Читать книгу: «ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ. Пробуждение.»

Глава 1. Запах дождя

Глава 1. Запах дождя

В тот вечер Кирилл вышел из автобуса на одну остановку раньше, чем нужно, и, признаться, сам не знал зачем. Просто в запотевшем окне мелькнул незнакомый двор, блеснул умытый дождём асфальт, и ему вдруг захотелось пройтись пешком, одному, не спеша, — так бывает, когда после длинного школьного дня голова гудит от звонков и чужих голосов, а хочется тишины.

Двери зашипели, закрылись за спиной, автобус уехал, разбрызгивая лужи, и мальчик остался один на пустой мокрой улице.

Дождь только что кончился, и мир после него сделался совсем новым, будто кто-то заботливо протёр его влажной тряпочкой. Асфальт потемнел и блестел, точно облитый лаком, и в лужах, словно в маленьких зеркальцах, дрожали перевёрнутые дома, провода и лоскутки серого неба. Мимо, шурша шинами, проехала одинокая машина, и вода за ней разошлась двумя длинными веерами. А потом снова стало тихо. Так тихо, что было слышно, как с карниза магазина срываются тяжёлые сонные капли и падают в лужу одна за другой: кап… кап… кап.

Кирилл поднял воротник, поправил рюкзак и пошёл медленно-медленно, глубоко вдыхая прохладный чистый воздух.

Они переехали в этот район совсем недавно — всего три недели назад, — и всё вокруг было ещё чужим. Другой подъезд, другой скрипучий лифт, что вздыхал между этажами, другие окна, глядящие не туда, куда он привык. Дома до сих пор стояли нераспакованные коробки, мама всё не могла найти, куда убрала половник, а папа каждый вечер что-нибудь прикручивал, привинчивал и тихонько ворчал, отыскивая отвёртку. В прежнем дворе Кирилл знал наизусть каждый кустик и каждую трещинку в асфальте, каждую скамейку и каждую собаку. А здесь пока не знал ничего — и оттого новые улицы казались ему нарисованными чьей-то незнакомой рукой, красивой, но холодной.

И всё же после дождя даже чужое становится мягче и добрее. Кирилл шёл, смотрел, как загораются в сумерках первые окна, и чувствовал, что этот вечер чем-то не похож на другие. Он и сам не смог бы объяснить чем. Просто на сердце было и грустно, и хорошо сразу, как перед началом длинной интересной сказки, которую ещё никто тебе не рассказал.

Он свернул во двор — и остановился.

Двор был почти пуст. На потемневших качелях блестели капли, песочница набухла от воды, а по краю асфальта весело бежали тонкие ручейки и с журчанием ныряли в решётку водостока. Вокруг поднимались обыкновенные многоэтажки — серые, в рядах одинаковых окон, — и в одном окошке на первом этаже уже горел жёлтый свет, тёплый, как забытый дома фонарик. У подъездов дремали машины, поблёскивая мокрыми крышами.

А в самой середине двора стояло дерево.

Не такое, как все.

Конечно, Кирилл замечал его и раньше — из окна, из машины, мельком, на бегу, когда они только привезли вещи. Но сегодня старый дуб будто сам вышел вперёд из всего двора и негромко сказал: посмотри на меня.

Он стоял на маленьком островке старой круглой брусчатки, один среди асфальта и домов. Кругом жались к колышкам тоненькие молодые деревца, подвязанные верёвочками, будто малыши, которых ещё водят за ручку. А дуб не держался ни за что и ни за кого. Ствол у него был такой широкий, что его, наверное, не обхватили бы и трое взрослых, взявшись за руки, а тёмные ветви расходились над двором, точно большие спокойные руки, давно привыкшие держать на себе целое небо. По коре зеленел мягкий мох, а корни, толстые, как удавы, кое-где приподняли брусчатку, будто дерево тихонько дышало под землёй и медленно раздвигало камни.

Кирилл смотрел на него снизу вверх, и в голове рождались странные мысли.

Ему казалось, что этот дуб старше не только двора, но и всех домов, что стояли вокруг. Что когда-то давным-давно здесь не было ничего — ни асфальта, ни окон, ни автобусной остановки, с которой он только что сошёл, — только поле, трава да ветер. А дуб уже был. Он рос себе потихоньку, встречал дожди и снега, провожал зимы и вёсны и терпеливо ждал, ждал, ждал — сам не зная чего. И когда вокруг него один за другим поднялись серые дома, дуб не испугался и не ушёл. Он просто остался стоять в середине, как остаётся посреди шумной комнаты один-единственный человек, который помнит то, чего не помнит больше никто.

Откуда пришли к нему все эти мысли, Кирилл понять не мог. Они словно прилетели вместе с влажным ветром, вместе с запахом мокрой листвы, и защекотали что-то глубоко внутри, в самой груди.

— Нравится тебе наш дедушка?

Кирилл вздрогнул и обернулся.

На скамейке у соседнего подъезда сидела пожилая женщина в тёплом платке и вязаной кофте. Он и не заметил, как она там оказалась, — так тихо она сидела, глядя на дерево, будто они со старым дубом были давние знакомые.

— Какой дедушка? — не понял Кирилл.

— Да вот он, — женщина кивнула на дуб и мягко улыбнулась. — Мы его тут все так и зовём — Дедушка. Он старше нас всех, вместе взятых. Я сюда девчонкой переехала, вот как ты сейчас, и он уже тогда был огромный. Строили дома — а его тронуть не посмели. Хотели было спилить, чтоб дорогу ровнее пустить, да так и не спилили. Говорят, ни одна пила его не взяла. Я-то думаю, просто рука ни у кого не поднялась.

Кирилл подошёл ближе и осторожно присел на край скамейки.

— А сколько ему лет? — спросил он.

— Кто ж его знает, милый, — вздохнула бабушка. — Больше, чем всем нам. Может, двести. А может, и все триста. Такие дубы, знаешь, долго живут. Дольше людей. Иной человек и родится, и вырастет, и состарится, а дерево всё стоит себе да стоит, будто время его и не берёт вовсе.

Она помолчала, поправила платок и добавила тише, словно по секрету:

— А ещё старики раньше говорили: такое дерево всё помнит. И того, кто под ним сидел сто лет назад, и того, кто заплакал под ним, и того, кто был счастлив. Оно, мол, ничего не забывает. Стоит и хранит. Только рассказать не может — деревья ведь молчат.