не столько читаю, сколько позволяю глазам скользить по строчкам, не вникая в смысл. После вчерашнего вечера внутри всё ещё немного шершаво, будто что-то саднит.

Щёлкает замок входной двери.

Дверь открывается, и в прихожую заходит Екатерина — с сумкой через плечо, будто заглянула на минуту, а не явилась без предупреждения.

— Катя? Что ты тут делаешь? — спрашиваю, откладывая книгу.

— Привет и тебе, — она стягивает куртку, вешает на крючок с такой уверенностью, будто делала это тысячу раз, а не впервые за долгое время переступила этот порог. — Между прочим, я тоже имею право здесь находиться. Это наследство на двоих, если ты не забыла.

Я не забыла. Просто предпочитала не вспоминать.

— К тому же, — продолжает она, проходя на кухню и оглядывая её с лёгким прищуром, будто оценивая, — после всего, что случилось, тебе не стоит оставаться одной. Лучше пожить с родной сестрой какое-то время.

Что-то во мне холодеет — медленно, будто кто-то приоткрыл окно зимой.

— Мне не нужно, чтобы кто-то за мной приглядывал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я не приглядывать, — она садится за стол, будто уже здесь живёт. — Я забочусь. Есть разница.

Молчу. Разница, может, и есть, но я её не чувствую.

— И да, — добавляет она, будто вспомнив что-то приятное, — скоро приедет Виктор. Тоже поживёт тут с нами. Тебе понравится, он забавный.

Стремительно встаю, чуть не опрокинув чашку с недопитым кофе.

— Мне нужно... — не договариваю, что именно нужно. Просто выхожу из кухни, чувствуя, как земля под ногами уже не такая твёрдая, как минуту назад.

За спиной слышу голос Екатерины, что-то говорящей — кажется, зовёт меня, — но не оборачиваюсь.

***

Забегаю в ванную, захлопываю дверь, поворачиваю кран — вода шумит, заглушая всё, включая меня саму.

Дышу быстро, слишком быстро, воздух не успевает долетать до лёгких, застревает где-то на полпути, как всегда.

Считаю. Секунды, вдохи, плитку на полу — что угодно, лишь бы зацепиться.

Не помогает.

Паника разрастается изнутри, заполняет грудь, горло, голову — быстрее, чем я успеваю с ней бороться.

Опускаюсь на пол, спиной к ванне, зажмуриваюсь, обхватив колени руками.

На секунду — вспышка. Его руки также обнимали меня. Тёплые, спокойные — такие, какими были только со мной наедине, без свидетелей, без необходимости кому-то что-то доказывать. Голос — низкий, с той характерной хрипотцой, которая появлялась по утрам. На секунду я слышу, как он произносит мое имя.

Раскачиваюсь из стороны в сторону.

— Почему ты оставил меня, — шепчу, потом громче, уже не сдерживаясь. — Я ненавижу тебя. Ненавижу тебя за то, что сделал.

Слова вырываются сами, без всякого порядка, будто копились месяцами и наконец нашли щель, через которую можно выйти.

Вода продолжает шуметь. Кто-то стучит в дверь — кажется, Екатерина, — но звук доходит до меня приглушённо, будто через толщу воды, через года.

Раскачиваюсь дальше. Считаю плитку. Дышу, как получается.

Постепенно — очень медленно — грудь немного отпускает. Достаточно, чтобы вспомнить, как встать.

***

Выхожу из ванной — лицо ещё горит, глаза, наверное, красные, но сил приводить себя в порядок не осталось.

В прихожей — голоса. Мужской, незнакомый, и радостный возглас Екатерины.

— Витя!

Слышу, как она бросается кому-то на шею, смех, звук поцелуя.

— Оля! — зовёт Екатерина, не оборачиваясь от объятий. — Иди сюда, познакомься наконец!

Захожу в прихожую машинально, будто тело двигается отдельно от меня.

Мужчина — высокий, спортивного вида, с открытым лицом — протягивает руку, начинает:

— Здравствуйте, я...

Не слышу, как он заканчивает. Прохожу мимо, не глядя, будто его вообще нет в этом пространстве.

— Оля? — окликает меня Екатерина, растерянно.

Не оборачиваюсь. Беру куртку с крючка — той самой вешалки, куда час назад Екатерина повесила свою, — и выхожу за дверь.

За спиной — тишина, потом недоумённый голос Виктора:

— Я что-то не то сказал?

Не жду ответа. Спускаюсь по лестнице, чувствуя, как холодный воздух площадки понемногу возвращает мне способность дышать нормально.

***

Лавочка у подъезда холодная — чувствую это даже через куртку. Сижу, обхватив себя руками, раскачиваясь едва заметно, просто чтобы чем-то занять тело.

Не знаю, сколько прошло времени. Достаточно, чтобы замёрзнуть. Недостаточно, чтобы захотеть вернуться.

Шаги. Знакомые уже — чуть неровные, будто человек всё ещё немного стесняется занимать пространство.

Останавливаются рядом.